А цитату изъ письма Фонъ-Визина о французской сервировкѣ (изъ вышеупомянутой статьи) стоитъ привести полностью — ужъ больно хороша.

У насъ же такъ любятъ цитировать мемуары и путевыя замѣтки иноземцевъ, цѣпкихъ на описанія несовершенствъ и несуразностей русской жизни. И очень рѣдко приводятъ выдержки изъ писемъ и замѣтокъ русскихъ путешественниковъ, изумлявшихся нелѣпостямъ и несправедливостямъ жизни западноевропейской.

«Какъ скоро скажутъ, что кушанье на столѣ, то всякій мужчина возьметъ даму за руку и поведетъ къ столу. У каждаго за стуломъ стоитъ свой лакей. Буде же нѣтъ лакея, то несчастный гость хоть умри съ голоду и съ жажды. Иначе и невозможно: по здѣшнему обычаю блюдъ кругомъ не обносятъ, а надобно окинуть глазами столъ и что полюбится, того спросить чрезъ своего лакея. Передъ кувертомъ [столовымъ приборомъ] не ставятъ ни вина, ни воды, а буде захочешь пить, то всякій разъ посылай слугу своего къ буфету. Разсуди же: коли нѣтъ слуги, кому принести напиться, кому перемѣнять тарелки, кого послать спросить какого нибудь блюда? а сосѣда твоего лакей какъ ни проси, тарелки твоей не приметъ; je ne sers que mon maître. Подумай же, какая жалость: кавалеры Святаго Людовика [рыцарскій орденъ, кавалеры котораго могли быть незнатнаго происхожденія], люди заслуженые, не имѣющіе слугъ, не садятся за столъ, а ходятъ съ тарелкою около сидящихъ и просятъ, чтобъ кушанье на тарелку имъ положили. Какъ скоро съѣстъ, то побѣжитъ въ переднюю къ поставленному для мытья посуды корыту, самъ, бѣдный, тарелку свою вымоетъ, и, вытря какою нибудь отымалкою [кухонною тряпкою], побредетъ опять просить чего нибудь съ блюдъ. Я самъ видѣлъ все это и вижу вседневно при столѣ самого графа Перигора. Часто не сажусь я ужинать и хожу около дамъ, а своему слугѣ велю служить какому нибудь заслуженному нищему. Фишеръ и Петрушка одѣты у меня въ ливреѣ и за столомъ служатъ. Я предпочитаю ихъ двумъ нанятымъ французамъ, которыхъ не льзя и уговорить, чтобъ, кромѣ меня, приняли у кого нибудь тарелку. Французы мои служатъ мнѣ для посылокъ и носятъ жену мою въ портшезѣ [легкомъ переносномъ креслѣ]; а если грязно, то и меня. Плата имъ по 40 копеекъ на день каждому и ѣдятъ свое. Поварня французская очень хороша: эту справедливость ей отдать надобно; но, какъ видишь, услуга за столомъ очень дурна. Я когда въ гостяхъ обѣдаю (ибо никогда не ужинаю), принужденъ обыкновенно вставать голодный. Часто подлѣ меня стоитъ такое кушанье, котораго ѣсть не хочу; а попросить съ другаго края не могу, потому что слѣпъ, и чего просить — не вижу. Наша мода обносить блюда есть наиразумнѣйшая. Въ Польшѣ и въ Нѣмецкой Землѣ тотъ же обычай, а здѣсь только перемудрили. Спрашивалъ я и этому резонъ; сказали мнѣ, что для экономіи: если-де блюды обносить, то надобно на нихъ много кушаньи накладывать. Спрашивалъ я, для чего вина и воды не ставятъ передъ кувертами? Отвѣчали мнѣ, что и это для экономіи: ибо-де примѣчено, что коли бутылку поставить на столъ, то одинъ всю ее за столомъ выпьетъ; а коли не поставить, то бутылка на пять персонъ становится».

Денисъ Ивановичъ, конечно, берётъ много выше разсужденія о сервировкахъ. Вотъ это противопоставленіе русскаго великодушія и снисходительности («часто не сажусь я ужинать...») французскому равнодушію и формализму («je ne sers que mon maître») — совершенно великолѣпно.

«Трюфель важенъ намъ, [французамъ], какъ русскимъ — чёрная икра. Въ Россіи такъ же много ѣдятъ икры, какъ раньше? Что вы говорите, никогда не ѣли много?!»

Ѣли, месье Робюшонъ, ѣли! Много или мало, но точно гораздо больше, чѣмъ нынѣ.

Прочёлъ тутъ, что Росрыболовство «разсчитываетъ на увеличеніе производства чёрной икры къ 2030 году практически въ три раза — до 180 тоннъ». А сейчасъ сколько? Въ 2019 году было 51,8 т.

При этомъ, какъ сообщаетъ Энциклопедическій словарь Брокгауза и Ефрона, въ 1891 году Россійская Имперія экспортировала 29 тыс. пуд. (480,8 т) осетровой икры, то есть в девять разъ больше, чѣмъ производится нынѣ. Экспортировала! Общій же объёмъ производства въ 1891 году оцѣнивался въ 100–120 тыс. пуд. (1658–1990 т), то есть въ девять разъ больше, чѣмъ Росрыболовство планируетъ получить къ 2030 году.

Есть показатели, по которымъ условный 1913 годъ намъ не догнать никогда — вообще никогда.

На фото: типовая жестяная банка изъ-подъ осетровой икры начала XX вѣка.

Къ вопросу о благосостояніи крестьянъ въ Россійской Имперіи послѣ отмѣны крѣпостного права.

Въ 1868 году въ Санктъ-Петербургѣ крестьянамъ принадлежали:

205 фруктовыхъ и овощныхъ лавокъ из 435 (47%);
283 мясныя лавки изъ 418 (68%);
351 зеленная лавка изъ 415 (84%);
68 мучныхъ лабазовъ изъ 250 (27%);
182 рыбныя лавки изъ 247 (74%);
6 чайныхъ магазиновъ изъ 125 (5%);
66 сливочныхъ лавокъ изъ 123 (54%);
33 курятныя лавки изъ 45 (73%).

Всего крестьянамъ принадлежали 1194 заведенія, торгующихъ съѣстными припасами, изъ 2062 (58%). Не владѣли въ Санктъ-Петербургѣ крестьяне магазинами жаренаго кофе (4), сахарными заводами (6), макаронными фабриками (5), уксусными заводами (4), шоколадными фабриками (3), заведеніями для приготовленія прессованныхъ дрожжей (2), фабрикой цикорія (1) и паровой маслобойней (1).

При этомъ въ 1868 году крестьяне въ Санктъ-Петербургѣ держали:

74 трактира из 529 (14%);
85 русскихъ хлѣбопекаренъ изъ 145 (59%);
13 нѣмецкихъ булочныхъ изъ 280 (5%);
111 съѣстныхъ лавокъ и закусочныхъ столовъ изъ 182 (61%);
86 постоялыхъ дворовъ изъ 160 (54%);
24 колбасныя лавки изъ 74 (32%);
18 сбитенныхъ будокъ изъ 37 (49%);
16 пряничныхъ лавокъ изъ 35 (46%);
7 пирожныхъ лавокъ изъ 28 (25%);
4 мастерскихъ квасо-кислощейнаго цеха изъ 14 (29%);
1 гусашное заведеніе из 4 (25%);
2 водогрѣйни (100%).

Источникъ: Виды внутренней торговли и промышленности въ Санктпетербургѣ. СПб., 1868. С. 27–49.

P.S. Ну и названія, названія заведеній оцѣните: «зеленная лавка», «мучной лабазъ», «сбитенная будка», «пирожная лавка» (для продажи пироговъ), и — «мастерская квасо-кислощейнаго цеха»!

На стилѣ — русскомъ стилѣ: лавочникъ стоитъ, опершися на гранитъ краюху ржаного хлѣба; подлѣ — солонка-тронъ.

Фотографъ: Василiй (Вильямъ) Андреевичъ Каррикъ, 1860-е годы.

Хранится въ Эрмитажѣ.

#хлѣбъсоль

Оказывается, на сайтахъ Эрмитажа и ГИМа выложены сканы гравюръ съ изображеніемъ уличныхъ разносчиковъ. Тѣхъ самыхъ, которыми проиллюстрирована извѣстная книга о петербургской уличной жизни (и въ особенности, о быстрой ѣдѣ) конца XVIII вѣка.

Однако, въ отличіе отъ рисунковъ въ книгѣ, гравюры раскрашены акварелью и къ тому же имѣютъ «подвалъ» съ подписями на русскомъ, нѣмецкомъ и французскомъ языкахъ и цѣнными дополнительными изображеніями.

Уличные разносчики: Кисельникъ (der Kiselverkäufer /
le Vendeur de Kisel).

Что тутъ интереснаго?

Во-первыхъ, форма лепёшекъ гороховаго киселя — лодка-плоскодонка.

Во-вторыхъ, глиняная посуда, въ особенности пузатый сосудъ для масла съ подставкою

Въ-третьихъ, деревянная трезубая вилка. Въ крестьянскомъ быту вилки ещё долго не будутъ въ употребленіи, а среди городского простонародья, какъ видимъ, они были въ ходу уже въ концѣ XVIII вѣка (по крайне мѣрѣ, въ столицѣ).

Ну и пила у пилильщика дерева мощная.

#уличныеразносчики

«Разнощики кисѣля ходятъ съ лоткомъ на головѣ по улицамъ, а когда стоятъ на рынкѣ, то поставляютъ лотокъ свой на козелкахъ; которыя сдѣланы изъ деревянныхъ брусковъ сложенныхъ крестообразно и связанныхъ въ верьху снуркомъ. Кисѣль кладется на доску, накрывается бѣлою ветошкою, на другомъ конце лотка находится довольное число деревянныхъ тарелокъ, и такихъ же вилокъ или спичекъ; требующему кисѣля, отрѣзываетъ разнощикъ штуку, и изърѣзываетъ оную на тарелкѣ въ мѣлкіе куски, и поливаетъ изъ находящейся у него фляги для лучшаго смаку коноплянымъ масломъ; тогда гость посредствомъ заостренной деревянной спички наподобіе вилокъ, кушаетъ съ аппетитомъ. Кисѣльникъ съ подвижнымъ своимъ столомъ переходитъ нѣсколько разъ въ день съ мѣста на мѣсто, и останавливается больше тамъ, гдѣ довольно видитъ рабочихъ людей и матросовъ. Здѣсь представляется пилильщикъ дерева, которой имѣя свое орудіе въ рукахъ, и топоръ за поясомъ, утоляетъ кисѣлемъ свой голодѣ. Кисѣль варятъ обыкновенно изъ гороховой муки, а употребляется побольшой части въ постъ.

Видъ означаетъ мѣсто находящееся на Мойкѣ, между домовъ по обѣ стороны улицы, гдѣ опричь стѣнъ и оконъ ничего не льзя видѣть, и кромѣ купола Лютеранской церкви стоящей на Невскомъ проспектѣ между Мойкою и Екатериненскимъ каналомъ. По правой сторонѣ проходитъ оконничникъ, или стекольщикъ, неся свои матеріалы въ ящикѣ подъ пахомъ, кричитъ: кому надобно починивать окны. Оглядывается на всѣ стороны и примѣчаетъ, не кличутъ ли его и не имѣетъ ли кто въ его мастерствѣ нужды».

(Національныя изображенія промышленниковъ, снятыя съ натуры въ Санктъ-Петербургѣ, 1799).

P.S. Орѳографія сохранена; слово «кисель» ошибочно написано черезъ «ѣ».

#уличныеразносчики

Пётръ Великій и колбаса.

Что только не приписываетъ народная молва Петру I: и насажденіе въ Россіи картофеля (ерунда), и введеніе въ обиходъ самоваровъ (ерунда), и организацію колбаснаго производства (возможно, не ерунда).

Утвержденіе, что по почину Петра Алексѣевича въ Россіи появились первые колбасники изъ нѣмцевъ, содержится во вполнѣ серьёзныхъ дореволюціонныхъ трудахъ. Напримѣръ, въ фундаментальномъ сочиненіи М. А. Игнатьева и Л. Н. Симонова «Колбасное производство» (1901):

«Что касается собственно колбасъ, сосисекъ и т. п., то первыя заведенія, занимавшіяся изготовленіемъ ихъ, появились у насъ при Петрѣ Великомъ, слѣдовательно менѣе двухсотъ лѣтъ тому назадъ. Приготовлять и потреблять колбасы научили насъ нѣмцы, пришедшіе въ Россію, въ числѣ другихъ ремесленниковъ, по зову Великаго Преобразователя — прежде всего въ только что основанную тогда сѣверную столицу, потомъ въ Москву и другіе города. Въ 1789–1790 г. нѣмцевъ-колбасниковъ было въ Россіи всего около 20, не считая учениковъ, въ числѣ которыхъ были и русскіе».

Источники этихъ данныхъ не приводятся. Бумаги Петра I также не содержатъ свидѣтельствъ о приглашеніи въ Россію колбасниковъ. Зато въ нихъ сохранились распоряженія о заказѣ колбасъ из-за границы для царскаго стола.

Согласно «Біохроникѣ Петра Великаго», въ 1706 году одинъ изъ главныхъ поставщиковъ къ столу Петра, голландскій купецъ Иванъ Люпсъ (Янъ Любсъ) послалъ царю 10 вестфальскихъ окороковъ и «нѣсколько метвустерсъ, но ѣсть они пожирны, и чаю, лутче ихъ, сваря и простудя, будетъ ѣсть». Въ 1709 году онъ же отправилъ «6 калбасовъ италіанскихъ, 8 окорековъ, которыхъ надлежитъ мочить». Въ 1712-мъ Пётръ I наказалъ кн. Б. И. Куракину привезти «колбасъ хорошихъ».

Однако самое любопытное — это указаніе, которое государь далъ въ 1716 году своему денщику Ю. И. Кологривову: «купить секретъ, какъ кишки дѣлать». Судьба этого распоряженія неизвѣстна. Однако оно выражаетъ намѣреніе Петра Великаго начать въ Россіи производство колбасъ по голландскому образцу.

Сподвижники Петра, какъ и самъ государь, любили колбасы. Въ описаніи стола кн. Б. И. Куракина 1711 года жареныя колбасы выставляются на столъ: «салату блюдо обложить поджареванными колбасами и потомъ фрукта[ми]» (Архивъ кн. Ѳ. А. Куракина. Кн. III. 1892).

Достовѣрно о производствѣ колбасъ въ Россіи извѣстно съ 1740-хъ годовъ. Первымъ колбасникомъ былъ Войтѣхъ Жихлянскій: онъ былъ нанятъ «для дѣла колбасъ, провѣса и копченія окороковъ» для царскаго стола. Въ мартѣ 1741 года означенный господинъ вмѣстѣ съ ученикомъ приготовилъ: «окороковъ 58, лопатокъ копченыхъ 60, лопатокъ спинныхъ 56, говядины копченой 26 частей, ryceй и утокъ (полотковъ) пo 30, головъ свиныхъ 30, колбасъ копченыхъ 100» (Внутреннiй бытъ Русскаго государства съ 17-го Октября 1740 года по 25-е Ноября 1741 года... Кн. I. 1880).

Какъ извѣстно, всѣ — абсолютно всѣ, безъ исключенія — достиженія совѣтской власти являются «миражомъ, дымомъ, фикціей». Они либо нагло украдены изъ исторической Россіи и цинично присвоены, либо же представляютъ собой развитіе, вкривь и вкось, заложенныхъ въ Имперіи тенденцій.

Вотъ хорошій примѣръ: автоматизація хлѣбопекарнаго производства. Это сейчасъ маятникъ исторіи качнулся въ противоположную сторону, и ремесленное цѣнится много выше промышленнаго. А въ началѣ XX вѣка всевозможная машинерія и автоматизація были желанными новинками.

10/23 апрѣля 1912 года газета «Утро Россіи» сообщала:

Англійская булочная.

Недавно у одного изъ владѣльцевъ химической лабораторіи В. К. Калиниченко явилась мысль создать въ Москвѣ булочную и кондитерскую, въ которыхъ вѣсь процессъ производства былъ бы построенъ на строго научныхъ основаніяхъ. Вчера состоялось торжественное открытіе этого предприятія, подъ фирмой «Англійская булочная». Всё здѣсь изготовляется безъ помощи рукъ, исключительно машинами, приводимыми въ движеніе электричествомъ. Изготовленныя булки, вложенныя особенными лопаточками въ пергаментные мѣшочки, поступаютъ въ продажу.

Очевидно, что появленіе въ Россійской Имперіи хлѣбопекарныхъ заводовъ было дѣломъ времени, а не политической воли или идеологіи.

27 декабря на 36-мъ году оборвалась жизнь Егора Просвирнина — выдающагося публициста, идеолога русскаго націонализма, талантливаго медіа-менеджера, создателя легендарнаго сайта «Спутникъ и Погромъ».

Спасибо Егору за воодушевляющіе тексты, за геніальные плакаты, за открытіе Россійской Имперіи, за шумъ и ярость, наконецъ. Это была одна из самыхъ яркихъ страницъ въ исторіи русской журналистики.

Мои первыя кулинарныя изслѣдованія вышли именно на «Спутникѣ», а самъ ресурсъ оказалъ сильное вліяніе на міровоззрѣніе.

Вѣчная память!

«Самое замѣчательное, что тамъ было — это соединеніе политики, и политики правой, русской, — съ идеально наложенной на неё эстетикой молодости и легкомысленнаго изящества. Просвирнинъ поженилъ фотографіи царя Николая — съ дизайномъ и слоганами двадцать перваго вѣка, патріотическую агитацію — съ тинейджерской наглостью, иными словами, онъ смогъ наглядно доказать, что наше прошлое — ещё какъ продолжается въ будущее, вопреки мнѣнію солидныхъ либераловъ, любящихъ поговорить о томъ, что у Россіи всё позади.

Просвирнинъ придумалъ нашему правому дѣлу свѣжій и убѣдительный стиль — до того убѣдительный, что лѣтъ десять назадъ о его Спутникѣ-Погромѣ вынуждены были заговорить буквально всѣ. Больше того, онъ сталъ отцомъ поколенія, вдохновивъ цѣлую генерацію довольно культурныхъ и рафинированныхъ молодыхъ людей — а вовсѣ не бритыхъ уголовниковъ — на то, чтобы заинтересоваться русскимъ націонализмомъ, русской имперіей и монархіей, а не только глобальнымъ міромъ и новой этикой, какъ сейчасъ принято».

Дмитрій Ольшанскій

Гастрономическія размышленія.

Насъ было шестеро за обѣденнымъ столомъ уютной столовой.

Еще Варронъ говорилъ, что число сидящихъ за столомъ не должно превышать числа музъ и не быть менѣе числа грацій.

Подали рыбу, и мой сосѣдъ справа сдѣлалъ ужасную ошибку: онъ налилъ себѣ почти до краевъ стаканъ краснаго вина. Поступивъ такъ, этотъ человѣкъ доказалъ: во-первыхъ, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія, какъ слѣдовало относиться къ рыбѣ, а, во-вторыхъ, что онъ не любилъ и не цѣнилъ того божественнаго напитка, который принято называть виномъ.

Вино!.. Въ Россіи „виномъ“ зовутъ шампанское, а къ настоящему вину относятся пренебрежительно и, въ большинствѣ случаевъ, не умѣютъ его пить. Между тѣмъ, оно-то, дѣйствительно, и веселитъ, оно-то и сдабриваетъ мысли, и полируетъ кровь. Шампанское, этотъ напитокъ выскочекъ, только туманитъ, нервируетъ и опьяняетъ. Между тѣмъ, какъ вино... Да, вотъ, вамъ примѣръ: лордъ Байронъ выпилъ двѣ бутылки кларета (такъ англичане зовутъ къ сожалѣнію всякое красное вино!) передъ тѣмъ, какъ написалъ свое знаменитое письмо „Шотландскаго барда“ въ отвѣтъ на нападки „Эдинбургской Газеты“; великій Рабле... Да, что вспоминать, подобныхъ примѣровъ слишкомъ много.

Тѣмъ временемъ, какъ я ѣлъ рыбу, мнѣ вспомнилось, и я сообщилъ объ этомъ моему амфитріону и его приглашеннымъ, какъ однажды, въ тѣ годы, когда я еще жилъ въ Парижѣ и любилъ приглашать иногда къ своему столу цѣнителей тонкой кухни, мнѣ удалось заинтересовать своихъ гостей однимъ новымъ, хотя и незамысловатымъ блюдомъ.

Рецептъ этого блюда былъ мнѣ данъ моимъ другомъ Жоржемъ Эскоффье, бывшимъ старшимъ поваромъ лондонскаго Рица. Блюдо это называлось „Demoiselles de Cherbourg sur canapes“. Несмотря на свое нѣсколько мудреное названіе, то было очень простое кушанье: маленькіе шербургскіе лангусты, которыхъ зовутъ тамъ „барышнями“, на кусочкѣ поджареннаго хлѣба, облитые легкимъ соусомъ на старомъ хересѣ. И, Боже, сколько толковъ и игривыхъ предположеній вызвало тогда появленіе на моемъ столѣ этого блюда, достойнаго трапезы боговъ...

Но люди ищутъ во всемъ „Іа petite bête“ и не могутъ обойтись безъ двусмысленностей, особенно за столомъ. За столомъ почему-то принято даже разсказывать анекдоты и вообще вести себя легкомысленно. Отчасти я объясняю это плохимъ качествомъ кухни въ большинствѣ современныхъ домовъ и ресторановъ. Разговоръ, конечно, способствуетъ пищеваренію и помогаетъ проглотить невкусный кусокъ. Но въ старину такъ не поступали. Во времена Александра Дюма и доктора Вернона малѣйшія трапезы являлись своего рода священнодѣйствіемъ „on s’écouter en mangeant“, какъ говаривалъ блаженной памяти Брійя-Саваренъ. Но нынѣ?.. Лучше не вспоминать...

Вотъ хотя бы жаркое или то, что называютъ „grillades“. Теперь какъ заграницей, такъ и у насъ, каждый трактирщикъ увѣряетъ, что онъ умѣетъ жарить баранью котлету. И выходитъ нѣчто несъѣдобное. Хорошо сжарить баранью котлету, такъ же трудно, какъ выиграть сраженіе. Во Франціи, напримѣръ, этому трудному искусству научились только въ началѣ прошлаго столѣтія. Но ни Карэмъ, ни даже этотъ глупецъ Ватель не умѣли обращаться съ жаркимъ. Впрочемъ, восемнадцатый вѣкъ ѣлъ не ахти какъ. Онь, главнымъ образомъ, усложнялъ кухню замысловатыми названіями и любилъ разнаго рода опасныя кулинарныя комбинаціи. Упрощеніе началось въ концѣ вѣка, и этому способствовало немало появленіе толковыхъ рецептовъ всѣхъ тѣхъ неисчислимыхъ и разнообразныхъ блюдъ, которыя подавались при Дворѣ. Впослѣдствіи эти рецепты составили цѣлую книгу, которая была названа „Le Cuisinier Imperial“. Эту книгу послѣ паденія Имперіи замѣнилъ „Le Cuisinier Royal“, впервые изданный во время царствованія Людовика XVIII. Теперь этотъ изящный томикъ—большая рѣдкость. У меня когда-то былъ одинъ экземпляръ, но въ переѣздахъ онъ затерялся и теперь я не могу достать его ни за какія деньги.

Людовикъ XVIII былъ большимъ обжорой, онъ поѣдалъ одинъ за своимъ завтракомъ восемнадцать котлетъ изъ молодого барашка. Приготовлялись эти котлеты особымъ способомъ. Для того, чтобы сжарить одну котлету, жертвовали двумя. Три котлетки соединялись вмѣстѣ посредствомъ серебряныхъ щипцовъ и бросались въ жаровню, въ которой горѣлъ небольшой огонь изъ древеснаго угля. Двѣ котлеты обугливались, но весь сокъ ихъ входилъ въ ту изъ нихъ, которая находилась по серединѣ, и эту-то котлету, сочную, хорошо прожаренную, и подавали на королевскій столъ.

Нынѣ жаровни съ древеснымъ углемъ замѣнены газовыми плитами, котлеты зажариваютъ, какъ попало, и ѣдятъ ихъ только для того, чтобы насытиться. Кромѣ того, этотъ кусокъ молодого барашка поливается разными англійскими соусами, отъ которыхъ горло деретъ, или сдабривается кайенскимъ перцемъ и т. п.

Таковы были тѣ мысли и воспоминанія, которыми я подѣлился съ окружавшими меня людьми за столомъ въ тотъ вечеръ. Но благородный кулинарный языкъ не пробудилъ въ нихъ никакого лиризма. И это я объяснилъ себѣ тѣмъ, что у насъ не существуетъ твердо установленныхъ кулинарныхъ традицій...

Тѣмъ временемъ, какъ я говорилъ, обѣдъ закончился и мы перешли въ гостинную, гдѣ намъ подали кофе. Конечно, появились неизбѣжные сахарные щипцы, которые люди моего вѣка считаютъ необходимымъ атрибутомъ чайнаго и кофейнаго сервиза. Но я помню одного стараго французскаго маркиза, умершаго отъ остраго гатизма лѣтъ пять тому назадъ на 92 году своей жизни—господа, не смѣйтесь, доживите только до его возраста—который каждый разъ, когда ему подавали щипцы для сахара, бросалъ ихъ на полъ, и, опуская два пальца въ сахарницу, провозглашалъ:

— „De mon temps on se lavait les mains...“

И онъ былъ совершенно правъ.

Но нѣкоторыя усовершенствованія нашего времени меня все таки плѣняютъ. Такъ, напримѣръ, хозяинъ того дома, въ которомъ я обѣдалъ, имѣлъ у себя погребецъ для сигаръ. Этотъ погребецъ въ видѣ небольшого несгораемаго шкафа или, точнѣе, холодильника, обложенный изразцами, былъ ему присланъ въ подарокъ однимъ американскимъ милліардеромъ. Въ немъ сигары прекрасно сохранялись, оставаясь всегда свѣжими и ароматичными. Конечно, такой приборъ куда лучше и практичнѣе тѣхъ примитивныхъ горшковъ изъ глины, въ которыхъ сохраняются и понынѣ разные „Хойи“ и „Флоры“ у аристократовъ-испанцевъ или богатыхъ плантаторовъ Гаванны. Но принципъ одинаковъ: сигара должна быть сырая, и человѣка, подносящаго съ видомъ знатока къ своему уху сигару для того, чтобы провѣрить не хруститъ ли она, такого человѣка слѣдуетъ изгнать изъ общества порядочныхъ людей...

Ник. Брянчаниновъ.

Н. В. Брянчаниновъ.

Николай Валерьяновичъ Брянчаниновъ умеръ въ концѣ войны. Онъ оставилъ восемь книгъ по-французски, нѣсколько брошюръ русскихъ, сотни статей, двѣ книги переведены на англійскій. О его смерти не было ни одной строки ни во французской печати, ни по-русски: въ Парижѣ сидѣли нѣмцы, всѣ французскія газеты были подъ контролемъ, русскихъ вовсе не было. Я зналъ его много лѣтъ, онъ работалъ у меня въ журналѣ «Столица и усадьба», жилъ у меня нѣкоторое время въ Петербургѣ на Каменномъ островѣ, потомъ и въ Парижѣ, незадолго до смерти. Умеръ въ санаторіи отъ эмболіи лёгкихъ, мы съ женой его хоронили, принялъ участіе въ расходахъ одинъ изъ его издателей Артемъ Файаръ. На изданной имъ книгѣ Брянчанинова «Русская исторія» стоитъ помѣтка «сорокъ вторая тысяча», другія его книги, тоже всѣ о Россіи: «Александръ Первый», «Екатерина Вторая», «Исторія Русской Церкви».

Онъ настолько хорошо зналъ французскій языкъ, что былъ постояннымъ сотрудникомъ старѣйшаго французскаго журнала «Меркюръ де Франсъ» (осн. 1672 г.) и тутъ была издана его книга «Трагедія Русской Литературы». Почти сорокъ лѣтъ онъ прожилъ за границей. По окончаніи Вологодской гимназіи поступилъ въ Московскій университетъ, кончилъ его или не кончилъ, уѣхалъ за границу съ цѣлью изучать теологію, исторію религій, слушалъ лекціи въ Германіи, въ Швейцаріи, въ двухъ теологическихъ институтахъ въ Парижѣ. Жилъ очень скромно, но получивши случайное наслѣдство, устроилъ экспедицію въ Палестину, Сирію, Ливанъ, Египетъ, всё съ цѣлью изученія исторіи религій и исторіи вообще. Никогда не былъ женатъ, но въ эту экспедицію отправился съ женщиной, о которой потомъ вспоминаетъ въ своихъ записяхъ, оставилъ мнѣ ея фотографію. Это была единственная привязанность за всю жизнь. Отъ наслѣдства ничего не осталось, опять сталъ нуждаться, въ 1912 году пріѣхалъ въ Россію и тогда писалъ маленькіе фельетоны въ моёмъ журналѣ, но въ Петербургѣ не приросъ, поступилъ переводчикомъ въ американскую армію и послѣ окончанія войны снова оказался въ Парижѣ.

Во время второй войны поступилъ въ іезуитскій монастырь послушникомъ, прожилъ тамъ полтора года въ суровомъ режимѣ, ушёлъ, мы опять встрѣтились, и вскорѣ онъ умеръ. Это былъ необычайный человѣкъ, его внѣшность подходила бы для Ватиканскаго кардинала, всегда спокойный, размѣренный, знакомый со многими и въ то же время очень одинокій. Выслушивая возраженія собесѣдника, онъ никогда не спорилъ: «Пусть остаётся при своёмъ мнѣніи, зачѣмъ я буду спорить. Каждый имѣетъ право на собственное мнѣніе», — постоянно говорилъ онъ, когда я удивлялся, что онъ никогда не пускается въ споръ, что такъ свойственно русскимъ. До конца дней онъ оставался настоящимъ русскимъ, но прожилъ жизнь космополитомъ, такіе были среди насъ, и этотъ космополитизмъ всё-таки не мѣнялъ наши природныя особенности. Онъ оставилъ мнѣ объёмистый фоліантъ воспоминаній о парижской жизни, о русской колоніи до войны четырнадцатаго года. Въ этихъ записяхъ много интимнаго, много русскихъ имёнъ, обрисованныхъ иногда слишкомъ откровенно, всё подрядъ печатать нельзя, кое-гдѣ надо поправить языкъ, онъ былъ уже боленъ, писалъ небрежно, но всё-таки было бы потерей, если бы часть этихъ записей не была напечатана. Во всякомъ случаѣ имя Н. В. Брянчанинова должно быть гдѣ-то отмѣчено и теперь я считаю свой долгъ отчасти выполненнымъ.

Крымов Вл. Портреты необычных людей. Париж, 1971. С. 141–142.

(Оригиналъ біографическаго очерка опубликованъ въ упрощённой орѳографіи.)

Ну и, для полноты вкуса, немного жгучей горечи отъ Георгія Владиміровича:

Какъ вы когда-то разборчивы были,
О, дорогіе мои.
Водки не пили, её не любили,
Предпочитали Нюи.

Сталъ нашимъ хлѣбомъ — ціанистый калій.
Нашей водой — сулема.
Что жъ? Притерпѣлись и попривыкали,
Не посходили съ ума.

Даже напротивъ — въ безсмысленно-злобномъ
Мірѣ — противимся злу:
Ласково кружимся въ вальсѣ загробномъ
На эмигрантскомъ балу.