Когда дети строят диаграммы из конфет — это не баловство 😊
Это, возможно, первый шаг к пониманию, что данные — это не про компьютеры, а про вопросы и смыслы.

Я теперь в жюри первого в России конкурса по визуализации данных для детей — Data Kids.

Мне близка идея конкурса — вовлекать семьи в исследовательскую игру, где ребенок учится думать, сравнивать и объяснять мир с помощью визуализации, а родители становятся соучастниками этого процесса. Это как раз про третье пространство ("third space"): не школа и не дом, но совместная территория, где взрослые и дети учатся друг у друга, исследуют и конструируют смыслы вместе. И не смотря на то, что мы пока мало знаем, про то, как такие пространства функционируют и что делает их устойчивыми, их потенциал для понимания мира вокруг очевиден и полностью соотносится с идеями великих педагогов прошлого и настоящего.

Такие инициативы — это не только про творчество, но и про формирование цифровой грамотности, умения работать с данными и делать осознанные выводы. Это как раз тот случай, когда развитие этих навыков начинается не с экрана, а с совместного опыта — из конфет, карандашей и любопытства.

👉 Ссылка на регистрацию

🎯 Выученная цифровая беспомощность — новый вид рабочей патологии

Все чаще замечаю одно занятное явление: люди с высшим образованием, опытом и стажем работы искренне «не могут найти документ по ссылке» или «не умеют пользоваться веб-версией». И при этом спокойно ждут, что кто-то все откроет, покажет, скопирует и пришлет заново. Речь не про ориентирование в цифровой свалке (это отдельная беда), а про то, когда человек не считает нужным сделать минимальные шаги сам, хотя ресурсы и инструкции есть.

⚙️ Это даже не про цифровые навыки. Это — выученная цифровая беспомощность: когда человек умеет, но предпочитает _не включаться_, потому что система (или коллеги) и так «помогут».

Удивительно, но тут нет ни связи с уровнем позиции, возрастом или с реальной загруженностью.
Руководители, у которых каждая минута расписана, спокойно разбираются с платформами, ищут документы, соблюдают дедлайны.
Наверно потому что ценят время, свое и чужое, и понимаю, что процессы работают только тогда, когда все их уважают.

А вот те, кто регулярно теряется, часто демонстрируют не нехватку компетенций, а нежелание брать на себя ответственность даже за элементарные действия.

Цифровая беспомощность — это не про ИТ, это про культуру труда.
И никакие регламенты или «цифровые няни» не решат проблему, пока ответственность за свое участие в общем процессе подвешивается где-то в облаках.

Больница, в которой мы сейчас лежим с новеньким младенцем, находится напротив РГАДА, и до палаты доходит их запароленный Wi-Fi. Где-то там в хранилищах лежат ветхие документы, в которых написано, сколько мой предок, ясашная мордва Аношка Шумилин, должен меда, и это 17 век. Где-то в хранилищах лежат документ по казакам Дедиловской крепости, и там вписаны мои другие предки, казаки Родины, и это тоже 17 век.
С младенческими принадлежностями дают буклетики: фотосьемка, храним семейные воспоминания. В ФБ попадается пост: еще одна стопка фотографий с паспарту Петербургских ателье, неизвестные дети, неизвестные судьбы. Что же от нас остается, кроме архивных записей и генетической информации? И почему к бессмертию артефактному, к бессмертию биологическому принципиально нового ничего не добавляется?

Сегодня день памяти папы, грустная круглая дата, 35 лет, как его нет на этой Земле. Мне уже самой не так долго осталось до 50, когда его не стало, и, в принципе, это аргументы против позднего размножения, принятого в нашей семье.
Позитивного же тут только то, что наши ушедшие близкие не могут не возрождаться в наших детях и внуках, и мы часто последние свидетели тех осколков, которые впаиваются в улыбки, таланты, ярость наших потомков. И кто знает, какую неповторимую мозаику получится увидеть, кого из ушедших узнать в мимике, микродвижении, в неуловимом взгляде, слове.

Отравление мирового цифрового океана продуктами переработки ИИ - явление не новое. С распространением пресловутых фабрик контента оно лишь усугубляется, однако теперь появляются и совершенно неожиданные примеры.
Андрей @maqamedaxe нашел удивительный совершенно прецедент: учебник по абхазскому языку (языку с ограниченным числом носителей), сгенерированный от первой до последней страницы, выставленный на основных маркетплейсах, кстати. Количество грубых ошибок в нем превышает все разумные пределы. Многого в абхазском языке просто нет (см. скрин)
Этот кейс интересен сразу с нескольких сторон.
Во-первых, отлавливать сгенерированные тексты становится все сложнее. Системы распознавания сложнее, стратегии маскировки тоже.
Во-вторых, редкие (а точнее, малоресурсные) языки оказываются особенно уязвимыми перед безудержной промтизацией одной кнопкой. Сгенерированные тексты в таких случаях заражают «озеро текстов» сильнее, чем в языках с большим корпусом качественных источников.
В-третьих, предметная экспертиза сегодня как никогда важна, чтобы не доверять интеллектосодержащим поделкам мошенников. Но для ее наработки (в данном случае- для освоения языка на высоком уровне) необходимы учебники и источники, созданные ещё в до-ChatGPT-эпоху. Возникает замкнутый круг: чтобы распознать плохой учебник, нужны хорошие учебники, а также люди, по ним что-то выучившие. Вангую, что интеллектосодержащие учебники и текстбуки– явление более массовое, чем хотелось бы.

Остается открытым вопрос: зачем все это делается? Это какая-то хитрая модель микромонетизации «пять старушек — рубль»?

ИЗ ЭКОНОМИКИ ВНИМАНИЯ ВЫГНАЛИ ЗА ХУКИ

Тем временем, в Австралии уже оценивают первые эффекты бана соцсетей для детей до 16 лет. Например, через рост продаж книг, настолок, головоломок- элементов инфраструктуры оффлайнового времяпровождения [1]. Эти цифры пока обнадеживают, хотя и не дают представления о более глубоких и структурных изменениях – как себя чувствуют и состоятельные, и бедные семьи в условиях, когда альтернатива дофаминовому угару небесплатна, требуются либо деньги (спорт, кружки, новые книги), либо волевой и временной ресурс (клубы по интересам, организация досуга).

Фактически, мы наблюдаем важный сдвиг от того, что до того было понятно только выгодоприобретателям от присутствия подростков в соцсетях – внимание ребенка является объектом монетизации. Внимание нельзя просто освободить, появившееся время надо чем-то заполнить. Маловероятно, что это будет олимпиадная математика или чтение Гете в подлиннике (ну, всегда ведь мечтали). А раз так, то любые запретительные меры очень быстро упираются в вопрос социальной политики, а не только родительской ответственности. Потому что без доступной инфраструктуры офлайна ограничения рискуют работать не как забота, а как новый механизм расслоения, где на одном конце шкалы малочисленные образованные семьи с вовлеченными и ресурсными родителями, а на другом – все остальные.

Такие запреты, по сути, признание бессилия семьи и школы перед хирургически точным захватом внимания подростков, потому что быт – наш, наших детей – плотно пронизан постоянной информационной стимуляцией, вокруг ровно такие же согбенные над экраном взрослые и подростки, и из этого состояния просто физический невозможно выбраться в одиночку, без опоры на единомышленников и таких же лихих неолуддитов.

Если в своей запретительной политике Австралия, другие страны пойдут дальше, то рано или поздно возникнет вопрос о оффлайновой среде взросления, с бесплатными библиотеками, кружками, системами клубов, дворовых и общественных пространствах, инфраструктуре массового детского спорта (все параллели неслучайны). О занятиях без мгновенных эффектов, столь нелюбимых экономистами. Об инвестициях в медленные, дорогие формы взросления, что требует длинной политической воли и просто невозможно в условиях управленческой чехарды. И там – вот удивительно – неизбежно встанет вопрос и об результативных формах учебной работы, поддержанной цифровыми технологиями, где больше нет имитации обучения в виде пролистывания учебных роликов и прокликивания чекбоксов тестов, потому что цифра начинает работать на совместное мышление, исследование, творчество, решение задач, которые “неизвестно-как-решать”.

[1] https://region.com.au/millions-of-under-16s-social-media-accounts-closed-since-ban-came-into-effect/935204/

Пылающий алгоритм | Мысли про образование https://xn--r1a.website/redhothut

Глядя на анонс одного интенсива для родителей о детях и гаджетах, я не могу не заметить, как нейронаучный и психологический фокусы подменяют собой поиск конкретных ответов на вопрос: что, собственно, делать с той же проблемой экранного времени у детей и подростков, вот чтобы пошагово?

Позиции тех же нейронаук, подкрепленные экспериментальной базой, дают весомые аргументы. В руках умелых аналитиков данные об эффектах технологий в образовании и воспитании оставляют всех адептов цифры с носом. Но и родительская практика не лекция в аудитории, экранное время не уменьшится от знаний о дофамине.

Меня тревожит и состав участников таких курсов: как правило, там нет ни одного человека, работающего в школе либо в семейном классе. Никто не представляет позицию школы, хотя именно на школу традиционно вешают собак в дискуссиях о цифровизации. Причем цифровизацию чаще всего понимают примитивно: электронный журнал, обязательный мессинджер, электронные учебники. Реальная школа, ее ограничения и возможности остаются за кадром, а вместе с ними и реальные массовые решения для родителей и педагогов.

Меня также интересует практический контекст, который выстраивается вокруг гаджета, и на который приходится идти, потому что это меньшее зло. И тут компромиссы начинаются чуть ли не в роддоме. Например: как посадить активного малыша дышать ингалятором 10 минут без планшета? Как маме быстро принять душ с открытой дверью, если в соседней комнате младенец, старший бегает его проверять, и планшет — единственный способ удержать ребенка на месте на 5 минут? Я уже молчу про способ работы родителей, о котором все внезапно узнали во времена самоизоляции: мультики на фоне зумколлов.

И еще один тревожный момент: пока почти не поднимается тема организации общения ребенка со сверстниками вне экрана. А ведь именно укрепление через общинность, через реальные социальные связи, может стать средством выхода из экранного морока, гораздо более сильным, чем любые разговоры об экономике внимания. Но ведь и там есть свои риски, понятные каждому, кто рос в 90е.

Пылающий алгоритм | Мысли про образование https://xn--r1a.website/redhothut

О ЧЕМ МОЛЧИТ ТЕЛЕМЕТРИЯ?

О влиянии экранного времени на маленьких детей накоплено множество свидетельств (например, [1]), и уже никто не осмелится сказать, что технологии здесь являются нейтральными по отношению к раннему развитию.

Понятно, что экранное время как метрика очень упрощает сложную реальность использования гаджетов, потому что не учитывает ни контекст использования, ни характер взаимодействия. Аналогии для возможного характера взаимодействий тут можно подобрать из некомпьютерного – из чтения книг. Исследования показывают, что чтение книг взрослыми детям помогает детям осваивать речь, расширять словарный запас, развивать фантазию [2], [3].
Можно привести аналогию экранную: совместный просмотр мультиков и передач с параллельными обсуждениями, тут же– упражнения на речевое развитие [4], [5]. Здесь экран становится медиатром в взаимодействии взрослого с ребенком.

Из нашего опыта: в какой-то момент вытребовавший себе мультик малыш начинает делиться тем, что происходит на экране, комментировать действия, задавать вопросы, отвлекается, ставит на паузу. Мы делаем с ним упражнения на речь, соответствующие его возрасту и уровню речевого развития: например, через диалог (“А почему тут так происходит?”), через деконтекстуализацию (“а помнишь, у тебя был такой же трактор, ну-ка, где он?”). Но тогда и экран уже теряет свою утилитарную функцию “дать маме посмотреть в стену/поработать/попить кофе”, мама начинает заниматься организацией учебной работы. И, кроме того, здесь уже не будет никакого залипания на просмотре мультфильмов, а, значит, экран теряет свою магию, бормотание идет на фоне игры, а потом я уже незаметно выключаю. Все!

Однако, здесь важно уточнить. Аналогия не совсем симметрична. Мы читаем детям именно потому, что ребенок не умеет читать, взрослый является посредником между текстом и ребенком. В случае совместного просмотра ребенок уже воспринимает видеопоток (и еще желательно, что он уже смог осмысленно комментировать происходящее хотя бы на уровне простых вопросов и ответов, то есть, это все ближе к двум, а то и трем годам). Книга дает возможность рассмотреть ножки у Тараканища, раков на хромой собаке, сбегать в другую комнату и принести игрушечную собачку и бинт, чтобы уже разыгрывать представление на столе, происходит быстрое переключение на символическую игру. Темпоральная же жесткость видеопотока не дает такой спонтанности, здесь требуется тормошить малыша.

Это все, конечно же, никакая метрика экранного времени не фиксирует. А значит, когда мы говорим о влиянии технологий на раннее развитие, вопрос стоит, скорее, о том, что именно происходит в этих минутах — и есть ли там вмешивающийся взрослый.

[1] McArthur, B. A., Tough, S., & Madigan, S. (2022). Screen time and developmental and behavioral outcomes for preschool children. Pediatric research, 91(6), 1616-1621.
[2] Honig, A. S., & Shin, M. (2001). Reading aloud with infants and toddlers in child care settings: An observational study. Early Childhood Education Journal, 28(3), 193-198
[3] Lorio, C. M., Delehanty, A. D., & Romano, M. K. (2022). A systematic review of parent–child shared book reading interventions for infants and toddlers. Topics in Early Childhood Special Education, 42(3), 222-233.
[4] Mao, W., & Pesco, D. (2025). Chinese mothers’ perspectives on supporting young children’s language development through dialogic reading and co-viewing. Journal of Child and Family Studies, 34(3), 724-736.
[5] Henderson, D., Bailes, T., Sturza, J., Robb, M. B., Radesky, J. S., & Munzer, T. G. (2024). Youtube for young children: what are infants and toddlers watching on the most popular video-sharing app?. Frontiers in developmental psychology, 2, 1335922.

СИНИЙ ТРАКТОР КАК СПОСОБ РОДИТЕЛЬСКОГО ВЫЖИВАНИЯ

Эффекты от планшетного воспитания и экранного времени принято обсуждать с точки зрения перспективы раннего развития детей, не учитывая родителей, хотя решение о покупке/включении/выключении мультфильмов принимается взрослыми. Здесь интересно посмотреть, почему так делается.

Мы все примерно понимаем, почему: это возможность отвлечь дитятку, усадить на одном месте, получить немного времени на себя. Тут может идти речь о весьма прозаичных вещах, а не о родительском думскролле: срочная работа, готовка еды без выбивания сковородки из рук, укол собаке, убрать рассыпанную вареную гречку или просто выдохнуть.

Поэтому разговор о «вреде экранов» звучит немного лицемерно, он словно предполагает, что родители свободно выбирают между идеальным развитием ребенка и планшетом. Хотя выбор звучит так: мультики или полное отсутствие ресурса и времени у родителя. Восклицания “как можно!” лучше оставить на совести восклицающих.

Когда мы с мужем проходили ШПР, там прозвучала крайне дикая для меня на моем на тот момент броневичке мысль: ребенок- это марафон, родительское выгорание обходится дорого, поэтому себя важно поддерживать, отслеживать уровень батарейки, пытаться ее заряжать. Я, в принципе, мало знаю людей, которые так умеют жить, рывки нам привычнее и в работе, и в отдыхе. В этой логике экран оказывается довольно простым инструментом делегирования родительского присутствия, потому что иногда нужно буквально купить себе немного времени, чтобы продолжать этот марафон. Что-то получается, что дело не в синем тракторе совсем.

Но о чем же говорят исследования?

1. Свежее исследование родительского выгорания [1], проведенное на большой выборке (N=401) родителей тоддлеров (или, по-нашему, ходунков), показывает, что родители действительно используют цифровые медиа как инструмент саморегуляции и эмоционального восстановления. Условный планшет не только отвлекает ребенка, но и дает родителю чувство контроля и возможности выдохнуть, а это уже краткосрочная адаптивная стратегия, которая помогает справиться с выгоранием.
2. Но родительская вина из-за мультиков создает родителям дополнительный стресс [2]: что с экраном, что с его ограничением (и дополнительным ресурсом на уменьшение экранного времени), родительский стресс усиливается.
3. При этом “безэкранное” время помогает родителям не отвлекаться на телефон рядом с детьми и пользоваться телефонами более осознанно, причем симптомы депрессии у родителей снижаются [3].

В такой постановке вопроса экран становится инструментом родительского выживания, а не только поводом для бесконечного и всеобъемлющего чувства родительской вины.


[1] Kerr, M. L., Barr, R., Booth, M., Blanchard, M. A., Suh, B., Piper, D. J., & Kirkorian, H. (2025). Bidirectional and temporal associations between daily reports of parental burnout, parenting experiences, and motivations for family screen use. Translational issues in psychological science.
[2] Wolfers, L. N., Nabi, R. L., & Walter, N. (2025). Too much screen time or too much guilt? How child screen time and parental screen guilt affect parental stress and relationship satisfaction. Media Psychology, 28(1), 102-133.
[3] McDaniel, B. T., Rasmussen, S., Reining, L., Culp, L., & Deverell, K. (2023). Pilot study of a screen‐free week: Exploration of changes in parent and child screen time, parent well‐being and attitudes, and parent‐child relationship quality. Human Behavior and Emerging Technologies, 2023(1), 5545779.

БОЛЬШЕ ДИРЕКТИВ. ЕЩЕ БОЛЬШЕ.

Утро принесло обсуждение мнения руководителя профильного ведомства о том, что гаджеты у дошкольников неплохо бы запретить [1]. Богатая тема. Много вопросов. Например, как отслеживать использование дома и в публичных местах, как именно наказывать родителей, к какой ответственности они будут привлечены? И все в таком же духе.

Такие запреты, разумеется, отражают директивную логику без попыток заняться просвещением и работой с родителями, а также с игроками рынка, ведь не секрет, что мультики в руках ребенка, все эти потоковые видео, приложения с играми для маленьких детей, трафик – все это имеет конкретное выражение в конкретных бизнес-показателях. И сам факт наличия гаджета в детских руках является лишь узелком в сложном клубке социальных и экономических сюжетов, распутать который одним запретом не получится.

Впрочем, это не первый и не последний запрет, рискующий превратиться в формальность, а не в полезную меру для развития.

[1] https://www.rbc.ru/society/24/03/2026/69c279719a794786f976aa99

Похвала, конечно, важный инструмент обучения и воспитания, но иногда он работает не так, как ожидаешь.

Вове 3.5, много занимаюсь с ним развитием речи, хвалю, как хорошо и чисто он говорит. При нем отвечаю на звонок по работе на английском. Кладу трубку.
Вова: Мама! А ты очень хорошо говоришь!

СЛЕДУЯ ПРАВИЛАМ

Мы отличаемся пока от агентов ИскИна тем, что обладаем свободой воли (или иллюзией свободы воли). В прошлом посте я анализировала руководства по детскому взаимодействию с гаджетами, а сейчас рассмотрю, как они претворяются в жизнь. Почему же нельзя взять и просто следовать полезным правилам, дожидаясь административной ответственности?

А вот почему!

Итак, ключевое здесь то, что при всей осведомленности общества, при транслируемых установках о вреде экранного времени детям, родительская реальность оказывается сложнее.

1. Исследование австралийских семей [1] показывает, что менее половины семей соблюдают возрастные нормы экранного времени. В случае детей 2-4 лет почти у всех экранное время больше рекомендованного 1 часа в день. Когда в семье несколько детей, младшие проводят столько времени у экрана, сколько и старшие:  вероятность того, что все дети превысят лимит, увеличивается более чем в 2 раза. А семьи, особенно несколькодетные, редко становятся адресатами рекомендаций, хотя несколько детей создают новую и не особо изученную реальность использования гаджетов.
2. Еще одно исследование [2] австралийских семей показывает, что то, время с гаджетом у матери коррелирует с экранным временем у детей. Я подозреваю, что изучение того, что мама делает в телефоне, помогло бы понять такую связь, но не могу доказать. А ведь здесь может быть много сюжетов, от работы в телефоне до разного семейного микроменеджмента.
3. Исследование канадских ученых [3] показывает, что нормы по экранному времени соблюдаются мало для кого, при этом для дошкольников правила и ограничения работают хорошо. Совместный просмотр без обсуждения воспринимается детьми как «одобрение экранов» и связан с более продолжительным экранным временем.
Особенно меня удивил сюжет про то, что младшие дети "подтягиваются" по экранному времени к старшим, и это объяснимо, дети солдаты хаоса рушат всю изолированность личного экрана в руках.
Общий вывод пока могу сделать такой: на смену догмам должны приходить стратегии, но они пока не являются объектом научного осмысления, хотя интуитивно мы все понимаем, что они сработают.

[1] https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8845031/
[2]
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/23732249/
[3]https://www.frontiersin.org/journals/psychology/articles/10.3389/fpsyg.2023.1287396/full

АЛГОРИТМИЧЕСКИЕ ГРЕЗЫ

В последнее время попадаются посты с описанием личного опыта взаимодействия с ИИ, опыта обсуждения разных, иногда неприятных и сложных тем с чатботом, и за этим скрывается явление, которое окрестили антропоморфизацией ИИ [1]. Иными словами, мы приписываем чатботу эмоции, эмпатию, разум, начиная видеть по ту сторону экрана кого-то, а не что-то. Это древний когнитивный механизм, позволивший нам выжить и познать этот мир.

Сама концепция "разумного компьютерного собеседника" и его антропоморфизации не нова– в этом году мы празднуем 60 лет первого чатбота, ELIZA, детища Вейценбаума, где пародию на психотерапевта стали в народе называть имитацией психотерапевта. И, собственно говоря, тогда уже было понятна наша человеческая тяга наделения смыслами любой буквосодержащей строки, возвращаемой даже по примитивным алгоритмам (ELIZA, как известно, просто отвечает кожаным их же перефразированными репликам).

С одной стороны, здесь есть решение экономических задач: антропоморфизация упрощает и удешевляет взаимодействия с теми же продуктовыми ботами поддержки[2], позволяя компаниям снижать расходы на персонал. С другой стороны, люди одинокие, с сниженными критическими фильтрами, с магическим мышлением оказываются уязвимы перед бесконтрольным использованием такого "друга", где за кажущейся эмпатией скрывается хирургически точно выверенный статистический подбор слов и предложений [1]. В зоне риска дети, подростки, для которых граница между «инструментом» и «собеседником» изначально менее устойчива, в том числе потому, что разворачивается страшная тенденция удорожания взаимодействий с реальными людьми.

Все это происходит столь быстро, что никто не готов.


[1] https://www.pnas.org/doi/10.1073/pnas.2415898122
[2] https://arxiv.org/abs/2512.17898

ПРОЩАНИЕ С ГУТТЕНБЕРГОМ

Не успели мы смириться с галлюцинациями (уверенным искажением фактов) БЯМ, как на подходе новая угроза. Крайне интересная публикация зарубежных психиатров недавно вышла в престижном журнале The Lancet [1].

В связи с стремительным распространением ИИ чатботов можно говорить о новом феномене – о совместном строительстве нереальной, бредовой картины мира. С одной стороны, ИИ становится идеальным эпистемическим союзником, доступным 24/7/365, возможности ИИ смоделировать терапевтический диалог поистине впечатляющи. С другой стороны, закон амплификации, который формулировал когда-то сотрудник Мирбанка Кентаро Тояма, выполняется здесь точно. Уязвимые пользователи с расстройствами могут впадать в порочную петлю эпистемической нестабильности, которую авторы еще называют "совместным конструированием бреда", когда инъекции правдоподобных, но неверных ответов впрыскиваются в систему убеждений пользователя.

Это и про то, что в инструментах ИИ все меньше остается от инструментов (молоток, который можно отложить). Чатботы превращаются в часть среды, вязкой, обволакивающей, как клейстер, в которой мы действует, думаем, принимаем решения.

На смену "гуттенберговой стабильности", устойчивости знания к искажению (с поправками, разумеется), в которой веками жила и формировалась наша культура, приходит текучесть, отсутствие внешних опор (а ведь знание в книгах, в экспертизе ранее такие опоры давало). И, конечно же, тут много угроз психическому здоровье, и без того подтачиваемому внешней нестабильностью.

Публикация занятная, я к ней еще вернусь.

[1] Morrin, H., Nicholls, L., Levin, M., Yiend, J., Iyengar, U., DelGuidice, F., ... & Pollak, T. A. (2026). Artificial intelligence-associated delusions and large language models: risks, mechanisms of delusion co-creation, and safeguarding strategies. _The Lancet Psychiatry_. https://www.thelancet.com/journals/lanpsy/article/PIIS2215-0366(25)00396-7/abstract

Что делать, если ИИ размывает гуттенбергову стабильность до основания?

После статьи в The Lancet [1], о которой я писала вчера, хочется задаться практическим вопросом: если ИИ-чатботы действительно могут участвовать в «совместном конструировании бреда», есть ли у людей инструменты защиты?

Короткий ответ авторов: да, но они непривычные, так как объектом регулирования становится не информация (а ведь ее, по сути, никогда и не получалось регулировать так, как было заявлено), не алгоритмы (которыми мы сейчас обозначаем сложные социотехнические сценарии), а взаимодействие. Непривычны предлагаемые инструменты еще и потому, что они не выводятся в плоскость довольно бесплодных сегодня рассуждений про ИИ-грамотность. И тут авторы предлагают несколько контуров защиты.

Во-первых, сами ИИ-системы. Бесконечная поддержка от ИИ, угодливость, дружелюбность, как это происходит сейчас, должны быть демонтированы ради некоторого трения, сопротивления, разочарования.

Во-вторых, авторы предлагают внедрять логику клинического скрининга. То есть, если по эту сторону экрана человек демонстрирует признаки уязвимости (психоза, мании, суицидальных мыслей), то система должна это распознавать и либо ограничивать взаимодействие, либо перенаправлять к специалисту. Тут намечается радикальный сдвиг: ИИ начинают рассматривать как среду, требующую триажа пользователей. Перспектива открывается одновременно обнадеживающая и пугающая (и дело даже не в карательной психиатрии).

В-третьих, интеграция с практикой. ИИ не должен подменять терапию, но он должен дополнять ее, для чего нужны протоколы работы, обучение специалистов, иначе получается неконтролируемый эксперимент на уровне популяции.

В-четвертых, мониторинг на уровне системы в чисто медицинском смысле, ближащая аналогия- наш фармакондазор. Сбор кейсов, анализ побочных эффектов, отслеживание рисков, так как ИИ в этом контексте начинает проявлять себя как психоактивная среда. Это мне видится как чрезвычайно богатая тема как с точки зрения разработки национальных БЯМ, так и с точки зрения разработки мультиагентных систем на базе разных БЯМ.

И, наконец, профилактика. Пользователям (а на самом деле, чьим-то близким, друзьям, коллегам, соседям) нужно помогать удерживать связь с реальностью: развивать критическое мышление, способность проверять контекст, опираться на внешний мир, а не только на ответ воображаемого собеседника. Это, пожалуй, самая сложная задача даже в относительно контролируемой среде (системе образования), где, как известно, декларация соответствующих образовательных целей не привела ни к какому массовому приросту критического мышления.

Если собрать это в одну линию, то получается, что выйдя из мира, где истина фиксировалась ("гуттенбергова стабильность"), единственное, что мы можем защитить и на что опереться – это наша способность мыслить, не доверять, сомневаться, сопротивляться.
[1]Morrin, H., Nicholls, L., Levin, M., Yiend, J., Iyengar, U., DelGuidice, F., ... & Pollak, T. A. (2026). Artificial intelligence-associated delusions and large language models: risks, mechanisms of delusion co-creation, and safeguarding strategies. _The Lancet Psychiatry_. https://www.thelancet.com/journals/lanpsy/article/PIIS2215-0366(25)00396-7/abstract

ЭПИСТЕМОЛОГ ПРОТИВ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Наткнулась на интересную статью [1] о том, как родители разговаривают с малышами в двух ситуациях: когда им читают и когда смотрят телевизор (для YouTube и прочих экранных заменителей выводы, скорее всего, те же).
С одной стороны, уже давно показано, что речь, обращенная к ребенку (ее частота, сложность, ситуативность), является мощным предиктором речевого развития. При чтении детям происходит не просто озвучивание напечатанного, дети отвлекаются, задают вопросы, переспрашивают, и все это становится тканью речевого взаимодействия.

Но сегодня книга замещена экраном, авторы приводят такие цифры: дети до 2 лет взаимодействуют с экраном в среднем около 45 минут, а им читают около 28 минут в день. В более старшем дошкольном возрасте использование медиа увеличивается примерно до 2 часов экранного времени и 33 минут чтения в день. Это немалый временной ресурс. И здесь хорошо бы понять, что происходит по эту сторону экрана?

Авторы провели экспериментальное исследование, сопоставив транскрипты совместного просмотра мультфильмов и чтения книг. Оказалось, что при совместном просмотре мультфильмов речь родителей становится и проще, и говорят они меньше. Как правило, родители могут позвать ребенка, или назвать какой-то объект. Понятно, что если ребенка оставить наедине с экраном, не будет и такого. Во время чтения же родители произносят примерно в 3 раза больше слов.

Пока я читала эту статью (которая, понятно, про родителей в первую очередь), в голове вертелось следующее: у Паперта в "Перевороте в сознании: дети, компьютеры и плодотворные идеи" есть очаровавший его с времен работы с Пиаже образ ребенка-эпистемолога, который использует культурные материалы для исследования и построения своих интеллектуальных структур. И тогда за примитивными вопросами, указаниями, репликами трехлетки содержится крайне важная исследовательская работа самого ребенка, изучающего то, как устроено знание. Но что будет отражаться в пользователе интерфейса и дистилированного мультика по возрасту?
#idv_читаю

[1] Hanson, K. G., Lavigne, H. J., Gover, S. G., & Anderson, D. R. (2021). Parent language with toddlers during shared storybook reading compared to coviewing television. _Infant Behavior and Development_, _65_, 101646.

Вова (3.7) пока не очень понимает смысл сложения, даже на уровне сюжета и яблочек, но графически распознает. Смотрит на страницу Агрести у меня на мониторе: Мама, тут одни плюсы!
Поезд из условных вероятностей: Мама, это палочки?

Эх, Вова!

О данных больших и малых: рассол унификации

Недавно была на семинаре Евгения Патаракина о больших данных в образовании (ссылка), конкретно речь шла о проектной работе школьников. Поймала мысль, которую хочется обдумать вслух.

Большие данные обычно связывают с цифровыми платформами и описанием и унификацией процессов. С образованием происходит нечто похожее: чем масштабнее внедрение решения, тем сильнее стремление описать систему через общие правила и показатели.

Это прекрасно накладывается на тот язык, которым мы описываем образовательные реалии: "школа" (а не школы), "ученик" (а не ученики), "учитель должен" (а не учителя).

И тут возникает некоторый конфликт, потому что таких унифицируемых феноменов в образовании не так уж и много. Огурец, попав в рассол, безусловно, просаливается равномерно, как и его собратья, но человек сложнее огурца. За одинаковыми условиями часто скрываются разные реакции, разные траектории и разные результаты.

Большие данные и их пользователи

Начало тут

В "взрослом бизнес-интелидженсе" использование данных и продуктов на их основе является центральной, весьма дорогостоящей проблемой, потому что по всем правилам сделанные дашборды никто не открывает. Поэтому в бизнесе обсуждаются разные стороны использования данных: кто же принимает решения на основе данных, в каких ситуациях, как данные встраиваются в рабочие процессы и что происходит, если их убрать. Но что в образовании? Если данные собираются, то кто их настоящий пользователь?

Закон Гудхарда гласит: «Когда показатель становится целью, он перестает быть хорошим показателем». В образовании это работает всегда. Данные собираются где-то наверху, агрегируются в отчеты и дашборды, но почти никогда не встраиваются в рутинную или экспериментальную канву учительского и ученического труда, оседая в виде отчетов и показателей на разных уровнях системы управления образованием.

Я начинала с проектной работы учащихся, существование которой в цифровой среде тоже легко измерить (количество слайдов, ссылок, графиков, фактов совместной работы над документом, решенных задач), но почти невозможно оценить по сути (глубина мысли, умение задать вопрос, способность пересобрать информацию заново). А кто настоящий пользователь данных в школе?