НЕПРИМЕТНАЯ БРОДИТ ТРИФОЛЬ

Вахта – неприметное водное растение. Вместе с тем, одно из его наименований стало источником многочисленных топонимов в Карелии и на сопредельных территориях, а также соединило карельский и вепсский языки с чешским. Другое ее имя связало славянские, германские и романские языки.

I. ХЛЕБ ИЗ ВЕХКИ

Далеко не всегда стол северянина был полон яств. Кисельные берега и молочные реки бывают только в сказках. В тяжелое голодное время в пищу использовались различные части растений, которые при обычных условиях трудно назвать съедобными.

Гаврила Державин, который Пушкина «заметил, и, в гроб, сходя благословил», был не только поэтом, но и государственным деятелем. В бытность свою олонецким губернатором он совершил поездку по вверенной ему губернии. В своих путевых заметках Гаврила Романович упоминал о том, что карелы пекут хлеб с добавлением толченой сосновой коры и горькие лепешки из корней травы «вехки».

«Вехка» (из карельского vehka, вепсского vehk) – болотное растение, по-русски называемое вахта (трифоль).

Благодаря своему хозяйственному значению, оно часто фигурирует в карельских и вепсских географических названиях.

Вехручьи (Vehkoja [вéхкоя]) и Вехкозера (карельское Vehkajärvi [вéхкаярви], вепсское Vehkjär’v [вéхкъярьв]) есть, пожалуй, в каждом районе Карелии. Также их много в вологодском Обонежье и ленинградском Присвирье.
Наиболее известна вепсская деревня Вéхручей (вепс. Vehkei [вéхкей]) в юго-западном Обонежье.

Вахта использовалась также как средство при простуде и высокой температуре, о чем свидетельствует, например, ее немецкое название Fieberklee («горячечный клевер»). Известно, что в Курской губернии употребляли ее «сок из свежих листьев при кашле, удушье, лихорадке и глистах».

В Словаре Даля вахта (Menyanthes trifoliata) приводится вместе с многочисленными синонимами: аптечная трефоль, бобрек, бобрóвица, водяной трилистник, месячник, павун, стрела, троелистка; к ошибочным названиям вахты словарь относил бобовник (Amygdalus nana), жабник (Ranunculus) и зверобой (Hypericum).

Что касается этимологии – русское вахта сопоставляли с чешским vachta, а русское диалектное (архангельское) бобровник – с немецким Bieberklee («бобровый клевер»), считая его вероятным заимствованием из немецкого.

Продолжение следует

Храм Рождества Христова (1914). Деревня Вехручей.
Карелия, Прионежский район.

Фотограф Илья Тимин

Лист вахты – сырьё для «былинного» (в переводе с чешского – травяного) чая

НЕПРИМЕТНАЯ БРОДИТ ТРИФОЛЬ

II. НЕСЁМ ВАХТУ: ОТ ВЕПСОВ – К ЧЕХАМ

Сначала карело-вепсская vehka попала в русский язык в форме вахта. Как видим, слово подверглось определенной фонетической трансформации. Так, произошел переход звука [е] в [а], а также [k] в [т].

Аналогичные явления встречаем и в некоторых других случаях адаптации слов прибалтийско-финского происхождения русским языком:

прибалтийско-финское vehmas ‘обширная равнинная местность’ > русское архангельское вáгмас ‘заливной луг’;

вепс. pihk ‘молодой хвойный лес’ > рус. олонецкое пúхка ‘мелкая еловая чаща’ > пúхта ‘определенное хвойное дерево’.

Подобные фонетические изменения характерны для относительно ранних языковых контактов. Действительно, в форме вахта слово фиксируется в Белозерье и Вологде уже в XVI веке:

«Некоего же лета бысть глад в пределах града Вологды, и мнози хлебные ради скудости ядяху траву и коренья, и вахту …» [перевод: «в некоторый год был голод в городе Вологде и многие из-за неурожая хлебных злаков ели траву, коренья и вахту»];

«Пища его бе былие и травы и вахта и кора сосновая» [былие здесь ‘растительная пища’] (Житие Кирилла Белого Новоезерского).

Промежуточные варианты – вехк и вахка отмечаются в русских олонецких и архангельских говорах:

олонецкое вехк, вахка (вытегорское, пудожское);

архангельское вахка (онежское): «на сырости растет белая с пупырком трава, это вахка».

В чешском языке слово wachta [вахта] ‘растение вахта (Menyanthes)’ фиксируется в первой половине XIX века (1839). При этом в словаре приводятся и чешские народные названия растения. Например, troglistnik («трилистник») и dětel wodnj («водный клевер»).

Чешская vachta – очередное «книжное» заимствование из русского, аналогичное уже рассмотренному лахтак / лахтан > чеш. lachtan. В обоих случаях источником слов стал, по-видимому, «Словарь академии Российской» (1789). Там вахта упоминается наряду с синонимом стрела трава.

Продолжение следует

Бобр и клевер (по мнению нейросети)

НЕПРИМЕТНАЯ БРОДИТ ТРИФОЛЬ

III. БЫЛ БОБОВНИК – СТАЛ БОБРОВНИК

Фактически трилистником является не только вахта, но и более известный клевер.

Клевер в других славянских языках называют словами, близкими к его русским диалектным обозначениям – дятелина, бобки.

Поэтому логично, что эти названия клевера были перенесены на вахту не только в славянских языках, но и, например, в немецком:

русское курское бобовник (ср. русское диалектное бобовник ‘клевер’, русское архангельское бобкú ‘луговой клевер’),
белорусское бабок, бабоўнік
украинское бобівник трилистий,
словинское bobk, чешское диалектное dětel vodní
македонское водна детелина,
немецкое Fieberklee («горячечный клевер», от Fieber ‘горячка, лихорадка’) и Bitterklee («горький клевер»).

Затем эти слова переносились на другие болотные травы. Причём не только на лекарственные, но даже на ядовитые (например, болотный мирт):

русское архангельское бобовник, бобкú ‘калужница (Caltha palustris)’
русское псковское бобовник ‘болотный мирт (Chamaedаphne)’.

По-видимому, бобовник ‘вахта’ из-за утраты мотивации в славянских языках смешивалась с водным животным – бобром. Более того, польское диалектное bober, bóber означает ‘боб’. Отсюда под влиянием народной этимологии появились следующие названия вахты:

русское архангельское бобровник, лужицкое bobrownik
польское bobrek (откуда рус. бобрек, при исконном русском происхождении ожидалось бы бобрик, боброк), чешское моравское bobrek.

По-видимому, под влиянием западнославянских языков (как известно, они были достаточно широко распространены в Германии) появляется немецкое диалектное Bieberklee ‘бобровый клевер’.

Затем слово попадает в старую научную латинскую номенклатуру в форме Trifolium fibrinum ‘бобровый трилистник (клевер)’, а затем – во французский в форме trèfle de castor, имеющим то же значение.

Вот так в названии болотной травы проявилось влияние:

прибалтийско-финских языков на славянские (вепсское vehk, карельское vehka > русское диалектное вехк(а), вахка и даже (!) белорусское диалектное вахка ‘белокрыльник болотный’, русское вахта > чешское vachta);

славянских языков на немецкий и романские (лужицкое bobrownik, польское bobrek > немецкое Bieberklee > латинское научное Trifolium fibrinum > французское trèfle de castor).

ГОВОРЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ТИПА

Судя по статье С.Л. Николаева «Раннее диалектное членение и внешние связи восточнославянских диалектов» (Вопросы языкознания. 1994. N 3) не так далека от истины уважаемая «Череповецкая губерния», которая приводит мнение о череповецком говоре как о «правильном».

Череповецкие говоры входят в состав белозерско-бежецких, а белозерско-бежецкие – в числе наиболее близких к русскому литературному языку.

К ДНЮ ГОРОДА ВЫТЕГРЫ

О ТАЙНЕ НАЗВАНИЯ ВЯНГРУЧЬЯ

Как известно, город Вытегра возник из Вянгинской пристани. Она, в свою очередь, названа по ручью Вянгручью / Вянге, притоку реки Вытегры. Но что же означает название ручья?

Традиционно топоним связывали с карельским словом vengi [венги] ‘ручей или небольшая речка, протока’, ‘бухта, заливчик’.

Однако, рассмотрение аналогичных названий позволяет восстановить более раннее значение карельского географического термина *vängi [вянги] ‘изгиб, поворот реки или озера’. Он, в свою очередь, восходит к глаголу vängata [вянгата], vengata [венгата] ‘изгибать’.

Гаврила Романович Державин, будучи губернатором Олонецкой губернии, писал: Петр I «назвал место сие вангинскою пристанью по текущему с восточной стороны из гор ручью Вангу, сей, извиваясь, впадает в реку Вытегру, и в сем месте построил вологодский купец Негодяев анбары, в верху же пристани вянгинские, расстоянием в трех верстах, построены были казармы и назывались полесовым двором, коего остатки видны и поныне» (1785 г.).

«Тёзки» Вянгручья известны к северу от Вытегры:

- Вянгина гора, отмеченная в исторических источниках в районе дер. Руяково. Здесь река Андома, до того текущая на север, после слияния с рекой Саминой делает резкий поворот на запад;

- Вянгозеро в районе андомского Габозера, у границы Вологодской области и Республики Карелия, изогнутое под углом 90 градусов;

- Вянгозеро, известное также как Мячевское озеро, в городе Пудоже.

Как видим, в данном случае поиск аналогичных топонимов, во-первых, позволил реконструировать более раннее значение карельского слова, во-вторых, с учетом ареального подхода позволил определить, что это слово действительно присуще карельскому топонимическому ареалу, а не вепсскому (подобные топонимы встречаются в карельской, но отсутствуют в вепсской топонимии).

Какая карельская группа и в какое время могла дать название Вянгручью – тема дальнейшего исследования.

ОТКЛИКИ КОЛЛЕГ ПО ТЕЛЕГРАММУ

Пост:
Ладога. О происхождении названия Ладожского озера.
Отклик:
Карельская языковая картина мира.

Пост:
Дежень. О происхождении слов тáхтушка, дежень и леди (lady).
Отклик:
Sevprostor. Хлеб как символ власти.

Пост:
Копорский чай. О копорском чае и горме.
Отклик:
Sevprostor. Неочевидная северная топонимика.

Иллюстрация:
Мюд Мечев. Лов рыбы в озере Алуэ. Иллюстрация к карело-финскому эпосу «Калевала» (1971).
Источник: https://my.tretyakov.ru/app/masterpiece/74095

#коллегипотелеге

Преображенская церковь в нежилой деревне Тикачёво (село Кýржекса) на реке Куржексе (Вытегорский район Вологодской области). Август 1999 года. Фото автора.

ТИКАЧЁВО

Название деревни Тикачёво происходит от прозвища Тикач (Кикач). В русских говорах Присвирья тикач – ‘дятел’.

В русские народные говоры слово попало из вепсского языка. Вепсским словом tik [тик] обозначают пёстрых дятлов, а чёрный дятел (желна) по-вепсски называется kär’g’ [кярьгь]

Фамилия Тикачёв есть в вепсском селе Немжа, расположенном на северо-востоке Ленинградской области (Подпорожский район).

Это одна из ниточек, связывающая вытегорское Южное Обонежье и соседнее ленинградское Приоятье.

Иллюстрация:
Пёстрый дятел. Из сети Интернет.

БОГАТЫЙ ЖЕНИХ

Леонтий Тикачев, уроженец вепсской деревни Агь, заканчивал цареву службу в Питере. Все складывалось хорошо: здоров и невеста рядом из зажиточной семьи. Вот-вот уже поженятся и уедут на родимую Оять.

При знакомстве с ее родителями он красочно описывал свой дом-пятистенок на берегу чистой реки, где водится форель и другая рыба. Подробно перечислил свое богатства, мол, в доме есть лавка, а на берегу реки пристань, а в лесах много пахотной земли – пал. Урожай, собранный на этих палах, перемалывают на своей мельнице.

У родителей невесты создавалось впечатление о вполне богатом женихе, и они с легким сердцем благословили их.

Сборы были недолги. На пароходе добрались до пристани в Вознесенье, а там на попутной подводе до Винниц.

Живописный лесной край с множеством озер и речек очаровал жену Леонтия. Да еще и радовалась, что скоро она ознакомится с богатством мужа.

В Винницах она услышала, что Леонтий стал разговаривать с другими на незнакомом ей языке, и она спросила, какой это язык. Он ответил, что здесь живут вепсы, а язык – вепсский.

С Винниц до родной деревни Немжи они добирались на телеге-двуколке. На ней так трясло, что остаток пути она шла пешком.

Ближе к вечеру подъехали они к небольшому домику, и Леонтии объявил:«Вот это и есть наш дворец». Она еще в недоумении сочла это за шутку, подумав про себя, что может это амбар или другое подсобное помещение. Однако это была не шутка.

Леонтий стал заносить поклажу в дом, а ее пригласил туда же.

Взобравшись по широким ступеням на крыльцо, через сени она вошла в дом.

Вечернее солнце проступало через многочисленные окна во все помещение. В правом углу стоял большой стол, вдоль стен внизу широкие скамейки, а поверху — полки. В левом углу расположилась огромная печь, к которой примыкала деревянная кровать.

Родителей в доме не оказалось, они еще были в лесу.

Анастасии не терпелось посмотреть обещанные богатства и она сказала: «Пойдем, посмотрим лавку». На что он буркнул: «Садись на лавку и указал на широкую скамейку, это и есть лавка».

В растерянности, опешив от такого ответа, она до прихода родителей больше ни о чем не спрашивала. Медленно распаковывала свое приданое и раскладывала на скамейку.

Леонтий в это время орудовал на дворе топором, раскалывал поленья на щепки, потом занес щепки домой и перед печкой, поставив чугунок с водой на треногу, стал их зажигать.

Через некоторое время пришли его родители. Стали громко говорить на незнакомом ей языке. Стараясь вникнуть в смысл их разговора, она ничего не могла понять. Только отдельные жесты, слезы матери и доброе выражение лица отца говорили о радости возвращения сына. Мать Леонтия обняла Анастасию и все о чем-то лопотала. Вот так и произошло знакомство с его родителями.

Леонтий взял ведра и сказал ей: «Пора смотреть пристань». В сенях прихватил коромысло и стали спускаться по крутому берегу к реке. Дойдя до кромки берега, он показал на сходни, ведущие к воде, и сказал: «Вот и пристань, с которой черпают чистую воду». Теперь она уже не удивлялась сказанному, оставался последний шанс — увидеть мельницу.

Мать Леонтия в это время накрыла стол неведомыми ей кушаньями: калитки, пирги, сканцы и колобы с толокном, а отец по такому случаю спустился в подполье и поднял оттуда небольшой бочонок с олуд [пивом].

На столе, сияя медью, пыхтел самовар. Для Анастасии все было неведомо: глиняная посуда, деревянные ложки, да и сама еда. Как она ни пыталась вникнуть в суть разговора, язык был непонятен ей.

Поужинав, стали готовиться ко сну. Родители набили большие холщовые мешки соломой и постелили их на сарае под пологом, чтобы не одолевали молодых комары.

Анастасии не терпелось все-таки увидеть мельницу, и она спросили об этом мужа. Он же с усмешкой сказал:

– Ну что ж, пойдем на сарай, там ты увидишь нашу мельницу.

В углу сарая на столе стояли два больших каменных круга, а на верхнем круге была приделана ручка, а в середине ее зияло отверстие, куда насыпалось зерно для измолота.

Смирившись с таким поворотом событий, она еще долгие годы одолевала вепсский язык, забыв при этом русский, так как на нем никто не разговаривал. Но при общении с ней трудно было ее понять, так как она разговаривала на полурусско-вепсском языке: полслова с одного и полслова с другого.

Но несмотря на все сложности любовь к Леонтию была выше всего.

Жили они дружно и вырастили двух сыновей и две дочери, а что касается обмана о богатстве жениха, то не нам судить об этом.

Народный корреспондент Виктор Трифоев, д. Немжа. Рассказ написан со слов Тикачева Владимира Леонтьевича.

Общий вид селения Немжа с церковью св. вмч. Георгия Победоносца.
Ленинградская губерния, Лодейнопольский уезд, Винницкая волость, д. Немжа. 1927. РЭМ 4878-82. Фотография Н.С. Розова.

АРХАНГЕЛЬСКАЯ ОБЛАСТЬ – РОДИНА СЁМГИ

Двигаясь на Север, восточные славяне встретили сначала в бассейне Балтийского, а затем Белого и Баренцева морей виды рыб, не известные им ранее, но хорошо знакомые местным финно-угорским народам.

Поэтому многие названия рыб, встречающиеся на Северо-Западе России, имеют финно-угорские корни: сначала эти слова проникли в русские диалекты (часть еще в бассейне Балтийского моря), затем были перенесены в Сибирь, на Дальний Восток и закрепились в русском литературном языке.

Название царицы северных рек – сёмги (ее научное название – атлантический лосось) не имело пока точной этимологии. Часть исследователей связывали его с финским tonka 'вид мелкого лосося', одновременно считая финское sonka, вепсское s’omg заимствованием из русского, другие – с северным русским сёмать 'суетится без толку', 'егозить', 'быть в нерешимости', 'колебаться'. Однако, обе версии не являются в полной мере обоснованными.

Помня о былом движении населения из бассейна Балтийского моря в бассейн Белого моря пройдем по этому пути еще раз, а заодно привлечем данные русских народных говоров и соседних языков, а также сведения о происхождении географических названий.

На Балтике лосось по-русски издавна назывался лососем, а слова сёмга изначально там не было. В новгородских берестяных грамотах лосось упоминается уже в XIV веке как объект сбора у податного населения, а в найденной в 2022 г. берестяной грамоте – как объект своего рода «курьерской доставки»: Сергию – лосось, Юрию – лосось, Микулинскому – лосось, Лазарю – «коробоцка» икры.

В бассейнах Онежского и Ладожского озер имеется пресноводная форма атлантического лосося, которая никогда не выходит в море. Ранние письменные источники называют ее также лососем. Например, в 1563 г. в Мегрежском погосте на юге Онежского озера оброк с местных крестьян взымался лососем: «а нового дохода емлют помещики … 20 лососей»

У карелов, первоначально живших в Северном Приладожье (затем их территория из-за неспокойной обстановки существенно сместилась на север и восток) лосось известен как lohi, а у вепсов в юго-восточном Приладожье, Присвирье и на юге Обонежья как loh.

Эти основы прослеживаются и в топонимии бассейна Балтийского озера: реки Лососинки есть в Ленинградской области и Карелии, а также неоднократно отмечаются ручьи Лохиоя и Лохоя (оя – вепсское, карельское oja 'ручей').

В бассейне Свири ареалы этих слов совмещаются: здесь мы видим луду (мель) Лососью, озеро Лососиное, ручей Лососий, ручей Лохоя (он же Логручей) и два Логозера в его бассейне. Это позволяет видеть вепсский оригинал Lohoja ‘лососёвый ручей’ в названиях двух ручьев Логое, рек Верхний и Нижний Логуй на востоке Ленинградской области. Интересно, что три последних водотока включались в перечень водоемов, являющихся местами нереста лососевых рыб.

Перейдя из Онежского озера в бассейны Онеги и Двины, мы попадаем в ареал атлантического лосося, заходящего в эти реки со стороны Белого моря.

В 1618–1620 гг. на Двине в Холмогорах (тогда – центр Двинской земли) находился Ричард Джемс, участник посольства от короля Англии Якова I к русскому царю Михаилу Фёдоровичу. В составленном им русско-английском словаре-дневнике (Dictionariolum Russico-Anglicum) он зафиксировал слово shomga [шéмга] 'лосось'.

В это же время информация о сёмге попадает на страницы отечественных письменных источников, по которым можно определить ареал слова. Например, она упоминается в бумагах Кирилло-Белозерского монастыря. Как известно, ему принадлежали рыболовные угодья на Терском берегу Белого моря (ныне – Мурманская область). Правда, еще раньше отмечается название мяса сёмги – семжина (1563 г.), но место ее вылова неизвестно.

Если брать «живой» язык – русские народные говоры, то сёмгу мы обнаружим в говорах севера Архангельской области, на беломорском побережье Карелии и Мурманской области.

⬇️

⬆️

Еще более точно древний ареал слова позволяет обнаружить топонимия. Так, на территории Архангельской области имеются семужьенерестовые реки, в основе названий которых есть интересующая нас основа. Причем основа очень давняя, о чем свидетельствует формант -ас в названии.

Это – Сёмжа в Мезенском районе и Сëмгас в Виноградовском. Причем Сёмжа – это самая северная и единственная семужья река для Конушинского и Канинского берегов Белого моря. Севернее Сёмжи в реки Мезенской губы на нерест заходит другая лососевая рыба – арктический голец. В свою очередь, в бассейне Ваенги, где есть речка Сёмгас, отмечается еще одно «рыбное» речное название – Пескарь.

Что касается форманта -ас, то в условиях Русского Севера, по данным А.К. Матвеева, он оформляет главным образом топонимы саамского и карело-вепсского происхождения. В этой связи интересно, что в 6 километрах от устья Сёмгаса (ранее Сюмгас) в реку Югну впадает речка Самоедка (ранее Самоядской ручей). Это название следует, по-видимому, связывать не с ненцами, а с саамами, учитывая более раннее значение слова самоед (от саамского sāme 'саам' + ænà 'земля', в родит. падеже ædnàm(a) = 'Лапландия, земля саамов').

Источник саамского типа (ср. саам. čuoinča, čuon'ža 'сёмга' и родственное ему коми чими 'сёмга') для слова сёмга вполне соотносится с тем, что многие неисконные названия морских и проходных рыб бассейна Белого и Баренцева морей (нельма, пинагор, навага и др.) восходят именно к саамскому языку.

Но чем могло быть мотивировано данное название?

Сëмга – сильная и целеустремленная рыба. Она с ловкостью преодолевает препятствия (например, пороги), прыгая на высоту в несколько метров.

Поэтому латинским, а затем и научным названием рода благородных лососей стало salmo – буквально ‘прыгун’ (от латинского глагола salio 'прыгать'). Но прыгая, она, разумеется, падает обратно в воду.

Так, например, писатель А. Михайлов в «Очерках природы и быта Беломорского края России» (1868), описывая один тихий июньский день на Белом море, отмечает, что сëмги, преследуемые морскими зайцами, «прыгают из воды, падая с шумом, и снова затем делая большие прыжки».

Поэтому, по-видимому, название сёмги имеет звукоописательный характер. В качестве аналогов можно привести следующие слова, означающие ныряние
(родственность слов в подобного рода случаях значения не имеет): карельское čuglua ‘нырять’, русское диалектное чолбать(ся) ‘купаться’, ‘плескаться’, вепсское šolpotada ‘журчать’.

Как видим, подобные слова с основами чугл-, чолб-, шолп- достаточно близки к шомг- / сёмг- и все вместе фонетически схожи. Они начинаются акустически выразительно, с так называемых сибилянтов ([c], [ч], [ш]), а заканчиваются стечением согласных, один из которых сонорный ([л] или [м]), а второй – взрывной ([г], [б], [п]), тем самым как бы описывая удар о воду и ее всплеск.

Но реально ли, чтобы подобное звукоподражание стало источником для названия водного или околоводного животного?

Да, и пример тому – птица большая поганка. Она отлично ныряет, а для взлета ей нужен долгий разгон.

Пытаясь взлететь, она с шумом бежит по воде. Нас интересует ее второе название – чомга. Внешне оно очень похоже на шомга / сёмга.

Слово чомга явно звукоизобразительное (считается тюркским по происхождению). Полагаю, что оно связано с создаваемым птицей шумом воды при нырянии и подъеме в воздух, а не с ее голосом (последний передается как «кек-кек», «краорр»).

Таким образом можно заключить, что слово сёмга стало обозначением атлантического лосося именно на территории современной Архангельской области.

Здесь оно появилось в ныне исчезнувшем языке / диалекте саамского типа, где обозначало выпрыгивающую и падающую с плеском и шумом в воду рыбу. А уже из воспринявших его русских народных говоров слово попало в литературный язык.