Во-первых, военные обязаны прорабатывать сценарии военных конфликтов, если их вероятность составляет чуть больше нуля. В случае с Израилем и Турцией стоит обратить внимание, что публикации о возможной конфронтации за авторством экспертов, близких к властям, стали в последнее время учащаться. Это вряд ли только спекуляции. Это еще и сигнал, что как минимум прогнозирование сторонами ведется. Впрочем, нельзя исключать, что подобное обсуждение угроз является своеобразным выпуском пара и не более того: Турция, несмотря на усилия по импортозамещению, сильно зависит от экспорта и привыкла к прокси-войнам, а не прямому столкновению с интегрированным в западную повестку Израилем, тем более являясь специфическим, но членом НАТО.

Во-вторых, Израиль своими последними операциями задал довольно высокую планку в плане реализации сценария воздушного нападения. В связи с этим Турция, конечно, стремится соответствовать и сократить разрыв в военной сфере, тем более что работы в этом направлении ведутся давно. Так, турецкий военно-промышленный комплекс не только создает линейку средств ПВО-ПРО Hisar разного радиуса, но и крылатые и баллистические ракеты с дальностью поражения около 2 тыс. км. Это позволяет потенциально атаковать Израиль, хотя вопрос производственных мощностей для выпуска арсенала остается открытым.

В-третьих, подобные доклады служат, с одной стороны, предупреждением от силовых ведомств для политического и экономического руководства, чтобы в случае чрезвычайных происшествий к ним не было вопросов о «неготовности», а с другой – это позволяет лоббировать повышение расходов на перевооружение в условиях сложной экономической ситуации. Несмотря на то что даже если будет принято решение о строительстве бункеров, было бы интересно, как на это отреагирует турецкое общество: если их предполагается строить вблизи предприятий оборонки – это одно, но если вблизи жилой застройки с ее узкими улочками и турецким менталитетом – совсем другое.

В-четвертых, насколько можно судить, Израиль больше волнует сценарий развертывания турецких войск вблизи своей территории и передачи вооружений стране-посреднику – в данном случае Сирии. В этом смысле Армии обороны Израиля выгодно не только сохранение российских объектов в Сирии как определенного противовеса, но и провоцирование разногласий между турецким руководством и Дамаском, который пытается балансировать и полностью не ассоциироваться с Анкарой».

Кооперация новых властей Сирии и Турции выглядит логично, учитывая ту поддержку, которая Анкара в прошлом оказывала антиправительственным группировкам, но в их отношениях не все так прозрачно и гладко. Дамаск, учитывая прежний токсичный для суннитских монархий и Запада опыт сирийско-иранских отношений, пытается уйти от прямой зависимости, связанной с одним актором, и скорее всего выстроить систему диверсифицированных связей. Недавний визит глав МИД и Минобороны Сирии в Москву – это попытка не только перезапустить худо-бедно сохраняющиеся договоренности, но и балансировать между интересами разных стран.

Израиль и ряд стран Персидского залива выступают за сохранение российских объектов в Сирии как раз в пику Турции, потому что они понимают: Анкара хотела бы сделать из сирийской территории свой передовой пункт обороны, как в свое время это делал Иран. Не случайно Анкара смогла продавить нынешнее соглашение как раз после нашумевшего визита сирийской делегации в Россию, чтобы продемонстрировать свою ведущую роль на этом треке вопреки желаниям в регионе. С другой стороны, у Дамаска не так много альтернатив, чтобы дистанцироваться от Анкары или просто делать вид, что он хочет дистанцироваться. В этой ситуации напрашивается аналогия отношений режима Асада с Ираном, которые мешали развитию отношений Дамаска с монархиями Залива.

В общем, нынешний режим в Сирии так или иначе оказывается в ситуации, когда он вынужден решать проблемы, с которыми сталкивался прежний режим, и речь не только про внешнюю политику, но и экономику с вынужденной опорой только на крупные города и прочее. Тем не менее если страны Залива намерены реализовать намеченные инфраструктурные проекты, то, возможно, это поможет формированию некоего баланса, связанного хотя бы с интересами внешних региональных акторов.

В ситуации с С-400 Турция стала заложником своей многовекторной политики. Изначально военно-политический фактор, который сильно подвержен конъюнктуре, превалировал над техническим.

С военно-политической точки зрения после попытки госпереворота 2016 года Анкара сделала политический финт и затем на учениях с помощью ЗРС С-400 с российским радиолокационным запросчиком фактически решала задачи по отслеживанию угрозы со стороны авиации, произведенной в США. Напомню, что в 2016 году большую роль сыграли американские истребители F-16 и вертолеты AH-1 Super Cobra путчистов, которые наносили удары по правительственным зданиям, гостинице, где отдыхал Эрдоган, и вблизи президентского дворца. То есть тогда Турция вознамерилась решать проблемное направление сотрудничества с Западом через построение независимой и по определению объектовой системы ПВО.

Затем отношения Анкары и Вашингтона поменялись. С технической точки зрения задача сопряжения средств управления ЗРС С-400 c автоматизированными системами боевого управления ПВО-ПРО НАТО хотя и была решаема изначально, но требовала больших затрат, в том числе финансовых, а главное – кооперации российского и натовского разработчиков, что невозможно представить. Пришлось бы регулировать вопросы сопрягаемости частот, кодировки системы государственного опознавания цели и пр. Предполагалось, что со временем российский радиолокационный запросчик в системе опознавания «свой-чужой» будет заменен на турецкий, чтобы обеспечить независимость военных от поставщика С-400 при работе со средствами ПВО-ПРО НАТО. Однако понятно, что в таком случае ситуация вокруг С-400 была бы обречена на вечные дебаты, что, собственно, и случилось.

Одно дело, когда Турция разрабатывает свои комплексы и пытается подстроить и универсализировать применение для них противоракет разной дальности, и другое – когда необходимо обеспечивать независимую объектовую ПВО российскими средствами. Не исключено, что в то время Анкара была настолько сильно уязвлена, что испульсивно не верила в прагматическое сотрудничество с США и изначально приобретала ЗРС С-400 в качестве инструмента для политического торга.