Борис Рыжий родился, ровно полвека тому назад.

В мае 2001-го поэт уйдёт в бессрочный творческий отпуск. И оставит нам ворох своих стихов.

Я полюбил в нём многое. Смертельную простоту – обманчивую, но не обманывающую, синеватую прозрачность слога, пошарпанный русский онтос 90-х.

Но, возможно, главное для меня в том, что в своих образах и сюжетах Рыжий, выверяя каждый кадр, доснимал «Отпуск в сентябре» Мельникова, дописывал вампиловскую «Утиную охоту». В стихах Рыжего можно почувствовать, что было с Зиловым до и что стало после.

Да и вся его жизнь, в общем, тоже была про это.

А иногда отец мне говорил,
что видит про утиную охоту
сны с продолженьем: лодка и двустволка.
И озеро, где каждый островок
ему знаком. Он говорил: не видел
я озера такого наяву
прозрачного, какая там охота!
представь себе... А впрочем, что ты знаешь
про наши про охотничьи дела!

Скучая, я вставал из-за стола
и шёл читать какого-нибудь Кафку,
жалеть себя и сочинять стихи
под Бродского, о том, что человек,
конечно, одиночество в квадрате,
нет, в кубе. Или нехотя звонил
замужней дуре, любящей стихи
под Бродского, а заодно меня —
какой-то экзотической любовью.
Прощай, любовь! Прошло десятилетье.
Ты подурнела, я похорошел,
и снов моих ты больше не хозяйка.

Я за отца досматриваю сны:
прозрачным этим озером блуждаю
на лодочке дюралевой с двустволкой,
любовно огибаю камыши,
чучела расставляю, маскируюсь
и жду, и не промахиваюсь, точно
стреляю, что сомнительно для сна.
Что, повторюсь, сомнительно для сна,
но это только сон и не иначе,
я понимаю это до конца.
И всякий раз, не повстречав отца,
я просыпаюсь, оттого что плачу.

1999

Уходят люди-мифы

Между тем ещё живые философы массово исповедуются в собственном «безутешье».

По моим фантомным ощущениям, базовая предпосылка любого философствования, не говоря уже о таковом на «благодатной» русской почве, — предпосылка (крипто)религиозная. Что отчеканено ещё стариком Платоном: философия есть искусство умирания («Все прочие люди, по-видимому, не замечают, что те, кто искренне привержены к философии, занимаются только одним умиранием и смертью»).

Это можно понять в духе Ап. Павла: искусство умирания для мира есть искусство рождения для духа («Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков» (1 Кор. 7:23)). Тем самым задаётся топос своеобразной отрешённости-непримиримости, благодаря которому и возможно удерживание дистанции по отношению к миру и, соответственно, его интеллектуальное созерцание (греч.— теория).

Если мы признаём такую генеалогию своей, тогда примерять на себя мерки «мира» – значит противоречить самому себе в собственном фундаментальном выборе, или попросту – страдать мировоззренческой шизофренией. Сегодня, впрочем, подобным «диагнозом» едва ли можно кого-либо удивить или ужаснуть (включая себя самого). Но тогда и обеспечить собственную философскую идентичность, которая и выстраивается от века либо вокруг фундаментального удивления (Сократ), либо вокруг принципиального отчаяния (Кьеркегор), подобному субъекту тоже оказывается просто нечем.

В целом философия, конечно, для успешных, дерзких, знающих себе цену людей. Остальным в ней не место. Вот и миллиардеры начинают это понемногу понимать.

А что разве у кого-то иначе?

Жаль, конечно, этих добряков.

Как я уже писал, философия — штуковина для сильных и дерзких духом. Вот вам отменно дерзкий сценарий похода на русско-философское свидание (который админу одного канала как-то присоветовал(а) Лихой философ, да и не он один).

В конце концов, как учил нас грешных ещё Святой Франциск, высшая радость открывается лишь тому, кого гонят от дверей дома промозглой ночью за цитирование «Диалектики мифа».

В общем, если у вас не было планов на вечер пятницы, а теперь вдруг появились — можете не благодарить.

Тем временем русские философы едут по России/не доедут до конца. И трясучая эта езда наводит их на мысли о необходимости «храмово-монастырского» возрождения Необъятной.

Получилось такое путешествие из России в Москву через антропологические пустыни и прочие складки психосоциальной местности разной степени депрессивности.

Попутчиком выступил философ Лосский, гарантом попадания из начальной точки в конечную не иначе как сам Господь. Ведь, как известно, если Россия ещё и существует, то исключительно потому что управляется Им напрямую.

Меня в свое время на зарубежке учили, что античный скептицизм— это про эпохé-воздержание и атараксию-невозмутимость.

Отрадно, что скептиковедение не стоит на месте.

А вот это уже не шутки.

Как известно, раннее увлечение философией чревато:

✅ десоциализацией и маргинализацией юного индивида;

✅ развитием резистентности к суждениям здравого смысла и прочими расстройствами когнитивного аппарата;

✅ безудержной библиофилией;

✅ хронической логореей;

✅ бредовыми маниями (включая манию величия и графоманию);

✅ Богоискательством (см. «крестовый поход детей»).

К числу возможных осложнений специалисты также относят метафизический пессимизм, эпистемологический анархизм, синдром «ухода в лес», синдром «ухода в горы» (известный как «синдром Ницше-Заратустры») и проч.

Добавлю лишь, что уже древние прекрасно осознавали, с чем имеют дело. Когда юный Фома Аквинский объявил семье, что после получения образования намерен уйти в монахи-доминиканцы, заниматься религиозно-философскими изысканиями и обращать еретиков, родные схватили его и держали в башне связанным, как умалишённого.

Но тщетно — юноша был уже необратимо развращён указанными дискурсивными практиками.

Между тем дорогие фантомные подписчики сообщают неутешительное. Админ одного канала НЕфантомно оказался христианским фундаменталистом.

Остаётся только скорчить из себя ницшеанца и заявить своё amor fati… на всё воля Воли:

«Не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во всю вечность. Не только переносить необходимость, но и не скрывать ее, — любить её… Являешься необходимым, являешься частицею рока, принадлежащим к целому, существуешь в целом».

Скоро…

Как один известный философ по фамилии Витгенштейн хотел в Советскую Россию перебраться:

«Не будем за­бывать, что Витгенштейн из одной формы жизни (кембриджской) собирался перейти в другую (советскую). Как мож­но реконструировать его представления об этих противопо­ложных формах жизни?

Буржуазная Англия для Витген­штейна — это царство неискренности, закрытости, спертости, мертвенности, стагнации. Все затянуты в корсеты и галсту­ки, все — дураки (это уж как водится — в 1942 году на во­прос его знакомой по Гай-госпиталю, где он работал санита­ром, сколько человек, по его мнению, понимает его филосо­фию, Витгенштейн ответил — два: один из них — Гилберт Райл, второго он отказался назвать; скорее всего, вторым был он сам), трусы и лицемеры. А в Советской России он в своей рубахе с отложным воротником, грубых ботинках и мятых брюках будет гораздо в большей степени соответство­вать тамошней форме жизни. В Советской России господствует открытость, динамизм (сегодня Сталин с Бухариным топят Троцкого, завтра, глядишь, уже Сталин топит Буха­рина), все ходят в смазных сапогах, едят картошку с салом и играют на гармошке. Правду-матку режут в открытую, в кусты не бегут, а чуть что — сразу в морду. Аскетизм, презре­ние к деньгам и вообще любым материальным ценностям, к мещанству, одним словом. Стремление к правде и справедливости. Всё это Витгенштейну вполне импонировало»

В. Руднев, «Полифоническое тело. Реальность и шизофрения в культуре XX века»

К чему это я. Совсем скоро у Кати Григорьевой стартует цикл семинаров в ИНИОНе — об эстетике ранней советской культуры и тех режимах, в которых она предлагала бытийствовать новому человеку.

Словом, заполняйте анкету и спешите со-участвовать. Обещают всякое революционное!

Товарищ по 33-м философским несчастьям Семён Ларин пишет о хронической недофинансированности научной сферы. Как итог — мерзость запустения там, где должна кипеть мысль и вывариваться новые идеи.

Добавлю от себя пару сухих, но от того не менее печальных фактов.

«Ведомости» тут подсчитали, что десять лет подряд научная братия в нашем богоспасаемом Отечестве буквально вымирает. Почтенные кандидаты и доктора отходят на покой, а молодняк толком не успевает стать на крыло. Депопуляция налицо.

Знающий о чём говорит Лихой философ подсветил(а) экзистенциально-антропологическую сторону происходящего. Наиболее пассионарные субъекты уходят со своим вдохновением в иные — прекрасные и яростные — миры. В (к)академии же остаются в массе своей те, кто не нашёл себя ни в какой иной жизни. В итоге наука (и философия) творятся не от избытка и полноты, а от бедноты и лишённости. Спрашивается: многого ли можно ожидать от таких науки и философии?..

Не возьмусь очерчивать универсальные проекты выхода из этого кризиса. Замечу лишь, что если философия обесценивается (что мы фактически и наблюдаем) как общественно значимая практика, на уровне социума и государства, — она неизбежно уходит в личностное измерение, элитаризируется. Конкретно меня отчаянно вдохновляют и эмоционально держат на плаву индивидуальные форматы занятий с людьми: погружение в историю и современность философской мысли, её прошлое и настоящее, чему неизбежно сопутствуют попытки заглянуть и в её (наше!) будущее, которое всегда производится здесь и сейчас. Словом, если социальному началу по каким-то причинам не нужна философия, она всё же нужна началу индивидуальному — конкретному «я», с его экзистенциальными запросами, стремлением состоять(ся) в живом диалоге как субъект мыслетворчества. Подключение философских техник и языка издревле позволяет человеку разворачивать себя в мир, не довольствуясь типовыми социальными проекциями.

С другой же стороны, в утрате интереса социального (в широком смысле слова) к философии и гуманитарной науке можно заподозрить кризис человеческого вообще, примету антропологической катастрофы.

Гуманитарные науки — это науки о человеке и его бытии-в-мире. Человек современный, человек большого города, большой цифры, глобальных медиа и т.д. — очевидно, гиперсоциализирован и антропологически редуцирован. И потому малоинтересен самому себе именно как человек. Ему нечего себе предложить антропологически уникального, подлинно личностного. А лицезреть собственную «маленьковость» — занятие на любителя. В конце XIX века об этом предупреждал Константин Леонтьев, называя «среднего европейца» — «идеалом и орудием всемирного уничтожения». Немудрено, что баснословные капиталы утекают в сферу развлекательных практик себя и всевозможной косметизации жизни, то есть прогрессирующего самозабвения.

Философия в подобном «дивном» мире — как бельмо на глазу. Но ничего не попишешь, так уж повелось ещё с Сократа, что её удел — исследовать антропологическую реальность в её складках и противоречиях, что и делает эту практику самореференции чреватой неудобными и нередко прямо угрожающими благополучию человека социального вопросами.

Всё это означает, что вкладываться в её развитие стоит ровно настолько, чтобы не померла с голоду. Всё-таки приятно и как-то… буржуазно благопристойно, когда витрины услуг изобилуют всевозможными интеллектуальными продуктами, в том числе и такими древними и экзотическими, как философия.

Тем временем немилосердные фантомные подписчики продолжают лить спирт на рану админа. И нет на них никакой управы.

Доброе утро. Вы кто?

Стихи тоже тюрьмы

Одной давней осенью я жил за городом, будучи участником литературной школы Захара Прилепина. Тогда нам «на растерзание» обещались привезти матёрого поэта Дмитрия Воденникова. Когда поэт Дмитрий Воденников оказался среди нас, то встал из-за стола и торжественно возгласил, что каждый поэт обязан иметь в рукаве некий моностих. Как бы ключ-символ ко всему своему творчеству, выражающий квинтэссенцию этого самого творчества. Конечно же, его нельзя было никому показывать. Ведь это твоё неизъяснимое.

Тогда я строчил стихи и песни, что-то под Введенского и раннего Лимонова, забавлялся обэриутовским анархо-примитивизмом со свинцовым метафизическим привкусом и хороводом отсылок к золотому и серебряному векам (примеры, кому любопытно, вывешу в комментах). Эта бодяга имела некоторый локальный успех, проходила на конкурсы, фестивали и литшколы, но в сущности причиняла автору массу страданий и скорее рождала чувство глубинной неудовлетворенности, чем творческой радости.

Вскоре у меня сам собой родился требуемый моностих. Он звучал так:

Стихи тоже тюрьмы

Примерно с тех пор эти существа перестали мучать меня (обиделись?). Я стал забывать вирши, которые некогда полюбил и заучил. Забывать, как их писать, как ждать прихода фатальной первой строки и раскола сознания в момент этого прихода. Я как бы разделался с ними своим моностихом. Прострочил в себе поэта последней злой строкой и отправился дальше — в публицистику, эссеистику и прочие гиблые места.

Надо признать, что тогда стихи всё же не до конца оставили меня. Друзья спрашивали, что там с новыми опытами. А однажды мне подарили кружку с цитатой из меня самого, которая долго мне служила, и в горе и в радости, напоминая о чём-то… «ключевом».

На днях эта «тюремная» кружка звонко брякнулась о раковину, и дышать стало совсем легко и приятно. По случаю чего я в общем-то и пишу этот торжественный пост.

А всё благодаря поэту Дмитрию Воденникову, который некогда вдохновил меня выбить клин клином и окончательно разделаться с порочной практикой порчи бумаги, нервов и прочего психоинтеллектуального инвентаря. За что ему большое спасибо!