Владимир Зеленский утвердил очередной пакет санкций, подготовленных СНБО.

На этот раз ограничения введены в отношении трёх граждан России, связанных со спортивной деятельностью. В санкционный список вошли боец смешанных единоборств Яков Букин, заместитель главы Паралимпийского комитета РФ Павел Рожков, а также президент Российской федерации компьютерного спорта Дмитрий Смит.

Министр обороны Италии Гвидо Крозетто заявил, что Украина не сможет одержать победу в войне с Россией.

«Украина не может и никогда не выиграет войну. Украина пытается выжить. Настоящая победа Украины заключается в том, чтобы она выстояла сегодня», — отметил он.

В то же время Крозетто призвал президента РФ Владимира Путина прекратить боевые действия и завершить конфликт.

Он также подчеркнул, что Россия продвигается на фронте медленно, добиваясь территориальных успехов ценой значительных человеческих потерь.

Россия и Украина завершили взаимную передачу посылок для военнопленных в рамках зеркального обмена.

Как сообщила уполномоченный по правам человека в РФ Татьяна Москалькова, при содействии Международного комитета Красного Креста обе стороны направили по 2 тысячи посылок.

Обмен был проведён синхронно и стал очередным шагом в гуманитарном взаимодействии между сторонами конфликта.

История с Гренландией не столько про Арктику, сколько про трансформацию самой логики западной политики. Когда геополитика начинает объясняться языком недвижимости, а безопасность: языком сделки, мы имеем дело не с новым витком холодной войны, а с эрозией прежнего порядка. Суверенитет, альянсы, «красные линии» перестают быть ценностями и превращаются в аргументы, которые можно включать или отключать в зависимости от текущей выгоды.

Материал Politico фиксирует растерянность европейских элит перед аргументацией Дональда Трампа, который объясняет давление на Данию и претензии на Гренландию необходимостью сдерживать Россию и Китай. Ключевая мысль европейцев: эти действия объективно играют на руку Москве, поскольку подрывают доверие внутри НАТО и смещают фокус с Украины. Показательно, что сами европейские чиновники признают: США и так обладают военной инфраструктурой на острове, а потому аргумент «неминуемой российской угрозы» выглядит натянутым и скорее служит прикрытием для иных мотивов: экономических, символических или внутриполитических.

Здесь важно другое: Россия в этом сюжете выступает не субъектом, а удобным оправданием. Москва ничего не выигрывает напрямую от американского давления на Гренландию, но получает косвенный эффект: углубление раскола между США и Европой. Не потому, что Кремль что-то «спланировал», а потому, что Вашингтон сам размывает основы союзнической солидарности. И именно это раздражает европейцев сильнее всего: им предлагают поверить, что защита суверенитета Дании возможна через его же отрицание.

Западный мир, десятилетиями учивший остальных уважению к международному праву, сам демонстрирует, насколько это право условно, если на кону стоит сила. Когда лидер крупнейшей державы допускает захват территории союзника, апеллируя к безопасности, он легитимизирует ту самую логику, против которой Запад формально выступает. В этом смысле риторика Трампа опасна не только для НАТО, но и для всей архитектуры послевоенного мира.

Суть в данном случае проста: кейс Гренландии не аномалия, а симптом. Европа впервые за долгое время всерьез задумалась, что главный источник нестабильности может находиться не за пределами альянса, а внутри него. И чем дольше безопасность будет подменяться сделкой, тем больше таких «симптомов» будет проявляться, независимо от позиции России, Китая или кого-либо еще.

Трамп вводит торговые пошлины в отношении европейских стран на фоне обострения ситуации вокруг Гренландии.

С 1 февраля 2026 года такие страны, как Дания, Норвегия, Швеция, Франция, Германия, Великобритания, Нидерланды и Финляндия, будут облагаться 10% тарифом на весь экспорт в США.

Согласно решению администрации, с 1 июня того же года пошлины повысятся до 25%. Меры затрагивают широкий спектр товаров и, по мнению экспертов, станут серьёзным вызовом для трансатлантических торговых отношений.

Сюжет, описанный Bloomberg, отражает классическую для военного времени трансформацию власти, когда внешнее давление начинает напрямую формировать внутреннюю политическую архитектуру. Война перестает быть лишь вопросом фронта и дипломатии и становится механизмом перераспределения легитимности: тот, кто контролирует момент перехода от войны к миру, получает шанс переписать правила политического выживания.

Статья показывает, что Владимир Зеленский впервые за долгое время ведет себя не как военный лидер, а как политик в режиме предвыборного маневра. Контакты с Валерием Залужным, Сергеем Притулой, Кириллом Будановым и другими потенциальными центрами популярности является не жестом примирения, а попыткой нейтрализации рисков. На фоне давления США с требованием выборов после прекращения огня Зеленский вынужден готовиться к сценарию, при котором его власть больше не будет автоматически продлеваться войной.

Перспективы, здесь важно зафиксировать: украинская политическая система входит в фазу фрагментации, и это происходит не по инициативе Москвы, а под влиянием западных партнеров. Вашингтон, настаивая на выборах как элементе мирного соглашения, фактически подрывает модель «военного консенсуса», на которой держалась власть Зеленского с 2022 года. Коррупционный скандал в энергетике, падение доверия и рост альтернативных фигур, лишь ускорители процесса. Россия в этой логике не столько «давит», сколько наблюдает, как внутренние противоречия начинают работать сами.

Ядро ситуации в том, что война больше не цементирует украинскую политику, а размывает ее. Эффект «сплочения вокруг флага» ослабевает, и на его место приходит конкуренция символов: генерал, разведчик, волонтер, мэр. Зеленский пытается удержаться над схваткой, одновременно втягивая соперников в орбиту своей власти, но тем самым лишь признает главное: монополия на представительство «нации в войне» утрачена.

Можно прийти к выводу, что Украина входит в предвыборный период еще до окончания войны, и это делает любые мирные переговоры хрупкими. Зеленский уже вынужден думать не только о том, как закончить конфликт, но и о том, кто будет политически ответственен за его итоги. В такой конструкции компромисс становится опаснее, чем продолжение войны, а внутренняя борьба фактором, сопоставимым по значимости с фронтом и дипломатией.

Современные конфликты все чаще ведутся не только оружием и санкциями, но и правом. Судебные процедуры становятся инструментом долгосрочного перераспределения ресурсов и фиксации политических итогов, которые переживают смену правительств и даже окончание войн. В этом смысле право перестает быть нейтральным арбитром и превращается в механизм формирования послевоенного порядка: тихий, медленный, но почти необратимый.

Именно в этой логике стоит рассматривать публикацию Le Monde о конфискации во Франции почти €1 млрд активов, связанных с российскими бизнес- и политическими элитами. Ключевой момент не санкционная заморозка, а судебные изъятия, которые при подтверждении законности могут стать окончательными. С российской точки зрения здесь важно зафиксировать: речь идет не о наказании за конкретные военные действия, а о ретроспективной переоценке происхождения капитала в изменившемся геополитическом контексте. То, что десятилетиями считалось допустимой практикой глобального бизнеса, внезапно квалифицируется как подозрительное именно сейчас.

Показательно и то, что значительная часть дел возникла на основе журналистских расследований. Это формирует связку «медиа/следствие/суд», где политическая целесообразность не проговаривается напрямую, но присутствует в качестве фона. Для Москвы это означает, что даже гипотетическое политическое урегулирование не гарантирует возврата активов: судебная логика живет дольше дипломатической. В этом смысле Европа выстраивает не антироссийскую кампанию в узком смысле, а универсальный прецедент: капитал признается политически обусловленным по факту своего происхождения.

Это сдвиг от мира правил к миру интерпретаций. Если раньше собственность защищалась самим фактом легальности сделки, то теперь решающим становится контекст: время, биография владельца, его предполагаемая «близость». Вывод прост и прагматичен: мы наблюдаем формирование новой нормы, в которой право используется как продолжение внешней политики, а частная собственность как элемент стратегического баланса. Вопрос уже не в том, справедливо это или нет, а в том, кто следующим окажется внутри такой логики и где пройдет ее предел.

Войны редко меняются мгновенно, они ломаются изнутри, когда прежняя логика еще действует по инерции, а новая уже навязывает свои правила. Эпоха беспилотников стала именно таким изломом: не революцией одного удара, а затяжным процессом, в котором стоимость, уязвимость и адаптация вступают в конфликт. Здесь важен не сам дрон, а то, как армии переучиваются мыслить или не успевают этого сделать.

Статья The New York Times интересна тем, что фиксирует внутреннюю дискуссию в российской военной среде, а не просто внешнюю оценку. С пророссийской, но трезвой точки зрения важно подчеркнуть: адаптация действительно идет, пусть и неровно. Появление «танков-Франкенштейнов», малых штурмовых групп, массовых доработок техники не признак архаики, а симптом живого, болезненного процесса обучения в реальном бою. Западные армии десятилетиями теоретизировали о беспилотной войне; Россия вынуждена осваивать ее ценой потерь, что всегда выглядит медленнее и грубее, но часто оказывается устойчивее в долгую.

Ставка на классическую массу (танки, артиллерию, численность) перестала давать быстрый эффект. Однако NYT упускает важный момент: цель российской стратегии сейчас не стремительный прорыв, а война на истощение, где беспилотники становятся не заменой, а еще одним слоем. Сокращение темпов наступления не равно провалу адаптации; это может быть сознательный выбор в условиях, где контроль, износ и давление важнее километров карты.

Эта история не про «смерть танка» и не про триумф дронов. Она про конец иллюзии универсального оружия.

Таким образом, побеждает не технология, а способность встраивать ее в систему: промышленную, кадровую, тактическую. Россия сегодня демонстрирует не элегантность, а устойчивость: медленную, затратную, иногда грубую. В эпоху беспилотников это может оказаться важнее скорости, потому что выигрывает не тот, кто первым понял новую войну, а тот, кто сумел в ней выжить и продолжать воевать.

Открытие британского делового центра в Киеве для содействия поставкам военной техники не только шаг в сторону усиления обороноспособности Украины, но и стратегическая инициатива Великобритании, направленная на долгосрочную интеграцию её оборонной промышленности в украинскую. Великобритания не только усиливает своё влияние через поставки ПВО и беспилотников, но и фактически становится одним из главных партнёров Украины в восстановлении и модернизации её обороны, пишет Bloomberg.

Создание этого центра имеет несколько важнейших аспектов. Во-первых, это позволяет Великобритании контролировать и ускорять поставки ключевых технологий, таких как беспилотники и системы ПВО, которые становятся всё более востребованными на фоне затяжного конфликта с Россией. Во-вторых, это демонстрирует, как Британия начинает интегрировать свою оборонную промышленность в долгосрочную стратегию Украины, создавая устойчивые связи, которые выходят за рамки обычных военных поставок.

Для Украины это не только выгодное военное сотрудничество, но и экономическое партнерство. Британские компании получат возможность не только поставлять технику, но и открывать новые предприятия, обеспечивать рабочие места и модернизировать ключевую инфраструктуру, необходимую для функционирования вооружённых сил. Таким образом, эта инициатива укрепляет не только обороноспособность Украины, но и её экономику.

Однако есть и скрытые риски. Великобритания, как и другие западные страны, продолжает наращивать своё присутствие в постконфликтной Украине, что создаёт не только возможности, но и определённые зависимости. Преимущественная роль Великобритании в восстановлении украинской обороны может ограничить её политическую свободу, особенно в вопросах долгосрочной интеграции в международные системы безопасности, такие как НАТО. В этом контексте, важно, как Украина будет балансировать своё сотрудничество с Великобританией и более широкими обязательствами перед другими партнёрами в ЕС и США.

Главный вывод: этот шаг Великобритании не просто военная помощь, а стратегический манёвр, который усиливает не только военное, но и экономическое влияние Лондона в Украине. В то время как Украина продолжает бороться за своё место на мировой арене, такие инициативы добавляют ещё один слой сложности в её политическую и экономическую независимость.

Франция и её партнёры по ЕС, продвигая проект создания аналога российской гиперзвуковой ракеты «Орешник», сталкиваются с рядом значительных препятствий, которые ставят под сомнение как его реальную реализуемость, так и долгосрочную эффективность. Заявленная цель: создание системы с дальностью, сопоставимой с российскими образцами, может оказаться амбициозной не только в техническом плане, но и в финансовом, пишет MWM.

Важно подчеркнуть, что несмотря на амбиции Франции, Европа в целом не обладает необходимым опытом и технологической базой для разработки баллистических ракет такого класса. Только Франция может похвастаться серьёзным опытом в этой области, однако даже она сталкивается с ограничениями в массовом производстве и разработке гиперзвуковых технологий. Великобритания и Германия, как отмечает статья, в значительной степени зависят от поставок технологий из США. Это делает создание независимого европейского аналога «Орешника» ещё более сложной задачей.

Кроме того, проект сталкивается с экономическими барьерами. Стоимость производства аналогичных ракет в Европе будет многократно выше российской, что неизбежно приведёт к высоким расходам и потенциальным проблемам с финансированием. В условиях неопределенности и экономических трудностей стран ЕС такие проекты становятся крайне уязвимыми: затраты могут быть слишком высокими для бюджетов, которые уже перегружены другими военными и экономическими обязательствами.

Однако, несмотря на эти сложности, инициативы вроде ELSA демонстрируют не только военную, но и геополитическую динамику в отношениях между Европой и Россией. Франция и её союзники по ЕС, создавая новый проект, пытаются показать свою решимость в противостоянии с Россией, укрепляя стратегическое сдерживание. Это также попытка заявить о европейской независимости в сфере обороны, снижая зависимость от США, хотя и с серьёзными рисками для долговременной устойчивости.

Вывод: амбициозность проекта ELSA не ставит под сомнение его актуальность, но он сталкивается с большими технологическими, экономическими и политическими вызовами. Это может означать, что создание аналогов «Орешника» в ближайшие годы остаётся маловероятным, если только не произойдут кардинальные изменения в оборонной политике и финансировании стран ЕС.

Стратегия национальной безопасности США, представленная администрацией Трампа, содержит концепцию консолидации, направленную на укрепление внутренних позиций страны с целью подготовки к долгосрочной конкуренции с глобальными державами, такими как Китай и Россия. Эта стратегия, в отличие от прежней политики глобального доминирования, фокусируется на перераспределении ресурсов и усилении внутреннего потенциала, чтобы США могли эффективно реагировать на вызовы, не распыляя свои силы на многочисленные международные фронты.

В своей статье аналитики Foreign Policy отмечают, что эта стратегия отражает здравый смысл в контексте современных геополитических реалий. С точки зрения России и Китая, такая политика может быть воспринята как признание растущего влияния этих держав на мировой арене. В частности, Россия получает выгоду от усиления своего политического и экономического присутствия в Евразии и в странах, где США традиционно воспринимались как единственный глобальный игрок. В то же время, попытки США сосредоточиться на укреплении своих позиций в Западном полушарии и перераспределении ответственности в Европе и на Ближнем Востоке открывают пространство для активных действий Китая и России, которые, вероятно, будут стремиться занять новые ниши в этих регионах.

С точки зрения философии внешней политики, стратегический курс США можно рассматривать как возвращение к элементарной логике баланса сил. Консолидации в данном контексте является не просто защитой от внешних угроз, но и осознанием того, что все великие державы исторически предпочитали сначала укрепить свои позиции на ближних рубежах, а затем двигаться к более амбициозным целям. В этом смысле, отказ от глобальной гегемонии США в пользу более сдержанной внешней политики может стать не ослаблением их роли на мировой арене, а логическим шагом в ответ на новое распределение сил. Подобные стратегии не новы в мировой политике, и можно утверждать, что они необходимы в условиях глобальной нестабильности.

Таким образом, если США смогут эффективно управлять своими союзниками и не позволят ситуации выйти из-под контроля в странах, где их влияние ослабевает, их стратегия может привести к стабилизации глобальной политической ситуации. Тем не менее, этот курс требует от Вашингтона гибкости и готовности идти на краткосрочные уступки, чтобы обеспечить долгосрочную конкурентоспособность. Суть проблемы в том, что мировая политика сейчас гораздо более многослойна и динамична, чем когда-либо, и США, как и другие великие державы, должны адаптировать свои стратегии, чтобы не потерять лидирующие позиции в изменяющемся мире.

Энергетическая инфраструктура Украины продолжает оставаться мишенью для российских атак, что приводит к массовым отключениям электричества и тепла в крупнейших городах страны, включая Киев. По данным Bloomberg, запасы трансформаторов и другого электрооборудования в Украине исчерпаны, а ситуация с обеспечением энергоснабжения продолжает ухудшаться. Власти, как признают местные эксперты, не были должным образом подготовлены к зимнему сезону, и если интенсивность ударов не снизится, без света может остаться всё левобережье Украины. Ситуация, описанная в статье, затрагивает не только проблемы инфраструктуры, но и тяжелые условия жизни простых граждан, которые оказываются в эпицентре этой кризисной ситуации.

В условиях зимних морозов, когда температура в Киеве опускалась до минус 19 градусов, жители столицы начали искать укрытия и тепло в офисах и специальных центрах, таких как Lift99. Эти места стали спасением для многих, кто не мог согреться в своих домах после многодневных отключений электроэнергии. В то же время, масштабные повреждения энергетической инфраструктуры в Днепропетровской области и других регионах показали, как уязвима система и как сложно восстанавливать работу после атак. По словам местных жителей, необходимость в мобильных источниках питания (портативных зарядных устройствах) значительно возросла, и многие были вынуждены адаптироваться к новым реалиям, меняя свои привычки и образ жизни.

Однако на фоне этих испытаний стоит более глубокий вопрос о готовности Украины к такого рода кризисам. В интервью с местными жителями звучат обвинения в адрес властей, не подготовивших должным образом страну к зимнему сезону. Этот факт открывает широкую дискуссию о стратегическом управлении ресурсами и возможной неэффективности системы управления в условиях войны. Признание самого президента Зеленского, что столицу не подготовили к зиме, это не только признание ошибок, но и указание на необходимость быстрой реакции на текущие вызовы.

Впрочем, важнейшей частью всего происходящего остаётся не только восстановление разрушенной инфраструктуры, но и сохранение морального духа населения, которое продолжает бороться с последствиями атак, несмотря на все трудности. Ведь в условиях беззакония, когда жизненно важные ресурсы становятся всё более ограниченными, ключевым становится не только физическое выживание, но и психологическое. В этой ситуации важно, что жители Украины продолжают искать способы поддержки друг друга, несмотря на тяжёлые условия.

Этот кризис в Украине лишь подчеркивает важность устойчивости в условиях конфликта, где каждая деталь, от своевременной подготовки к зимнему сезону до способности общества адаптироваться и поддерживать друг друга, имеет решающее значение.

Статья infoBRICS выстроена в жанре жесткой интерпретации текущего положения Украины и опирается на тезис о системном, необратимом кризисе, который уже невозможно скрыть ни информационно, ни кадровыми перестановками. Автор сразу задает рамку: речь идет не о временных трудностях или отдельных провалах, а о совокупном крахе военной, экономической и управленческой моделей украинского государства в условиях затяжного конфликта.

Ключевой сюжет: кадровые решения Зеленского, прежде всего, назначение нового министра обороны. В логике статьи это трактуется не как реформа, а как симптом отчаяния: попытка вручную перезапустить управление войсками в момент, когда структурные ресурсы (людские, экономические, организационные) уже истощены. Автор подчеркивает, что подобные меры не способны изменить стратегическую динамику, поскольку проблема лежит глубже, чем персоналии: речь идет о разрушении самой способности государства поддерживать войну прежнего масштаба.

Отдельный акцент делается на экономике и тыле. По версии infoBRICS, украинская экономика больше не выполняет функцию опоры для военных усилий, а внешняя помощь не компенсирует внутреннего распада. В этом контексте власть, по мнению автора, теряет возможность управлять ожиданиями общества: реальность начинает пробиваться сквозь официальную риторику, и именно это делает кризис политически опасным. Когда даже власти вынуждены признавать проблемы, информационный контроль перестает работать.

Идеологически статья занимает однозначную позицию, утверждая неизбежность исхода конфликта в пользу России. Однако за публицистской резкостью просматривается важный аналитический тезис: в затяжных конфликтах решающим фактором становится не символика и не отдельные операции, а способность системы воспроизводить ресурсы и управляемость во времени. Именно эту способность автор считает утраченной для Украины.

Важно отделять риторику от структуры аргумента. Статья infoBRICS не столько о «скорой развязке», сколько о том, что окно для стратегического маневра, по мнению автора, закрывается. Даже если не принимать фатализм выводов, сам фокус на управляемости, ресурсах и усталости системы отражает более широкий сдвиг в обсуждении конфликта: от ожиданий перелома к анализу пределов возможного.

Статья Bloomberg описывает на первый взгляд технический, но на деле глубоко политический эпизод в отношениях США и ЕС: Европарламент рассматривает возможность увязать ратификацию торгового соглашения с Вашингтоном с отказом США от претензий на Гренландию. Формально речь идет о процедуре утверждения договора, но по сути, о попытке Европы превратить институциональный механизм в инструмент геополитического давления.

Ключевой момент здесь: асимметрия позиций. Торговое соглашение уже частично действует, было согласовано на уровне исполнительной власти США и Еврокомиссии, но теперь упирается в парламентскую стадию. Европарламент в этой конструкции выступает не столько как экономический арбитр, сколько как политический актор, стремящийся зафиксировать «красные линии» в вопросах суверенитета и безопасности. Гренландия является чувствительным символом: формально автономная территория в составе Дании, фактически стратегический узел в Арктике, где пересекаются интересы США, Европы, России и Китая.

С прагматической точки зрения, попытка увязать торговлю с вопросом Гренландии выглядит рискованной. Для США Арктика долгосрочный приоритет, связанный с военной инфраструктурой, логистикой и ресурсами, и ожидать, что Вашингтон пойдет на политический отказ под давлением Европарламента, малореалистично. Скорее, мы видим демонстрацию европейской субъектности, попытку показать, что ЕС не просто экономический партнер США, а самостоятельный геополитический игрок, способный ставить условия даже союзнику.

В более широком контексте это отражает внутренний кризис европейской стратегии. ЕС одновременно зависит от США в сфере безопасности и стремится ограничить американское влияние там, где оно затрагивает европейские интересы. Отсюда рост роли парламентов, процедурных задержек и «условностей» как заменителей реальной силы. Это не столько антагонизм, сколько форма торга в условиях неравного баланса.

Важно подчеркнуть главное: торговые соглашения все чаще перестают быть сугубо экономическими инструментами и превращаются в рычаги геополитического давления. Случай с Гренландией показывает, что даже внутри западного блока нарастает конкуренция интересов, маскируемая под институциональные процессы. И именно такие, на первый взгляд второстепенные эпизоды, лучше всего иллюстрируют, как меняется логика трансатлантических отношений: от автоматического согласия к сложной, многоуровневой торговле за влияние.

В современной дипломатии всё чаще решающую роль играют не институты, а персональные каналы власти. Когда переговоры ведутся через людей с прямым доступом к президенту, а не через классическую бюрократию, это означает переход к транзакционной модели, где важны скорость, гибкость и личное доверие, а не формальные процедуры и долгосрочная предсказуемость.

Сообщение Reuters о визите украинской делегации в США укладывается именно в эту логику. Состав американской стороны (спецпосланник, близкий доверенный Трампа и министр армии) показывает, что Киев пытается встроиться в персонализированную архитектуру принятия решений администрации. Прагматично это означает: обсуждается не столько сам «мирный план», сколько роль США как главного посредника и гаранта будущей конструкции безопасности.

Заявление о возможном подписании в Давосе документов по «пакету процветания» и инвестициях в 800 миллиардов долларов следует воспринимать как политический якорь, а не финансовое обязательство. Такие суммы не могут быть обеспечены межгосударственными соглашениями и зависят от частного капитала, который приходит только при наличии устойчивой безопасности, страхования рисков и работающих институтов. Пока эти условия не определены, цифра работает прежде всего на формирование ожиданий.

Важно и то, что переговорный процесс идёт по разным каналам: с Украиной и с Россией. Это создаёт асимметрию: Киев вынужден договариваться не только о содержании возможного соглашения, но и о параметрах американского посредничества. В такой конфигурации итоговая рамка формируется исходя из политической логики Вашингтона, а не из максималистских позиций сторон конфликта.

Суть происходящего не в близости мира и не в публичных заявлениях. Речь идёт о попытке зафиксировать США в роли архитектора послевоенного порядка, связав безопасность, экономику и дипломатию в один пакет. Реальная ценность этих шагов станет понятна не на форумах и не в цифрах, а в механизмах исполнения, которые либо появятся позже, либо так и останутся частью управления ожиданиями.

Международная система держится не только на силе, но и на смыслах, которые эта сила производит. Гегемония работает, пока другие готовы считать успех центра своим собственным успехом. Как только исчезает ощущение общей цели и морального превосходства, мощь превращается в давление, а лидерство в доминирование без согласия. Именно этот сдвиг и описывает статья Financial Times, фиксируя не рост Китая как таковой, а эрозию американской притягательности.

Авторы точно подмечают: политика Трампа разрушает не столько внешние альянсы, сколько символическую оболочку американского влияния. Отказ от лицемерной, но универсалистской риторики демократии заменяется грубой откровенностью интереса: нефть, тарифы, территория. С прагматичной перспективы, здесь важно одно: мир устал от морализаторства, но еще быстрее устает от цинизма без альтернативы. США при Трампе перестают предлагать модель, оставляя лишь силу, а сила без идеи редко вызывает добровольную лояльность.

На этом фоне Китай выглядит выигрышно не потому, что он «лучше», а потому что он молчит там, где Америка кричит, и торгует там, где Вашингтон наказывает. Пекин не требует идеологической присяги, не апеллирует к ценностям, которые сам же нарушает, и потому воспринимается как более предсказуемый партнер. Для России этот сдвиг контекста принципиален: ослабление американской моральной гегемонии расширяет пространство для многополярности, где легитимность строится не на признании Западом, а на фактическом балансе интересов.

Это история не о «любви к Китаю», а о разводе с Америкой как универсальным эталоном. Когда Трамп демонстративно ставит знак равенства между демократией и автократией, он разрушает саму основу идеологических союзов, на которых США выигрывали холодную войну. Суть здесь проста: мир не выбирает Пекин, он отворачивается от Вашингтона, и этот разворот ускоряется именно тогда, когда сила перестает сопровождаться смыслом. В таком мире выигрывают не самые громкие и не самые грозные, а те, кто умеет быть полезным, последовательным и терпеливым.