👍9
Forwarded from Диалектик
Свободное время — подарок капитализма или завоевание рабочих? Ответ на колонку наследницы империи Кохов
Недавно Мэри Джулия Кох, редактор The Wall Street Journal, выпускница Гарварда и дочь покойного миллиардера Дэвида Коха, опубликовала статью под названием «Наслаждаетесь свободным временем? Скажите спасибо капитализму». В ней она утверждает, что именно капитализм, обеспечивший рост производительности и технологический прогресс, позволил сократить рабочую неделю с 60 часов в XIX веке до нынешних 35-40 часов, подарив нам выходные, отпуска и возможность беззаботно листать соцсети.
Контекст этой статьи неотделим от истории семьи ее автора. Дэвид и Чарльз Кохи сделали Koch Industries одним из крупнейших частных конгломератов в США, параллельно став главными финансовыми донорами консервативных и либертарианских сил. Десятилетиями они вкладывали сотни миллионов долларов в борьбу с регулированием бизнеса и ослабление государства. Вслед за своим отцом Фредом Кохом (сооснователем ультраправого Общества Джона Берча), братья активно боролись с профсоюзами, продвигая законы «о праве на труд», которые ограничивали возможности организованного рабочего движения.
Главная ошибка в рассуждениях Мэри Джулии заключается в подмене понятий. Технологии действительно создали потенциал для сокращения рабочего дня, но то, куда направляются плоды этого прогресса, на сотрудников или на сверхприбыль корпораций, всегда решалось в ходе классового противостояния.
Современные выходные и 8-часовой рабочий день в США — это не бонус от «невидимой руки рынка», а результат многолетней борьбы:
1) Еще в середине XIX века британские и американские рабочие создавали комитеты, требуя сокращения смен.
2) После Гражданской войны в США набрало силу движение под лозунгом: «8 часов для работы, 8 для отдыха, 8 для себя».
3) В мае 1886 года по США прокатились массовые забастовки, обернувшиеся трагедией на Хеймаркет-сквер в Чикаго, где гибли рабочие, а лидеров протеста казнили.
4) Восьмичасовой день для железнодорожников (1916 г.) был принят лишь под угрозой транспортного коллапса из-за забастовок. А эпохальный Закон о справедливых условиях труда (1938 г.), закрепивший 40-часовую неделю, стал итогом тяжелейшей политической и социальной борьбы времен Великой депрессии.
Даже Генри Форд, введя 8-часовую смену, руководствовался не благотворительностью, а прагматичным ответом на давление рынка труда и угрозу текучести кадров. Без сопротивления рабочего движения капитал всегда стремился бы максимизировать прибыль и интенсивность труда.
Мэри берет реальный социальный прогресс и приписывает его исключительно капиталистической системе, полностью стирая из истории тех, кто добивался этого прогресса ценой забастовок, увольнений и даже жизней. Наше свободное время — это не щедрый подарок рынка, а исторически завоеванное право. Более того, сегодня мы наглядно видим, что эти права не гарантированы навсегда. С ослаблением рабочей борьбы и давления профсоюзов происходит постепенный откат от этих исторических завоеваний, выражающийся в росте переработок, развитии гиг-экономики без социальных гарантий, стирании границ между рабочим и личным временем, а также либеральной оптимизации.
👉 Поддержать | Предложить новость
Недавно Мэри Джулия Кох, редактор The Wall Street Journal, выпускница Гарварда и дочь покойного миллиардера Дэвида Коха, опубликовала статью под названием «Наслаждаетесь свободным временем? Скажите спасибо капитализму». В ней она утверждает, что именно капитализм, обеспечивший рост производительности и технологический прогресс, позволил сократить рабочую неделю с 60 часов в XIX веке до нынешних 35-40 часов, подарив нам выходные, отпуска и возможность беззаботно листать соцсети.
Контекст этой статьи неотделим от истории семьи ее автора. Дэвид и Чарльз Кохи сделали Koch Industries одним из крупнейших частных конгломератов в США, параллельно став главными финансовыми донорами консервативных и либертарианских сил. Десятилетиями они вкладывали сотни миллионов долларов в борьбу с регулированием бизнеса и ослабление государства. Вслед за своим отцом Фредом Кохом (сооснователем ультраправого Общества Джона Берча), братья активно боролись с профсоюзами, продвигая законы «о праве на труд», которые ограничивали возможности организованного рабочего движения.
Главная ошибка в рассуждениях Мэри Джулии заключается в подмене понятий. Технологии действительно создали потенциал для сокращения рабочего дня, но то, куда направляются плоды этого прогресса, на сотрудников или на сверхприбыль корпораций, всегда решалось в ходе классового противостояния.
Современные выходные и 8-часовой рабочий день в США — это не бонус от «невидимой руки рынка», а результат многолетней борьбы:
1) Еще в середине XIX века британские и американские рабочие создавали комитеты, требуя сокращения смен.
2) После Гражданской войны в США набрало силу движение под лозунгом: «8 часов для работы, 8 для отдыха, 8 для себя».
3) В мае 1886 года по США прокатились массовые забастовки, обернувшиеся трагедией на Хеймаркет-сквер в Чикаго, где гибли рабочие, а лидеров протеста казнили.
4) Восьмичасовой день для железнодорожников (1916 г.) был принят лишь под угрозой транспортного коллапса из-за забастовок. А эпохальный Закон о справедливых условиях труда (1938 г.), закрепивший 40-часовую неделю, стал итогом тяжелейшей политической и социальной борьбы времен Великой депрессии.
Даже Генри Форд, введя 8-часовую смену, руководствовался не благотворительностью, а прагматичным ответом на давление рынка труда и угрозу текучести кадров. Без сопротивления рабочего движения капитал всегда стремился бы максимизировать прибыль и интенсивность труда.
Мэри берет реальный социальный прогресс и приписывает его исключительно капиталистической системе, полностью стирая из истории тех, кто добивался этого прогресса ценой забастовок, увольнений и даже жизней. Наше свободное время — это не щедрый подарок рынка, а исторически завоеванное право. Более того, сегодня мы наглядно видим, что эти права не гарантированы навсегда. С ослаблением рабочей борьбы и давления профсоюзов происходит постепенный откат от этих исторических завоеваний, выражающийся в росте переработок, развитии гиг-экономики без социальных гарантий, стирании границ между рабочим и личным временем, а также либеральной оптимизации.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍13
▫️Атомная бомба, которой мы перестали бояться
6 августа 1945 года атомная бомба в одно мгновение уничтожила Хиросиму и около ста тысяч её жителей.
Однако ужас случившегося не остановил ядерную гонку. В последующие десятилетия планета превратилась в огромный испытательный полигон: в атмосфере, под землёй и под водой было произведено более двух тысяч ядерных взрывов.
Поначалу к ним относились почти как к демонстрации научно-технического прогресса. Военные наблюдали за грибовидными облаками, политики рассуждали о стратегическом преимуществе, а детям объясняли, как прятаться под школьной партой.
Затем всё же пришло понимание: ядерная война — это не просто большая война. Это возможность уничтожения самой цивилизации.
Страх оказался вполне действенным. Возникли массовые антивоенные движения, появились договоры об ограничении вооружений и запрете испытаний. Миллионы людей боролись за безъядерный мир — и какое-то время это работало.
Правда, иногда борьба с ядерным оружием превращалась в борьбу с ядерными технологиями вообще. Бомба, электростанция и медицинский реактор оказывались в одном символическом ряду. Вместо вопроса о том, кто и для чего использует технологию, возникало требование просто запретить всё ядерное.
Но атомная бомба и ядерная энергетика — не одно и то же. Ядерные технологии могут разрушать города, а могут освещать их и лечить людей. Проблема не в атоме как таковом, а в общественных и политических силах, которые им распоряжаются.
Сегодня мы наблюдаем обратную крайность.
Разговоры о тактическом ядерном оружии всё чаще звучат так, словно речь идёт всего лишь о более мощном артиллерийском снаряде. Обсуждаются «ограниченные удары», «демонстрационные взрывы», «контролируемая эскалация» и другие успокаивающие словосочетания.
Слово «тактическое» и ставшая привычной аббревиатура ТЯО создают опасную иллюзию, будто возможна маленькая, ограниченная и управляемая ядерная война. Будто можно применить одну или две бомбы, добиться нужного политического решения — и спокойно остановиться.
Но ядерное оружие не признаёт границы между тактикой и стратегией. После первого взрыва дальнейшее развитие событий будут определять уже не планы политиков, а страх, ошибки, автоматические системы и ответные действия.
За восемьдесят один год атомная бомба не стала менее страшной.
Это мы привыкли к мысли о ней.
Но это явно не то, к чему стоит привыкать, если человечество хочет выжить!
🧭 МЕНЮ☭
🅰️ АНАЛИТИКА
🔥 Клёвый чат!
6 августа 1945 года атомная бомба в одно мгновение уничтожила Хиросиму и около ста тысяч её жителей.
Однако ужас случившегося не остановил ядерную гонку. В последующие десятилетия планета превратилась в огромный испытательный полигон: в атмосфере, под землёй и под водой было произведено более двух тысяч ядерных взрывов.
Поначалу к ним относились почти как к демонстрации научно-технического прогресса. Военные наблюдали за грибовидными облаками, политики рассуждали о стратегическом преимуществе, а детям объясняли, как прятаться под школьной партой.
Затем всё же пришло понимание: ядерная война — это не просто большая война. Это возможность уничтожения самой цивилизации.
Страх оказался вполне действенным. Возникли массовые антивоенные движения, появились договоры об ограничении вооружений и запрете испытаний. Миллионы людей боролись за безъядерный мир — и какое-то время это работало.
Правда, иногда борьба с ядерным оружием превращалась в борьбу с ядерными технологиями вообще. Бомба, электростанция и медицинский реактор оказывались в одном символическом ряду. Вместо вопроса о том, кто и для чего использует технологию, возникало требование просто запретить всё ядерное.
Но атомная бомба и ядерная энергетика — не одно и то же. Ядерные технологии могут разрушать города, а могут освещать их и лечить людей. Проблема не в атоме как таковом, а в общественных и политических силах, которые им распоряжаются.
Сегодня мы наблюдаем обратную крайность.
Разговоры о тактическом ядерном оружии всё чаще звучат так, словно речь идёт всего лишь о более мощном артиллерийском снаряде. Обсуждаются «ограниченные удары», «демонстрационные взрывы», «контролируемая эскалация» и другие успокаивающие словосочетания.
Слово «тактическое» и ставшая привычной аббревиатура ТЯО создают опасную иллюзию, будто возможна маленькая, ограниченная и управляемая ядерная война. Будто можно применить одну или две бомбы, добиться нужного политического решения — и спокойно остановиться.
Но ядерное оружие не признаёт границы между тактикой и стратегией. После первого взрыва дальнейшее развитие событий будут определять уже не планы политиков, а страх, ошибки, автоматические системы и ответные действия.
За восемьдесят один год атомная бомба не стала менее страшной.
Это мы привыкли к мысли о ней.
Но это явно не то, к чему стоит привыкать, если человечество хочет выжить!
🧭 МЕНЮ☭
🅰️ АНАЛИТИКА
🔥 Клёвый чат!
👍9🔥2
👍12
▫️Техно-олигархи и коммунизм
Кажется, в Кремниевой долине завёлся призрак. Пока ещё не коммунизма, но выглядит подозрительно.
10 августа Марк Цукерберг опубликовал манифест о будущем ИИ. Он пишет, что сверхинтеллект нельзя концентрировать в одних руках, его возможности должны быть широко распределены и доступны каждому.
Но он здесь не одинок.
Илон Маск уже несколько лет предсказывает, что благодаря ИИ и роботам человеческий труд со временем станет необязательным. А в конце 2025 года пошёл ещё дальше: предположил, что деньги вообще могут потерять значение. Человек сможет работать потому, что ему это нравится, а не потому что иначе нечем платить за квартиру.
Звучит провокационно. Осталось добавить: «труд станет первой жизненной потребностью» — и поставить на лоб печать с серпом и молотом.
Сэм Альтман предлагает менее поэтичный, зато более конкретный вариант. Его American Equity Fund должен получать доли крупных компаний и доходы от земли, а затем распределять гражданам деньги и акции. Альтман говорит о гарантировании базовых потребностей и обществе, где людей больше не приходится мотивировать страхом остаться без еды. Правда, называется это не «Коммунизм» и даже не «Социализм», а куда безопаснее — Capitalism for Everyone (Капитализм для всех).
Anthropic тоже предлагает готовиться к экономике, где человеческий труд может оказаться нужен значительно меньше. Среди возможных мер — базовый доход, суверенные фонды и механизмы распределения собственности. Вопрос ставится почти неприличный для Кремниевой долины: если ИИ создаст невиданное изобилие, как сделать так, чтобы оно было распределено между всеми?
Нет, наши миллиардеры пока не собираются национализировать корпорации и передавать дата-центры трудящимся.
Безусловный доход сам по себе не ведёт к коммунизму. Более того, он вполне может стать попыткой сохранения капитализма. Если миллионы людей теряют работу, а машины продолжают производить товары, кому-то всё равно надо выдавать деньги, чтобы эти товары покупали.
Можно оставить роботов, платформы и нейросети миллиардерам, а населению перечислять дивиденд "с барского стола". Получается своеобразный общественный договор: вот вам часть дохода — и, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов о том, кому принадлежит всё остальное.
Но интереснее другое.
Марксизм никогда и не утверждал, что коммунизм возникнет потому, что капиталисты однажды прочитают Маркса, раскаются и добровольно отдадут собственность народу. Речь шла о развитии производительных сил, которое меняет сами условия существования общества.
И вот эти силы начинают ставить неудобные вопросы даже перед их нынешними владельцами.
Если машины могут производить всё больше при всё меньшем количестве человеческого труда — обязательно ли право человека на нормальную жизнь должно зависеть от продажи рабочей силы?
Если производство становится системой коллективного знания, инфраструктуры, данных и автоматических машин — почему его результаты должны концентрироваться у нескольких собственников?
Самое забавное не в том, что техно-олигархи внезапно стали коммунистами. Они ими не стали.
Просто противоречия капитализма стали столь очевидны, что не замечать их могут только идиоты и слепые приверженцы идей свободного рынка.
Но многие техно-олигархи не слепцы и далеко не глупцы. И как мыслящие люди они невольно начинают обсуждать вопросы, которые коммунисты задают уже полтора столетия.
История иногда обладает довольно специфическим чувством юмора:
«Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой». Это цитата из «Капитал», том I.
Производство становится всё более общественным, глобальным и автоматизированным, а контроль над его результатами концентрируется во всё меньшем числе частных рук.
И если даже владельцы этих рук начинают задумываться, как поделиться с обществом хотя бы частью произведённого богатства, значит противоречие выявленное Марксом никуда не исчезло, а лишь обостряется.
Это было и раньше, но теперь, нейросети и роботы доводят это противоречие до апогея.
🧭 МЕНЮ☭
🅰️ АНАЛИТИКА
🔥 Клёвый чат!
Кажется, в Кремниевой долине завёлся призрак. Пока ещё не коммунизма, но выглядит подозрительно.
10 августа Марк Цукерберг опубликовал манифест о будущем ИИ. Он пишет, что сверхинтеллект нельзя концентрировать в одних руках, его возможности должны быть широко распределены и доступны каждому.
Но он здесь не одинок.
Илон Маск уже несколько лет предсказывает, что благодаря ИИ и роботам человеческий труд со временем станет необязательным. А в конце 2025 года пошёл ещё дальше: предположил, что деньги вообще могут потерять значение. Человек сможет работать потому, что ему это нравится, а не потому что иначе нечем платить за квартиру.
Звучит провокационно. Осталось добавить: «труд станет первой жизненной потребностью» — и поставить на лоб печать с серпом и молотом.
Сэм Альтман предлагает менее поэтичный, зато более конкретный вариант. Его American Equity Fund должен получать доли крупных компаний и доходы от земли, а затем распределять гражданам деньги и акции. Альтман говорит о гарантировании базовых потребностей и обществе, где людей больше не приходится мотивировать страхом остаться без еды. Правда, называется это не «Коммунизм» и даже не «Социализм», а куда безопаснее — Capitalism for Everyone (Капитализм для всех).
Anthropic тоже предлагает готовиться к экономике, где человеческий труд может оказаться нужен значительно меньше. Среди возможных мер — базовый доход, суверенные фонды и механизмы распределения собственности. Вопрос ставится почти неприличный для Кремниевой долины: если ИИ создаст невиданное изобилие, как сделать так, чтобы оно было распределено между всеми?
Нет, наши миллиардеры пока не собираются национализировать корпорации и передавать дата-центры трудящимся.
Безусловный доход сам по себе не ведёт к коммунизму. Более того, он вполне может стать попыткой сохранения капитализма. Если миллионы людей теряют работу, а машины продолжают производить товары, кому-то всё равно надо выдавать деньги, чтобы эти товары покупали.
Можно оставить роботов, платформы и нейросети миллиардерам, а населению перечислять дивиденд "с барского стола". Получается своеобразный общественный договор: вот вам часть дохода — и, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов о том, кому принадлежит всё остальное.
Но интереснее другое.
Марксизм никогда и не утверждал, что коммунизм возникнет потому, что капиталисты однажды прочитают Маркса, раскаются и добровольно отдадут собственность народу. Речь шла о развитии производительных сил, которое меняет сами условия существования общества.
И вот эти силы начинают ставить неудобные вопросы даже перед их нынешними владельцами.
Если машины могут производить всё больше при всё меньшем количестве человеческого труда — обязательно ли право человека на нормальную жизнь должно зависеть от продажи рабочей силы?
Если производство становится системой коллективного знания, инфраструктуры, данных и автоматических машин — почему его результаты должны концентрироваться у нескольких собственников?
Самое забавное не в том, что техно-олигархи внезапно стали коммунистами. Они ими не стали.
Просто противоречия капитализма стали столь очевидны, что не замечать их могут только идиоты и слепые приверженцы идей свободного рынка.
Но многие техно-олигархи не слепцы и далеко не глупцы. И как мыслящие люди они невольно начинают обсуждать вопросы, которые коммунисты задают уже полтора столетия.
История иногда обладает довольно специфическим чувством юмора:
«Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой». Это цитата из «Капитал», том I.
Производство становится всё более общественным, глобальным и автоматизированным, а контроль над его результатами концентрируется во всё меньшем числе частных рук.
И если даже владельцы этих рук начинают задумываться, как поделиться с обществом хотя бы частью произведённого богатства, значит противоречие выявленное Марксом никуда не исчезло, а лишь обостряется.
Это было и раньше, но теперь, нейросети и роботы доводят это противоречие до апогея.
🧭 МЕНЮ☭
🅰️ АНАЛИТИКА
🔥 Клёвый чат!
👍7🔥6