Всем привет!

В сериале «Шугар» голливудское кино так очаровало главного героя, заглянувшего с чужой планеты (Колин Фарелл с невероятно стильной укладкой), что он полюбил человечество и решил остаться на земле.

Поп-культура порой заставляет не только любить, но и ненавидеть, бояться, недоумевать, симпатизировать, быть равнодушным: в современности она стала чем-то очень значимым, что нас формирует.

Поэтому я решил запустить канал, где буду рассказывать о книгах, фильмах, произведениях искусства, авторах, режиссерах и других иконах и продуктах поп-культуры – современной и прошлого, что оказали и продолжают оказывать на меня сильное влияние.

Этот канал называется REFLECTION: название вдохновлено жанром колумнистики из журнала New Yorker. Мне нравится эта игра слов: отражение как явление и рефлексия – как процесс.

Добро пожаловать!

Вау, как вас много! Кайф!

А расскажите в комментариях, какой ваш любимый жанр литературы/кино/сериалов?

Читаете и смотрите на русском или еще на каких-то языках?

Какое место вообще литература или кино занимают в вашей жизни? Убить время перед сном / забить голову чтобы не тосковать / живу ради этого / все сложно?

Предлагаю начать с одной из моих любимых книг – «Американского психопата».

Неуемный текст о том, почему история безумного яппи-садиста, на самом деле, глубокая притча о человеческой душе, а Патрик Бэйтман актуален до сих пор:

https://telegra.ph/Pochemu-Amerikanskij-psihopat-perezhivet-nas-vseh-10-25

На The Ringer вышло интересное исследование о том, как секс исчезает из кинематографа. Основные версии, почему это происходит – экономическая потребность в экспансии Голливуда на рынки Китая и Индии, то есть, в другие культуры с иными моделями сексуального поведения; особенности Gen-Z (ну не нравится им секс так, как другим поколениям – что тут сделаешь); доступность и популярность порно, которое монополизировало демонстрацию сексуальных отношений на экране – если ты хочешь порно (софт-порно, хард-эротику), ты уже пару десятков лет идешь не в кино, а на порносайт.

Кроме прочего, мне думается вот что.

Случившейся в конце 60-х сексуальной революции и «лету любви» скоро стукнет 60 лет, если задуматься – это целая жизнь.

Сексуальная революция выросла под аккомпанемент всеобщей усталости от холодной войны, протестов против вооруженного конфликта во Вьетнаме по всему миру, расцвета пацифизма и движения хиппи, деконструкций последних европейских тоталитарных режимов – падения Франко в Испании, Салазара в Португалии, «черных полковников» в Греции, масштабных студенческих протестов во Франции и Италии.

Переломное десятилетие+ на рубеже 60-х – 70-х годов прошлого века масштабно рефлексируется кинематографом: здесь и культовые «Однажды в Голливуде» или «Мечтатели», прекрасный сериал «Безумцы», сериал «Сделано в Италии» про итальянских кутюрье, где революция в моде – эхо всех других революций, фильм «В ожидании Дали» – об эскапизме в эпоху франкизма, где желанный приход художника в кафе, владелец которого помешан на Дали – метафора падения режима и пришествия новой эпохи.

Бертолуччи всегда связывал сексуальное с политическим, видел причинно-следственную связь между мощнейшими выбросами коллективной сексуальной энергии и политическими и культурными изменениями. Мысль сколько соблазнительная, столько и спорная: так или иначе, многие кинематографические ярлыки, как мне это на моем дилетантском уровне представляется, растут из того времени. Кино, зацикленное на демонстрации постельных сцен – это постсексуальнореволюционное кино, это наследие раскрепощения, освобождения от пуританской этики и переосмысления человеческой сексуальности в целом; наследие старта развития порноиндустрии (сериал «Двойка», фильм «Лавлейс»), эротического глянца вроде Playboy (основатель Хью Хефнер в свое время утверждал, что смысл его жизни и деятельности был в победе над пуританством), новых ролевых моделей и образов нового мира, где больше не штрафовали за бикини, где секс стал символом свободы как состояния общества, а сексуальность и ее открытая демонстрация – метафорой свободы индивидуалистической.

Могу ошибаться, но я почему-то глубоко убежден, что сегодня, в 2024-м, той энергетики как коллективного состояния, тех порывов и того мира больше нет. Новая этика де-факто стала новой пуританской этикой, секс стал символом эксплуатации, селебрити и спортсмены заключают секс-контракты, чтобы не быть обвиненными в изнасиловании, законодатели по всему миру мчат к своему абсолютному праву заходить в любую постель – но теперь это не во имя нравственности в том смысле, какой ее рисовали в первой половине прошлого века, теперь это во имя защиты прав предполагаемых жертв: сегодня всех надо от кого-то защищать, и мы приветствуем это, потому что свобода больше не наша религия, наша религия – сэйфтиизм.

Европейские интеллектуалы в 70-х осмысляли парижские протесты как поражение. История доказала, что можно проиграть, но все равно выиграть: как можно и выиграть, но все равно проиграть.

«Мечтатели» проиграли, как мне кажется, не тогда.

Идеи, носителями которых они были, швырнули мир к тектоническим сдвигам. Оксфодский историк Ниал Фергюсон как-то сказал, что Советский Союз распался из-за джинс Levi’s. Наше новое кино, в общем-то, тоже выросло из нашей сексуальной революции, отложенной на конец века.

«Мечтатели» проиграли сейчас. Это пятая, десятая, но вряд ли последняя причина, почему секс исчезает из кино. Вы можете видеть в этом лишь исчезновение постельных сцен. Но Бертолуччи сказал бы, что исчезают вовсе не они, а кое-что куда более масштабное.

Несколько мыслей о золотой пальмовой ветви Каннов этого года – «Аноре» Шона Бэйкера.

О ярком, смешном и пронзительно грустном кино, главную героиню которого я так и не смог полюбить:

https://telegra.ph/Pochemu-Anora-eshche-grustnee-chem-kazhetsya-11-03

New Yorker подробно рассказывает о миллиардерах, которые помогли прийти Трампу к власти, и читая я, конечно, вспоминаю сериал «Миллиарды» и этот культовый диалог:

- У нас нет королей, папа. У нас демократия.
- Ты говоришь, как гребаный хиппи.

Не знаю, что с демократией, но короли живее всех живых, а гребаные хиппи плачут в тиктоке.

Мы выросли в иллюзии, что выборы, вопросы власти и развития исторического процесса – это вопросы нашего охренительно важного морального выбора. Нашего – в смысле обычных людей, что идут на выходных с детьми в макдак.

Будто наш ответ на вопросы вроде «свобода или несвобода», «коммунизм или либерализм», «демократия или автократия» в конечном счете сажает в кресла тех, кто влияет на судьбы мира. Наша способность молчать или высказываться, лайкать или отписываться, наш ответ на кухонных политических дебатах. Очень хочется сделать себе такой комплимент, подыграть этому нарциссическому расстройству: вроде как миром правит наша воля.

Если моральный выбор и существует в этом контексте, то важен он исключительно тогда, когда у тебя есть множество нулей на банковском счете: в приложение к реальной возможности на что-то влиять. Идеология и мораль здесь будут лишь красивой оберткой победителя – именно он, вместе с реальной властью, получит право назначать вещи и явления добром и злом, справедливостью и несправедливостью, светом и тьмой.

Кейс Трамп-Байден-Харрис – идеальный спин-офф «Миллиардов»: циничная иллюстрация того, что стоит за соблазнительной упаковкой идеологического спора.

Именно Миллиарды выкинули из гонки Байдена. Миллиарды cвязали годами демократические Twitter и Washington Post, сделав их де-факто трампистскими. Миллиарды сделали Трампа их голосом и инвестицией – только такой голос мог победить голос других Миллиардов, которые так, кажется, и не определились со своим кандидатом: компромисс никогда не зло, но иногда комедия – если он приводит к предложению Америке проголосовать за черную женщину-коммунистку.

Ирония и величие «Миллиардов», о которых я уже когда-то подробно писал – но в эти дни они кажутся актуальными, как никогда – в том, что за Чаком Роадсом, блаженным и убежденным йельским антагонистом всевозможных глыб хэдж-фондов, бобби акселеродов и майклов принцев, тоже стоят Миллиарды – в конфликтах он использует и Миллиарды лучшего друга Айры Шиммера и его инвесторов, и Миллиарды друзей отца (вроде Джека Фоли, к которому перед любыми выборами надо сходить на поклон), и свои Миллиарды, что лежат в семейном трасте.

О посетителях макдака ни в коем случае не забудут: и Бобби будет любить пиццу из забегаловки, и Чак самые обычные фастфудовые сендвичи, от которых никак не может отвыкнуть, и 47-й президент США Дональд Трамп, уже в реальной жизни, выглянет из окошка макдональдса, и в этот момент он смотрит не на свой ядерный электорат, не на простых американцев и даже не на Америку, он смотрит на таких посетителей макдональдса по всему миру, в каждой вкусноиточке земли, чтобы мы ни в коем случае не забывали, как мы важны. Чтобы мы забыли, как важны вовсе не мы.

Вероятно, десятки тысяч лет человек думал о Пляже. Назовите его лемовским «Солярисом» или библейской «Землей Обетованной», Луной, что покорил Армстронг или космосом, куда первым взлетел Гагарин. Марсом, о котором мечтает Маск. Назовите Верхним Ларсом или корпоративным ретритом. Назовите городом, в котором дышится полной грудью. Всю историю человек думает о точке на карте, что освободит от социума, от повестки дня, от вида из окна. От всего, что формирует контекст и биографию. От того, что нельзя стереть, откуда можно только бежать. От себя в этом мире.

О совершенно особенной, гипнотизирующей и пугающей меня книге, попавшейся мне в очень странный момент биографии – будто история о том, как и когда я познакомился с «Пляжем» так сильно хотела стать частью романа:

https://telegra.ph/CHem-tak-strashen-Plyazh-Aleksa-Garlenda-11-12

В мире, где царит уверенность, нет места терпимости. Потому что нет места и сомнениям. А значит, нет места тайне. Стало быть, и вера не требуется.

Лишь ради проникновенной речи героя Рэйфа Файнса о сомнении как способе приближения к божественному, стоило снять «Конклав».

Смерть Папы Римского и выборы нового Папы здесь лишь декорация для разговора о чем-то куда более крупном. Потому что, конечно, «Конклав» – это весь мир. И он поглощен войной.

Вы услышите гнев правых националистов, ради заглушения которого все остальные будут готовы пойти на что угодно.

Преисполненные святости монологи либералов, готовых продаться клептократам за обещание должности.

Ложь клептократов, готовых всех купить и все отрицать до самого конца.

Дикий голос и нравы Глобального Юга.

С невероятной грустью взирает на то, как устроен мир, главный герой – кардинал Лоуренс: он хочет служить Богу, а не Курии, воплощающей в себе церковную бюрократию, для него Конклав – это не война, а «просто Конклав», он верит в то, что разность взглядов и идей – и есть то, что делает нас сильнее. Есть лишь одна проблема: у него кризис веры, он больше не хочет молиться. То ли вправду, то ли для того, чтобы не стать популярным кандидатом. От перспективы папства он открещивается как от огня.

«Конклав» не отпускает с первой минуты до финальных титров: момент их появления – прекрасная пощечина зрителю, уже вообразившему себе битву добра со злом. Такой финал невозможно воспринять буквально: он – насмешка, ирония, трагикомедия. «Бывало и хуже, у нас был Папа из гитлерюгенда» – скажет задолго до финала один из героев, и в этом ключе и стоит воспринимать историю, рассказанную в «Конклаве».

Она каждый раз дает зрителю надежду, акцентируя сюжет на предполагаемом праведнике. И каждый раз праведник оказывается не тем, кем кажется. Каждая биография чем-то испачкана: но ты не прекращаешь надеяться. Престол должен достаться идеальному кандидату: именно за эту веру в идеального кандидата, в правильного вождя церкви, создатели фильма обходятся со зрителем не просто сурово, а сюрреалистично.

Режиссер «Молодого Папы» Паоло Соррентино в свое время подарил своему зрителю двух невероятно харизматичных Пап в исполнении Джуда Лоу и Джона Малковича. Эдвард Бергер не пощадил: правда, праведник в кадре все же нашелся, но остался со всеми своими «но». Впрочем, это и неважно, ведь это абсолютно платоновское кино, оно вовсе не о героях, оно об идеях.

«Конклав» – это сомнение.

Сомнение в том, что ярость, с которой люди отстаивают свои взгляды и навязывают их другим – правомерна.

Сомнение в том, не отдает ли чем-то дьявольским жажда власти – даже в самых благих целях.

Сомнение в том, сила ли в единстве.

Сомнение в том, есть ли божья воля в тех, кто провозглашает себя проводниками божьей воли.

Сомнение в себе.

Сомнение в том, что каждый следующий шаг не построит ровно тот же мир, который мы построили.

Это сомнение должно быть как самоцель, именно это первично, а все остальное лишь дым от электронной сигареты, которую никак не может вынуть изо рта главный кандидат на папский престол.

Автор канала про кино и сериалы PULP FICTION публикует не только вдохновляющие отзывы на все, что успевает посмотреть, но еще и постит уникальные факты о фильмах, кадры со съемок, атмосферные фото изменившихся звезд или эпизоды фотосессий, подборки и немного мемов.

Подпишитесь, если хотите узнать о кино и сериалах чуть больше!

Так получилось, что за последние пару месяцев я был на двух спектаклях «Квартета И»: «В Бореньке чего-то нет» и «День Радио».

Возможно, на контрасте с театральной феерией (от смеха болели скулы, драма пробивала до мурашек), вышедший в кинопрокат «Один день в Стамбуле» как-то совсем провис.

Несколько друзей отправляются в Стамбул на встречу с другом-банкиром, но в пути узнают, что он скончался. Весь фильм – это длинный разговор о безвременно покинувшем этот мир друге, про которого у каждого нашлась не очень хорошая история. И не одна.

Казалось бы, идеальный сюжет для «Квартета И» (о котором узнаешь из трейлера – чуть позже узнаешь, что в трейлер же почти в полном составе вошли все самые смешные шутки). Фишка «Квартета» вовсе не в сюжетах, а в диалогах, в этом смысле их творчество не вполне кино, это литература.

Все их хиты – как минимум две части «О чем говорят мужчины», «День Радио», «День выборов», «Быстрее, чем кролики» – это про работу с языком – куда большую, чем с персонажами, сценами или конфликтами. Будто сюжет для «Квартета» – лишь способ начать разговор. Неважно, что происходит и где: обед в одесском кафе, променад по Садовому кольцу, приготовление ко встрече с бандитами в опустевшем предновогоднем офисе – все декорация, стартовая точка входа для потока бесконечных размышлений о жизни и фестиваля рассказанных (а не показанных) историй.

Но в Стамбуле почему-то не идет.

Уставшие, тихие и не особо эмоциональные голоса, заполнившие полтора часа хронометража, лишь пару раз заставляют улыбнуться. И не потому, что фоновое событие навевает грусть, через которую должен продираться окрашенный в черное юмор (хотя ставка, очевидно, была именно на этот контраст: старый, как мир, пир во время чумы).

«Один день в Стамбуле» – слишком плохая версия «О чем говорят мужчины», слишком культового, слишком литературного, слишком сильного манифеста «Квартета». Здесь есть и разговоры об изменах, и о привычке отливать в раковину, и о последнем куске, оставшемся на тарелке (его не съедают только мудаки) – но они даже не подойдут пару минут постоять рядом с легендарными зелеными тапочками, первым днем зимы или совестью, которую надо нахер иногда посылать.

«Один день в Стамбуле» одновременно и плохая версия «Быстрее, чем кролики». В них, кажется, в свое время «Квартет» уместил всю рефлексию на тему следа, что остается от слишком обычной, слишком посредственной и беззаботной жизни человека с его уходом. Здесь же попытки выстроить этот фокус тонут в очемговорятмужском формате – и идея цинично-но-с-ноткой-грусти посмеяться над тем, как нелепа смерть, если нелепа жизнь, теряется по дороге.

«Один день в Стамбуле» – это вполне себе атмосферные локации (что нетипично для фильмов «Квартета»). А еще слабый, но все же привет Цыпкину (кажется, он сам про себя шутит пожестче).

Выходя с этого кино, не покидает ощущение, что его высушили и выебали лишили всего, над чем можно было бы поорать.

Будто в российской культуре отмены теперь нельзя шутить про все, про что «Квартет» шутил в своих старых фильмах и до сих пор шутит в спектаклях: наркотики, секс, ориентация, политика, левая, правая, любая другая повестка, чиновничество, Михалков. «Квартет» – короли шуток на грани фола, они хороши в формулировании того, что у многих на языке, но о чем не говорят; они абсолютные чемпионы в том, как встроить грубость в интеллигентский бубнеж, они способны скрестить слова вроде «нахер» и «аллюзия», но все это на экранах больше не востребовано.

Будто это цена за Виторгана в театре, за группу «Несчастный случай», за прокатное удостоверение, за саму возможность быть в российской культуре такому явлению, как «Квартет» в 2024-м году.

Но так или иначе, «Один день в Стамбуле» – поминки вовсе не сбежавшего из России банкира, а оставшегося в России «Квартета И» на большом экране. Как и многие их фильмы, это фильм-ностальгия, только в данном случае ностальгия выходит за рамки сюжета: здесь неизбежно ностальгируешь вовсе не о прошлой жизни героев, а о прошлой жизни «Квартета», морщину и седину которых большой экран безжалостно превратил в фиксацию потерь.