СИНИЙ ТРАКТОР КАК СПОСОБ РОДИТЕЛЬСКОГО ВЫЖИВАНИЯ

Эффекты от планшетного воспитания и экранного времени принято обсуждать с точки зрения перспективы раннего развития детей, не учитывая родителей, хотя решение о покупке/включении/выключении мультфильмов принимается взрослыми. Здесь интересно посмотреть, почему так делается.

Мы все примерно понимаем, почему: это возможность отвлечь дитятку, усадить на одном месте, получить немного времени на себя. Тут может идти речь о весьма прозаичных вещах, а не о родительском думскролле: срочная работа, готовка еды без выбивания сковородки из рук, укол собаке, убрать рассыпанную вареную гречку или просто выдохнуть.

Поэтому разговор о «вреде экранов» звучит немного лицемерно, он словно предполагает, что родители свободно выбирают между идеальным развитием ребенка и планшетом. Хотя выбор звучит так: мультики или полное отсутствие ресурса и времени у родителя. Восклицания “как можно!” лучше оставить на совести восклицающих.

Когда мы с мужем проходили ШПР, там прозвучала крайне дикая для меня на моем на тот момент броневичке мысль: ребенок- это марафон, родительское выгорание обходится дорого, поэтому себя важно поддерживать, отслеживать уровень батарейки, пытаться ее заряжать. Я, в принципе, мало знаю людей, которые так умеют жить, рывки нам привычнее и в работе, и в отдыхе. В этой логике экран оказывается довольно простым инструментом делегирования родительского присутствия, потому что иногда нужно буквально купить себе немного времени, чтобы продолжать этот марафон. Что-то получается, что дело не в синем тракторе совсем.

Но о чем же говорят исследования?

1. Свежее исследование родительского выгорания [1], проведенное на большой выборке (N=401) родителей тоддлеров (или, по-нашему, ходунков), показывает, что родители действительно используют цифровые медиа как инструмент саморегуляции и эмоционального восстановления. Условный планшет не только отвлекает ребенка, но и дает родителю чувство контроля и возможности выдохнуть, а это уже краткосрочная адаптивная стратегия, которая помогает справиться с выгоранием.
2. Но родительская вина из-за мультиков создает родителям дополнительный стресс [2]: что с экраном, что с его ограничением (и дополнительным ресурсом на уменьшение экранного времени), родительский стресс усиливается.
3. При этом “безэкранное” время помогает родителям не отвлекаться на телефон рядом с детьми и пользоваться телефонами более осознанно, причем симптомы депрессии у родителей снижаются [3].

В такой постановке вопроса экран становится инструментом родительского выживания, а не только поводом для бесконечного и всеобъемлющего чувства родительской вины.


[1] Kerr, M. L., Barr, R., Booth, M., Blanchard, M. A., Suh, B., Piper, D. J., & Kirkorian, H. (2025). Bidirectional and temporal associations between daily reports of parental burnout, parenting experiences, and motivations for family screen use. Translational issues in psychological science.
[2] Wolfers, L. N., Nabi, R. L., & Walter, N. (2025). Too much screen time or too much guilt? How child screen time and parental screen guilt affect parental stress and relationship satisfaction. Media Psychology, 28(1), 102-133.
[3] McDaniel, B. T., Rasmussen, S., Reining, L., Culp, L., & Deverell, K. (2023). Pilot study of a screen‐free week: Exploration of changes in parent and child screen time, parent well‐being and attitudes, and parent‐child relationship quality. Human Behavior and Emerging Technologies, 2023(1), 5545779.

БОЛЬШЕ ДИРЕКТИВ. ЕЩЕ БОЛЬШЕ.

Утро принесло обсуждение мнения руководителя профильного ведомства о том, что гаджеты у дошкольников неплохо бы запретить [1]. Богатая тема. Много вопросов. Например, как отслеживать использование дома и в публичных местах, как именно наказывать родителей, к какой ответственности они будут привлечены? И все в таком же духе.

Такие запреты, разумеется, отражают директивную логику без попыток заняться просвещением и работой с родителями, а также с игроками рынка, ведь не секрет, что мультики в руках ребенка, все эти потоковые видео, приложения с играми для маленьких детей, трафик – все это имеет конкретное выражение в конкретных бизнес-показателях. И сам факт наличия гаджета в детских руках является лишь узелком в сложном клубке социальных и экономических сюжетов, распутать который одним запретом не получится.

Впрочем, это не первый и не последний запрет, рискующий превратиться в формальность, а не в полезную меру для развития.

[1] https://www.rbc.ru/society/24/03/2026/69c279719a794786f976aa99

Похвала, конечно, важный инструмент обучения и воспитания, но иногда он работает не так, как ожидаешь.

Вове 3.5, много занимаюсь с ним развитием речи, хвалю, как хорошо и чисто он говорит. При нем отвечаю на звонок по работе на английском. Кладу трубку.
Вова: Мама! А ты очень хорошо говоришь!

СЛЕДУЯ ПРАВИЛАМ

Мы отличаемся пока от агентов ИскИна тем, что обладаем свободой воли (или иллюзией свободы воли). В прошлом посте я анализировала руководства по детскому взаимодействию с гаджетами, а сейчас рассмотрю, как они претворяются в жизнь. Почему же нельзя взять и просто следовать полезным правилам, дожидаясь административной ответственности?

А вот почему!

Итак, ключевое здесь то, что при всей осведомленности общества, при транслируемых установках о вреде экранного времени детям, родительская реальность оказывается сложнее.

1. Исследование австралийских семей [1] показывает, что менее половины семей соблюдают возрастные нормы экранного времени. В случае детей 2-4 лет почти у всех экранное время больше рекомендованного 1 часа в день. Когда в семье несколько детей, младшие проводят столько времени у экрана, сколько и старшие:  вероятность того, что все дети превысят лимит, увеличивается более чем в 2 раза. А семьи, особенно несколькодетные, редко становятся адресатами рекомендаций, хотя несколько детей создают новую и не особо изученную реальность использования гаджетов.
2. Еще одно исследование [2] австралийских семей показывает, что то, время с гаджетом у матери коррелирует с экранным временем у детей. Я подозреваю, что изучение того, что мама делает в телефоне, помогло бы понять такую связь, но не могу доказать. А ведь здесь может быть много сюжетов, от работы в телефоне до разного семейного микроменеджмента.
3. Исследование канадских ученых [3] показывает, что нормы по экранному времени соблюдаются мало для кого, при этом для дошкольников правила и ограничения работают хорошо. Совместный просмотр без обсуждения воспринимается детьми как «одобрение экранов» и связан с более продолжительным экранным временем.
Особенно меня удивил сюжет про то, что младшие дети "подтягиваются" по экранному времени к старшим, и это объяснимо, дети солдаты хаоса рушат всю изолированность личного экрана в руках.
Общий вывод пока могу сделать такой: на смену догмам должны приходить стратегии, но они пока не являются объектом научного осмысления, хотя интуитивно мы все понимаем, что они сработают.

[1] https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8845031/
[2]
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/23732249/
[3]https://www.frontiersin.org/journals/psychology/articles/10.3389/fpsyg.2023.1287396/full

АЛГОРИТМИЧЕСКИЕ ГРЕЗЫ

В последнее время попадаются посты с описанием личного опыта взаимодействия с ИИ, опыта обсуждения разных, иногда неприятных и сложных тем с чатботом, и за этим скрывается явление, которое окрестили антропоморфизацией ИИ [1]. Иными словами, мы приписываем чатботу эмоции, эмпатию, разум, начиная видеть по ту сторону экрана кого-то, а не что-то. Это древний когнитивный механизм, позволивший нам выжить и познать этот мир.

Сама концепция "разумного компьютерного собеседника" и его антропоморфизации не нова– в этом году мы празднуем 60 лет первого чатбота, ELIZA, детища Вейценбаума, где пародию на психотерапевта стали в народе называть имитацией психотерапевта. И, собственно говоря, тогда уже было понятна наша человеческая тяга наделения смыслами любой буквосодержащей строки, возвращаемой даже по примитивным алгоритмам (ELIZA, как известно, просто отвечает кожаным их же перефразированными репликам).

С одной стороны, здесь есть решение экономических задач: антропоморфизация упрощает и удешевляет взаимодействия с теми же продуктовыми ботами поддержки[2], позволяя компаниям снижать расходы на персонал. С другой стороны, люди одинокие, с сниженными критическими фильтрами, с магическим мышлением оказываются уязвимы перед бесконтрольным использованием такого "друга", где за кажущейся эмпатией скрывается хирургически точно выверенный статистический подбор слов и предложений [1]. В зоне риска дети, подростки, для которых граница между «инструментом» и «собеседником» изначально менее устойчива, в том числе потому, что разворачивается страшная тенденция удорожания взаимодействий с реальными людьми.

Все это происходит столь быстро, что никто не готов.


[1] https://www.pnas.org/doi/10.1073/pnas.2415898122
[2] https://arxiv.org/abs/2512.17898

ПРОЩАНИЕ С ГУТТЕНБЕРГОМ

Не успели мы смириться с галлюцинациями (уверенным искажением фактов) БЯМ, как на подходе новая угроза. Крайне интересная публикация зарубежных психиатров недавно вышла в престижном журнале The Lancet [1].

В связи с стремительным распространением ИИ чатботов можно говорить о новом феномене – о совместном строительстве нереальной, бредовой картины мира. С одной стороны, ИИ становится идеальным эпистемическим союзником, доступным 24/7/365, возможности ИИ смоделировать терапевтический диалог поистине впечатляющи. С другой стороны, закон амплификации, который формулировал когда-то сотрудник Мирбанка Кентаро Тояма, выполняется здесь точно. Уязвимые пользователи с расстройствами могут впадать в порочную петлю эпистемической нестабильности, которую авторы еще называют "совместным конструированием бреда", когда инъекции правдоподобных, но неверных ответов впрыскиваются в систему убеждений пользователя.

Это и про то, что в инструментах ИИ все меньше остается от инструментов (молоток, который можно отложить). Чатботы превращаются в часть среды, вязкой, обволакивающей, как клейстер, в которой мы действует, думаем, принимаем решения.

На смену "гуттенберговой стабильности", устойчивости знания к искажению (с поправками, разумеется), в которой веками жила и формировалась наша культура, приходит текучесть, отсутствие внешних опор (а ведь знание в книгах, в экспертизе ранее такие опоры давало). И, конечно же, тут много угроз психическому здоровье, и без того подтачиваемому внешней нестабильностью.

Публикация занятная, я к ней еще вернусь.

[1] Morrin, H., Nicholls, L., Levin, M., Yiend, J., Iyengar, U., DelGuidice, F., ... & Pollak, T. A. (2026). Artificial intelligence-associated delusions and large language models: risks, mechanisms of delusion co-creation, and safeguarding strategies. _The Lancet Psychiatry_. https://www.thelancet.com/journals/lanpsy/article/PIIS2215-0366(25)00396-7/abstract

Что делать, если ИИ размывает гуттенбергову стабильность до основания?

После статьи в The Lancet [1], о которой я писала вчера, хочется задаться практическим вопросом: если ИИ-чатботы действительно могут участвовать в «совместном конструировании бреда», есть ли у людей инструменты защиты?

Короткий ответ авторов: да, но они непривычные, так как объектом регулирования становится не информация (а ведь ее, по сути, никогда и не получалось регулировать так, как было заявлено), не алгоритмы (которыми мы сейчас обозначаем сложные социотехнические сценарии), а взаимодействие. Непривычны предлагаемые инструменты еще и потому, что они не выводятся в плоскость довольно бесплодных сегодня рассуждений про ИИ-грамотность. И тут авторы предлагают несколько контуров защиты.

Во-первых, сами ИИ-системы. Бесконечная поддержка от ИИ, угодливость, дружелюбность, как это происходит сейчас, должны быть демонтированы ради некоторого трения, сопротивления, разочарования.

Во-вторых, авторы предлагают внедрять логику клинического скрининга. То есть, если по эту сторону экрана человек демонстрирует признаки уязвимости (психоза, мании, суицидальных мыслей), то система должна это распознавать и либо ограничивать взаимодействие, либо перенаправлять к специалисту. Тут намечается радикальный сдвиг: ИИ начинают рассматривать как среду, требующую триажа пользователей. Перспектива открывается одновременно обнадеживающая и пугающая (и дело даже не в карательной психиатрии).

В-третьих, интеграция с практикой. ИИ не должен подменять терапию, но он должен дополнять ее, для чего нужны протоколы работы, обучение специалистов, иначе получается неконтролируемый эксперимент на уровне популяции.

В-четвертых, мониторинг на уровне системы в чисто медицинском смысле, ближащая аналогия- наш фармакондазор. Сбор кейсов, анализ побочных эффектов, отслеживание рисков, так как ИИ в этом контексте начинает проявлять себя как психоактивная среда. Это мне видится как чрезвычайно богатая тема как с точки зрения разработки национальных БЯМ, так и с точки зрения разработки мультиагентных систем на базе разных БЯМ.

И, наконец, профилактика. Пользователям (а на самом деле, чьим-то близким, друзьям, коллегам, соседям) нужно помогать удерживать связь с реальностью: развивать критическое мышление, способность проверять контекст, опираться на внешний мир, а не только на ответ воображаемого собеседника. Это, пожалуй, самая сложная задача даже в относительно контролируемой среде (системе образования), где, как известно, декларация соответствующих образовательных целей не привела ни к какому массовому приросту критического мышления.

Если собрать это в одну линию, то получается, что выйдя из мира, где истина фиксировалась ("гуттенбергова стабильность"), единственное, что мы можем защитить и на что опереться – это наша способность мыслить, не доверять, сомневаться, сопротивляться.
[1]Morrin, H., Nicholls, L., Levin, M., Yiend, J., Iyengar, U., DelGuidice, F., ... & Pollak, T. A. (2026). Artificial intelligence-associated delusions and large language models: risks, mechanisms of delusion co-creation, and safeguarding strategies. _The Lancet Psychiatry_. https://www.thelancet.com/journals/lanpsy/article/PIIS2215-0366(25)00396-7/abstract

ЭПИСТЕМОЛОГ ПРОТИВ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Наткнулась на интересную статью [1] о том, как родители разговаривают с малышами в двух ситуациях: когда им читают и когда смотрят телевизор (для YouTube и прочих экранных заменителей выводы, скорее всего, те же).
С одной стороны, уже давно показано, что речь, обращенная к ребенку (ее частота, сложность, ситуативность), является мощным предиктором речевого развития. При чтении детям происходит не просто озвучивание напечатанного, дети отвлекаются, задают вопросы, переспрашивают, и все это становится тканью речевого взаимодействия.

Но сегодня книга замещена экраном, авторы приводят такие цифры: дети до 2 лет взаимодействуют с экраном в среднем около 45 минут, а им читают около 28 минут в день. В более старшем дошкольном возрасте использование медиа увеличивается примерно до 2 часов экранного времени и 33 минут чтения в день. Это немалый временной ресурс. И здесь хорошо бы понять, что происходит по эту сторону экрана?

Авторы провели экспериментальное исследование, сопоставив транскрипты совместного просмотра мультфильмов и чтения книг. Оказалось, что при совместном просмотре мультфильмов речь родителей становится и проще, и говорят они меньше. Как правило, родители могут позвать ребенка, или назвать какой-то объект. Понятно, что если ребенка оставить наедине с экраном, не будет и такого. Во время чтения же родители произносят примерно в 3 раза больше слов.

Пока я читала эту статью (которая, понятно, про родителей в первую очередь), в голове вертелось следующее: у Паперта в "Перевороте в сознании: дети, компьютеры и плодотворные идеи" есть очаровавший его с времен работы с Пиаже образ ребенка-эпистемолога, который использует культурные материалы для исследования и построения своих интеллектуальных структур. И тогда за примитивными вопросами, указаниями, репликами трехлетки содержится крайне важная исследовательская работа самого ребенка, изучающего то, как устроено знание. Но что будет отражаться в пользователе интерфейса и дистилированного мультика по возрасту?
#idv_читаю

[1] Hanson, K. G., Lavigne, H. J., Gover, S. G., & Anderson, D. R. (2021). Parent language with toddlers during shared storybook reading compared to coviewing television. _Infant Behavior and Development_, _65_, 101646.

Вова (3.7) пока не очень понимает смысл сложения, даже на уровне сюжета и яблочек, но графически распознает. Смотрит на страницу Агрести у меня на мониторе: Мама, тут одни плюсы!
Поезд из условных вероятностей: Мама, это палочки?

Эх, Вова!

О данных больших и малых: рассол унификации

Недавно была на семинаре Евгения Патаракина о больших данных в образовании (ссылка), конкретно речь шла о проектной работе школьников. Поймала мысль, которую хочется обдумать вслух.

Большие данные обычно связывают с цифровыми платформами и описанием и унификацией процессов. С образованием происходит нечто похожее: чем масштабнее внедрение решения, тем сильнее стремление описать систему через общие правила и показатели.

Это прекрасно накладывается на тот язык, которым мы описываем образовательные реалии: "школа" (а не школы), "ученик" (а не ученики), "учитель должен" (а не учителя).

И тут возникает некоторый конфликт, потому что таких унифицируемых феноменов в образовании не так уж и много. Огурец, попав в рассол, безусловно, просаливается равномерно, как и его собратья, но человек сложнее огурца. За одинаковыми условиями часто скрываются разные реакции, разные траектории и разные результаты.

Большие данные и их пользователи

Начало тут

В "взрослом бизнес-интелидженсе" использование данных и продуктов на их основе является центральной, весьма дорогостоящей проблемой, потому что по всем правилам сделанные дашборды никто не открывает. Поэтому в бизнесе обсуждаются разные стороны использования данных: кто же принимает решения на основе данных, в каких ситуациях, как данные встраиваются в рабочие процессы и что происходит, если их убрать. Но что в образовании? Если данные собираются, то кто их настоящий пользователь?

Закон Гудхарда гласит: «Когда показатель становится целью, он перестает быть хорошим показателем». В образовании это работает всегда. Данные собираются где-то наверху, агрегируются в отчеты и дашборды, но почти никогда не встраиваются в рутинную или экспериментальную канву учительского и ученического труда, оседая в виде отчетов и показателей на разных уровнях системы управления образованием.

Я начинала с проектной работы учащихся, существование которой в цифровой среде тоже легко измерить (количество слайдов, ссылок, графиков, фактов совместной работы над документом, решенных задач), но почти невозможно оценить по сути (глубина мысли, умение задать вопрос, способность пересобрать информацию заново). А кто настоящий пользователь данных в школе?