Симпатия к Джоли (причем и как к актрисе, и как к женщине) не могла быть частью самопрезентации, не подчеркивала ни утонченный вкус, ни изысканный взгляд, ни даже похоть. Симпатия к Джоли - не к реальной Джоли, а к Джоли-персонажу, тому феномену Джоли, что сформировался в нашей культуре в первые два десятилетия этого века, эта симпатия подсвечивала то, что никто не желал в себе подсвечивать. Симпатия к Джоли, этот капсом орущий мейнстрим, этот манифест конформизма, эта попса - была заявлением о том, что ты раб этого поп-культурного масс-маркета, что не ты определяешь правила игры, что ты - как все. Никто не хотел быть, как все: даже если в этом нежелании быть как все мы порой были бесхитростно, предсказуемо одинаковыми. 

О том, как Анджелина Джоли сыграла, вероятно, великую роль:

https://telegra.ph/Dver-iz-kotoroj-slyshna-muzyka-12-07

«Субстанция» получила сенсационные 5 номинаций на «Золотой Глобус».

Несколько мыслей о том, почему это прекрасное кино – намного глубже, чем кажется:

https://telegra.ph/Pochemu-Substanciya--genialnyj-protest-protiv-vsego-12-10

30 случайных фильмов для новогодних праздников: Часть 1

Ура! Стартовали новогодние праздники – идеальное время для того, чтобы потратить вообще все деньги, съесть вообще всю еду и начать состоять на 80% из игристого. Но кроме прочего, Новый год и Рождество – время, когда есть шанс уютно, при свете гирлянд, посмотреть какое-нибудь атмосферное кино.

На мой взгляд, в фильмах, которые идеально зайдут на новогодние праздники, вовсе не обязательно должны быть елки (в том числе в названии), «новогоднее чудо», Дед Мороз/Санта-Клаус, заливная рыба или Маколей Калкин, про которого все забыли. Новогоднее кино не обязано создавать «новогоднее настроение» и страдать прочей бекмамбетовщиной. Оно лишь должно быть просто душевным, цепляющим, эмоциональным. И, конечно же, с приятной картинкой.

Я подобрал для вас 30 фильмов, в которые можно залипнуть до, во время и после новогодней ночи (опубликую подборку в трех частях). Единственное требование к состоянию при просмотре – мочь видеть экран и слышать звук.

Сегодня – первые 10 фильмов, поехали!

https://telegra.ph/30-sluchajnyh-filmov-dlya-novogodnih-prazdnikov-CHast-1-12-28

Сегодня 31 декабря, а это означает, что квартиры вместе с мандаринами, звуком открывающегося игристого и красной икрой снова заполнит «Ирония судьбы».

Несколько мыслей о том, почему это самый грустный новогодний фильм:

https://telegra.ph/Samyj-grustnyj-film-12-30

30 случайных фильмов для новогодних праздников: Часть 2

Если вы уже хоть немного стоите на ногах (или хотя бы лежите на диване без вертолетов) после новогодней ночи, самое время что-нибудь посмотреть.

Вторая часть топа случайных фильмов, которые рвутся в ваш вечер:

https://telegra.ph/30-sluchajnyh-filmov-dlya-novogodnih-prazdnikov-CHast-2-01-01

30 случайных фильмов для новогодних праздников: Часть 3

Третья часть новогоднего топа, который намеревался довести вас до эстетического оргазма:

https://telegra.ph/30-sluchajnyh-filmov-dlya-novogodnih-prazdnikov-CHast-3-01-06

По мотивам инаугурации Трампа Vulture прогнозирует закат воук-культуры в кинематографе.

«Мы уже наблюдаем исход директоров студий, которых нанимали для продвижения DEI (diversity, equity, inclusion – разнообразие, равенство, инклюзивность) в фильмах и на ТВ».

Значит ли это, что мы больше не увидим чернокожих жителей древнего Новгорода?

Что с симпатичными азиатками?

Правда ли, что геи и лесбиянки обитают не в каждой комнате?

Разве сцена и кадр существуют не ради того, чтобы быть бенефисом всех underrepresented?

В кино точно не надо набирать по квотам?

Возможно, в «forced diversity» и было что-то очаровательно милое-мультикультурное, на уровне протеста против предрассудков, но точно не имело будущего. И забанил его не Трамп с мировоззрением его избирателей и Fox News, а выкидыши той же woke культуры – MeToo, поголовный кэнселлинг по результатам публичного суда в твиттере (как правило, достаточно лишь обвинений и праведного гнева жертв) и диктатуры оскорбленных.

Невозможно одновременно топить за меньшинства, создавая новые меньшинства – васпов, олдмани, русских, любителей жесткого секстинга или служебных романов на съемочных площадках, людей, симпатизирующих китайскому правительству и проч.

Фактически woke-идеология съела сама себя: последующий отказ больших модных брендов от оверсайз-моделей, выкуп Маском твиттера, отмена цензуры Цукербергом и водворение на американский престол цисгендерного дискурса и его амбассадора Трампа – лишь аккомпанемент на похоронах культуры противоречий, чем на самом деле является DEI.

Игры в мультикультурализм подразумевают допуск на площадку разных систем ценностей. Но Голливуд, при всем желании и трендах, не может стать такой площадкой: в современной массовой культуре он фактически монополизировал себе право назначать вещи добром и злом, справедливыми и несправедливыми, хорошими и плохими. Голливуд претендует на то, чтобы быть моральным императивом, он суть хранитель главной светской религии современности – постмодернизма. А постмодернизм тоталитарен: за выбором между Coca-Cola и Pepsi, между фитнесом и йогой, между покупкой тура в Европу и на ретрит, скрывается вовсе не свобода и право выбора, а обязанность купить – с запретом на выход из магазина, продающего и напитки, и спортивное питание, и мечты путешествовать. Идея Голливуда и постмодернизма в том, что это и есть единственная система ценностей, дарующих истинное «освобождение» – и никаких альтернатив им быть не может.

Иными словами, если бы Голливуд по-настоящему принял woke, это бы означало его смерть. Поэтому woke-эпоха останется в памяти лишь имитацией, картинкой с разноцветными лицами в кадре. Но ничем больше.

Впрочем, как недавно гласила надпись на тарелке, из которой я ел стейк – «ушла эпоха, ушла – и похуй».

Истинно Бог и дьявол поминутно сменяются на Руси.

Перечитал «Окаянные дни» Бунина.

Сложно оценить эту книгу в школе – ее точно нужно читать взрослым.

Только взрослым можно понять, насколько это восхитительный в своей точности портрет человеческого озверения, трусости, лжи, лицемерия и подлости. Что на самом деле означает утрата человеческого достоинства, и как все выглядит в мире, где тон задают отбросы и маргиналы, дорвавшиеся до кокаина, женщин, коньяка Martell и, в конечном счете, власти.

Читая «Окаянные дни» кажется, это не Хантер Томпсон, а Бунин изобрел жанр гонзо за полвека до: повествование от первого лица, автор в центр сюжета, отсутствие замены имен и фамилий, сверхэмоциональное, радикально субъективное, переполненное оценками изложение, стиль нон-фикшна, пристрастного репортажа, неструктурированный сюжет.

Здесь списываются лживые газетные статьи и заголовки – говорящие сами за себя, со всей это лексикой в духе «прихвостни», «палачи», «орки» и, конечно, «свободой» всех пролетариев мира с тактичным умолчанием о том, что ей предстоит быть построенной на крови. Порой до смеха пробирают описания речей Ленина, гопницких выходок Маяковского, способностей Горького, Блока и других представителей пишущей тусовки к переобуванию. И какие-то смешанные чувства от ожиданий в Москве: хоть бы пришли немцы (французы, англичане, Антанта) и все исправили.

Но немцы заключили мир, французы лишь подогнали военный корабль к заливающейся кровью Одессе с пустующим портом – бездействующий, игнорирующий, но на который все равно взирали с надеждой, а Антанта сподобилась признать Колчака Верховным правителем (видимо, именно тогда нам подарили мировоззрение «Запад всегда был против нас!» – хотя он был против них).

«Лучше черт, чем Ленин» – говорит один из героев «Окаянных дней», оправдывая свое ожидание прихода немецкой армии.

Неприятным холодком отзывается эта в глаза бросающаяся параллель с наступившим через 100 с лишним лет будущим, из которого я читаю этот текст.

Ненависть к Антанте (свысока смотрящей и слишком хорошо живущей) и ее «прихвостням». Садистская жестокость к согражданам («товарищи, не считайте трупы!») лишь за происхождение, принадлежность к тому или иному социальному слою, за взгляды, веру или мнение. Дьявольский оптимизм, дикая, варварская радость «опьянения вином и кровью» от разрушения всего, что сдерживает человеческую похоть и озверение (законы, институты управления, религия). Прилагающаяся надежда на мировую революцию (вот-вот европейские пролетарии свергнут их буржуазные правительства) – на фоне все дорожающего хлеба и заканчивающихся товаров.

Возникает чувство, будто читаешь вовсе не классика русской литературы, а современный репортаж сми-иноагента: все на месте, стоит выглянуть в окно или зайти в телеграм.

Грязи в «Окаянных днях» тоже хватает: Бунин неоднократно шутит про любовь матросов к проституткам, кокаину и французскому коньяку (в чем автор вскрывает их настоящие цели и ценности, а не «социализм»). Подробно описывает судьбу одного из корешей Робеспьера: когда тот совокуплялся с дамой – услышал, как возвращается ее муж, прыгнул в окно и угодил в выгребную яму, где просидел всю ночь, потому навсегда лишился ног (по Бунину, это идеальный срез «героической» биографии любого революционера). Шутит, что в Римской империи рабам ставили клеймо на лице, но большевикам оно не требуется – и так все видно.

«Окаянные дни» неожиданно обрываются – и последнее сожаление, тоска Бунина настигает при воспоминании плачущих людей в переполненной церкви – единственном месте, где он все еще видит красоту. Утрата человеческой красоты и потребности в красоте, изображение человека, общества и страны в состоянии, в котором нет места красоте – главный гиперсмысл, считывающийся в «Окаянных днях».

Недаром Бунин неоднократно цитирует Библию:

Честь унизится, а низость возрастет… В дом разврата превратятся общественные сборища… И лицо поколения будет собачье…

Несколько лет спустя о собачьем (буквально) лице новой страны другой русский классик напишет одну из великих книг XX века – но это уже совсем другая история.

«Полиция Токио» – это выдающаяся ода журналистике, буквально признание ей в любви.

Даже в стране и городе, захваченном мафией, проникшей в политику, банки, правоохранительные органы, сми, где каждый магазин, хостес-клуб, кусок земли, недвижимости и производства поделены между кланами головорезов.

Когда риск публикации – вовсе не дизлайк, отписка или попадание под гнев адептов «культуры отмены», а чья-то жизнь: иногда – твоя.

Где за информацию иногда стоит заняться сексом, а иногда – предать кого-то.

Где вся работа – по сути бесконечный blackmail.

Эта история одного их первых иностранных журналистов, работавших в крупнейшей японской газете немного прикурашена: жизнь куда изобретательнее, циничнее и страшнее – это понимаешь, когда читаешь репортаж New Yorker о Джейке Адельштейне и его судьбе.

В сериале не расскажут, что в современной Японии члены кланов якудза имеют отношение к Фукусиме, где произошла одна из самых крупных катастроф этого века, рулят хэдж-фондами, имеют связи в банках уровня Deutsche Bank, что главный герой просрал брак и печень из-за работы, трахал женщин-полицейских за доступ к документам (как и множество других девчонок – и тут нет места чувствам), а главный злодей закончил вовсе не так, как в сериале, а стал, прости Господи, буддистским монахом ради защиты от мести – и его влияния все еще достаточно, чтобы медиа о нем не писали, а Джейк боялся передвигаться без охраны.

В сериале Джейк Адельштейн хороший парень, который вместе с хорошим детективом Катагири и хорошим якудза Сато объявляют… войну якудза.

«Ты сказал, что не остановишься, пока не покончишь с ними. Но всегда будут они» – говорит Джейку детектив Катагири в финальной сцене, будто намекая на то, что реальность куда хуже, чем конец крепкого сценария.

Этот сериал, в конечном счете, о том, что даже в самые страшные времена у тебя есть выбор быть на правильной стороне истории. Иногда ценой разрушения собственной жизни. Иногда ценой разрушения чужой. Цена – лишь последствия хорошо сделанной работы.

«Ты просто сделал свою работу, а я свою», – говорит хороший якудза Сато. «Остальное – последствия».

Эта история восхитительна не только потому, что два сезона смотрятся за несколько дней на одном дыхании. А потому что таких героев, кажется, не существует.

Но нам нужны они, как нужны герои не в смысле characters, а в смысле heroes, как культурный код, как Тони Старк, как возмездие, как новый день, как вера в то, что завтра будет чуть лучше, чем сегодня.

Ничто не вдохновляет больше, чем луч света в абсолютном мраке. Вы увидите его, хотя он будет далек от идеала: например, он не сможет досчитать до десяти, ни о чем не подумав. Об остальном расскажут в американских журналах вовсе не для тех, кто верит в хэппи-енд.

Андрею Звягинцеву — 61.

Подборка материалов, посвященных режиссеру и его творчеству.

🔹Подробный разбор фильмографии автора от Игоря Манцова;

🔹Глава из книги Максима Маркова «"Левиафан". Разбор по косточкам: режиссёр Андрей Звягинцев — о фильме кадр за кадром»;

🔹Колонка Звягинцева о его работе в жюри Каннского кинофестиваля-2018;

🔹Авторское предисловие к книге «Сценарии кинофильмов Андрея Звягинцева»;

🔹Разборы фильмов режиссера от Елены Стишовой: «Возвращение», «Изгнание», «Левиафан».

Пять «Оскаров» «Аноры» (и главное – за лучший фильм) выглядят как окончательный закат культа претенциозных, идеологичных, снобских картин, единственным смыслом которых было что-то заявить. Из известных обладателей премии за лучший фильм этим занималась и «Операция Арго» (понравилась, но) и «Лунный свет» (черти, обокравшие изумтельный «Ла-Ла Ленд») и даже «Паразиты» (понравились, но), и даже «Оппенгеймер» (понравился, но еще раз «но»!)

Это «но» – орущий месседж, манифест, который громче сценария, актерской игры и любого, даже самого изощренного визуала, все подчинено цели Высказывания, обслуживает это Высказывание и доводит это Высказывание до кульминации, бьющей в морду зрителю, чтобы он что-то там Осознал, Понял, Переоценил, в общем, перевоспитался и стал Думать Правильно, вместо того, чтобы Думать Неправильно, короче, стал каким-то другим, потому что такое кино в конечном счете служит лишь нарциссической цели его создателей – Менять Мир.

«Анора» прекрасна тем, что она не меняет мир. Она никого не перевоспитывает. Она никому ничего не вдалбливает. В ней нет высказывания, хотя она оставляет огромное пространство для размышлений – и вы можете придумать множество высказываний сами. В ней практически нет голоса сценариста, режиссера, продюсера и тому подобное. Она погружает в реальность, где есть место смеху и слезам, верности и предательству, алчности и щедрости. В парадигму, где есть место аутентичности социальных статусов, национальных принадлежностей, культурных привычек. «Анора» – это, в общем-то, жизнь. Такая простая и такая сложная.

Вероятно, часть зрителей с такими «Оскарами» лишилась вип-карт посетителей клуба обладателей «оммажа», «пастиша» и «скринплея» в своем лексиконе. То есть теперь даже вкуса академиков недостаточно, чтобы подчеркнуть их оригинальность (впрочем, никто еще не отменял книги Жиля Делеза – насколько я помню, он не успел никого изнасиловать?)

Многим ошибочно кажется, что такие «Оскары» – это шаг назад. Вероятно, эти люди путают искусство с предвыборной агитацией, политической программой, маркетинговой активностью разного рода социальных программ, в общем, с сущностями куда более низких форм и жанров.

Единственная цель искусства – погружение. «Анора» погружает настолько сильно, что порой ты не вполне осознаешь, что ты в кино, что эти герои что-то играют. Ведь ты знаком с ними. Ты их видел. Между улицами, по которым ходят герои «Аноры» и твоими не такой большой разрыв.

Именно это отсутствие разрыва, отсутствие непреодолимого барьера между зрителем и объектом искусства и есть высший класс.

Безумно радуясь и за прекрасную Майки Мэдисон, отмечу, что полюбить ее героиню я все-таки так и не смог (впрочем, об этом все было сказано ранее).