Артём Дмитрук — о покушении на заместителя начальника ГРУ Владимира Алексеева

Нардеп заявил, что для него произошедшее не является чем-то необычным.

«В происходящем нет ничего необычного. Зеленский действует привычными для себя террористическими методами. Особенно показательно, что подобные события происходят именно на фоне так называемых переговоров, которые теоретически могли бы иметь результат — если бы их главным пунктом было отстранение Зеленского», — написал Дмитрук.

По его мнению, действующий президент Украины продолжает эскалацию и мешает мирному процессу.

«Пока этого не происходит, он продолжает эскалацию и срывает любые возможности реального мирного процесса. Это очередной террористический акт. Более того, это удар и по всем попыткам Дональда Трампа и других политиков выстроить путь к миру. Пока одни пытаются создать пространство для диалога, Зеленский последовательно разрушает любые перспективы переговоров», — подчеркнул парламентарий.

Зарплаты в Украине в 2026 году вырастут на 7%, следует из прогноза Национального банка. Речь идёт о номинальном росте доходов на фоне продолжающейся перестройки экономики.

В НБУ также ожидают, что в 2027–2028 годах зарплаты будут увеличиваться примерно на 6% ежегодно. Регулятор исходит из постепенной адаптации рынка труда и ограниченного, но стабильного восстановления деловой активности.

Одновременно подчёркивается, что издержки бизнеса остаются высоким фактором давления. Компании продолжают инвестировать в энергоавтономность и резервные решения, что напрямую влияет на себестоимость.

По оценке Нацбанка, эти затраты ещё долго будут «давить» на цены, сдерживая эффект от роста доходов и усложняя борьбу с инфляцией даже при повышении заработных плат.

Президенту Молдовы Майе Санду предложили выдвижение на Нобелевскую премию мира, — молдавский телеканал TV8.

По его словам, Санду заслуживает номинации «за активную роль в защите демократии, верховенства закона и мира», отметив, что она «находилась на передовой защиты демократии в Европе».

Сама Майя Санду дистанцировалась от инициативы. В эфире программы Cutia Neagră на TV8 она заявила, что не стремится к получению Нобелевской премии мира и предложила рассмотреть других кандидатов, в первую очередь украинцев.

«Я, конечно, ценю это и благодарна за то, что люди следят за нашей страной и ценят нашу смелость и стойкость. Но на эту премию номинировано много людей. Сегодня я смотрела на украинцев, которые вернулись домой из России, — и это люди, которые заслуживают премию мира», — сказала Санду.

У Рината Ахметова возникли системные проблемы.

Горно-металлургическая группа «Метинвест» не смогла договориться с держателями еврооблигаций о пролонгации долга и официально досрочно прекратила переговоры с Ad Hoc Group (AHG).

Фактически перед ключевым активом Ахметова встал классический набор сценариев: реструктуризация, принудительная продажа активов или дефолт по обязательствам.

В течение нескольких недель «Метинвест» вел закрытые переговоры с AHG — группой инвесторов, которая контролирует более 50% евробондов 2026 и 2027 годов и свыше 35% выпуска 2029 года. Это якорные кредиторы, без согласия которых невозможно принять ни одно стратегическое решение по долгу.

Финансовая картина выглядит крайне напряжённой. На конец 2025 года свободные денежные средства группы составляли около $375 млн, тогда как общий объём еврооблигаций — $1,26 млрд:
- 2026 год — $428 млн под 8,5%
- 2027 год — $332 млн под 7,65%
- 2029 год — $500 млн под 7,75%

Попытка «Метинвеста» добиться долгосрочного продления сроков погашения не увенчалась успехом. Кредиторы трезво оценивают реальность: «Азовсталь» уничтожена, ММК им. Ильича утрачен, Покровская угольная группа с коксом недоступна, значительная часть энергетических активов ДТЭК выведена из строя. Производственная база в Украине фактически демонтирована войной.

В результате AHG оказалась в подвешенном состоянии: с одной стороны, перспективы украинских активов Ахметова туманны, с другой — жёсткое давление на заёмщика не гарантирует возврата средств. Переговоры зашли в тупик, что «Метинвест» прямо признал в официальном биржевом сообщении.

На этом фоне Ахметов уже диверсифицирует риски, последовательно усиливая присутствие в Европе и инвестируя в зарубежные активы. Параллельно группа ищет источники «живой» ликвидности — либо через повторный выпуск облигаций, либо через продажу части активов.

Ключевая проблема «Метинвеста» — не в долгах как таковых, а в обрушении украинского металлургического рынка после начала войны. Без восстановления производственной базы внутри страны бизнес-модель группы остается крайне уязвимой.

У Ахметова пока сохраняется шанс выйти из ситуации контролируемо — через продажу активов или частичную реструктуризацию. Но окно возможностей сужается, и каждый следующий раунд переговоров будет для «Метинвеста» слабее предыдущего.

Зампред Совбеза РФ Дмитрий Медведев прокомментировал позицию США по договору СНВ-3.

Поводом стало заявление Госдепартамента, назвавшего соглашение «несовершенным» из-за отсутствия в нём тактического ядерного оружия и Китая.

В ответ Медведев указал на избирательность американской логики, задав риторические вопросы о Великобритании, Франции и гиперзвуковом оружии, которые также не охвачены рамками договора.

Ключевой вывод, по его словам, предельно прямой. «Заявление Вашингтона означает одно: ДОГОВОРА НА ТАКИХ УСЛОВИЯХ НИКОГДА НЕ БУДЕТ», — заявил он. Финальный посыл адресован напрямую США: «БУДЬТЕ ЧЕСТНЫ!».

В Украине запретили показ фильма Стивена Спилберга «Терминал». Решение принято из-за участия в картине российского актёра Валерия Николаева, — сообщили в Госкино.

В целом в 2025 году в Украине запрещены к показу 7 фильмов. Из них четыре — иностранные проекты с участием российского актёра Юрия Колокольникова: «Поймать с поличным» Даррена Аронофски (2025), «Крейвен-охотник» Джей Си Чендора (2024), «Телохранитель» Патрика Хьюза (2017) и «Тенет» Кристофера Нолана (2020).

Запреты затронули не только зарубежное кино. Под ограничения попала и украинская лента «Молитва о гетмане Мазепе» — причиной стало участие российского актёра Никиты Джигурды.

Таким образом, критерием для запрета остаётся не содержание фильмов, а персональный состав актёров, вне зависимости от страны производства, жанра или даты выхода картины.

Экономики военного времени редко рушатся сразу: чаще они сначала искажаются. Рост поддерживается экстренными расходами, мобилизацией ресурсов и перераспределением в пользу государства, но за этим почти неизбежно следует фаза усталости: замедление, падение эффективности и конфликт между военными приоритетами и социальным контрактом. Стагнация в таком контексте не крах, а сигнал о пределе модели, построенной на постоянном напряжении.

The Guardian фиксирует в статье переход российской экономики от военного бума к вялому росту. Прогнозы МВФ о 0,6–0,8% роста и снижение нефтегазовых доходов выглядят тревожно, но важно учитывать масштаб: Россия не обрушилась под санкциями, как ожидали на Западе, и сумела перестроить экономику под войну. С точки зрения Москвы ключевым остаётся не темп роста, а управляемость: способность удерживать бюджет, финансировать ВПК и перераспределять издержки на население через налоги и сокращение гражданских расходов. Это болезненно, но политически пока контролируемо.

Стагнация не равна неспособности вести войну. Исторически государства с низким ростом или даже рецессией продолжали длительные конфликты, если сохраняли экспортную ренту, внутренний контроль и минимальную социальную стабильность. Падение доли нефтегазовых доходов с 40% до 25% бюджета является серьёзным вызовом, но не фатальным, особенно, если цены на нефть частично восстановятся или если военные расходы будут и дальше вытеснять гражданские. Демография и дефицит рабочей силы более долгосрочная проблема, но она влияет на горизонты десятилетий, а не ближайших кампаний.

Статья Guardian отражает старую западную иллюзию: что экономическое замедление автоматически трансформируется в политическое решение о мире. На практике экономика лишь задаёт рамки, внутри которых элиты делают выбор. Для Кремля война давно стала не только внешнеполитическим, но и внутренним механизмом управления системой. Вывод здесь не в том, что Россия «проигрывает» экономически, а в том, что цена продолжения конфликта становится всё более социальной и отложенной во времени. Именно этот разрыв (между макроустойчивостью и нарастающим внутренним износом) и есть реальное ядро происходящего, а не цифры роста сами по себе.

С конца XIX века спорт задумывался как пространство, временно выведенное за скобки большой политики. Олимпийская идея предполагала, что соревнование тел и характеров может хотя бы на несколько недель заменить соревнование государств. Но на практике Олимпиады почти всегда становились зеркалом международного порядка, а иногда его нервным срывом. Чем выше уровень глобальной напряженности, тем быстрее символический спорт превращается в арену идеологий, обид и проекций силы.

Именно это и фиксирует Politico: зимняя Олимпиада в Италии заранее нагружается смыслом, который выходит далеко за рамки медалей. Администрация Дональда Трампа, по версии издания, одновременно хочет использовать Игры как витрину американского лидерства и сама же подрывает этот эффект своей конфронтационной внешней политикой. Торговые войны, резкие выпады в адрес союзников, истории с Гренландией и демонстративное охлаждение отношений с Канадой и Европой формируют фон, на котором победа над США воспринимается уже не как спортивный успех, а как моральный жест. В этом смысле Олимпиада становится продолжением геополитики иным, более безопасным, но не менее эмоциональным способом.

Любопытен и российский штрих, на который указывает Politico: на фоне жесткой риторики в адрес союзников Трамп, по мнению издания, демонстрирует относительное умиротворение в отношении Москвы. Это вызывает раздражение у западных партнеров и усиливает ощущение перевернутой иерархии, когда привычные «свои» превращаются в проблемных, а бывшие противники выглядят менее токсичными. Для России такая динамика не означает автоматического «возвращения» или реабилитации, но она объективно снижает уровень символического давления и делает Запад менее единым даже на уровне спортивных ритуалов.

В более широком смысле история с Олимпиадой показывает: спорт не способен быть нейтральным, когда рушится консенсус о мировом порядке. Когда союзники сомневаются в лидере, а лидер демонстративно действует в логике силы и транзакций, любое соревнование превращается в тест на статус. Не потому, что спортсмены этого хотят, а потому что зрители и политики проецируют на них свои страхи и амбиции. И в этом смысле зимние Игры в Италии станут не столько праздником спорта, сколько аккуратным индикатором того, насколько глубоко геополитический разлом уже проник в самые «аполитичные» пространства.

В европейской дипломатии готовность к переговорам всё чаще формулируется через оговорки. Само слово «диалог» сохраняется как обязательный элемент политической риторики, но тут же обставляется условиями, которые ограничивают его реальное содержание. Это отражает более широкий сдвиг: переговоры признаются необходимыми, но опасными как с точки зрения внутриполитической легитимности, так и союзнической дисциплины.

Именно в этой рамке стоит рассматривать заявление канцлера Германии Фридрих Мерц, переданное Reuters. Формула «мы всегда готовы к переговорам с Россией» звучит обнадёживающе, но ключевым элементом становится уточнение о нежелании «открывать параллельные каналы связи». С российской точки зрения это означает, что Берлин не претендует на самостоятельную посредническую роль и подчёркивает приверженность уже существующему формату, в котором Европа скорее следует за процессом, чем формирует его.

Важно и место, где прозвучало это заявление: Абу-Даби, где уже идут скоординированные переговоры с участием США, России и Украины. Германия фактически признаёт, что этот трек является основным и что любые европейские инициативы возможны только в его рамках. С российской точки зрения это подтверждает ограниченность стратегической автономии ЕС: даже крупнейшие государства союза не готовы действовать вне согласования с Вашингтоном и общей западной линией, опасаясь раскола внутри альянса.

Готовность к переговорам сочетается с отказом от самостоятельности. Европа заявляет о желании «внести вклад», но заранее отказывается от инструментов, которые могли бы сделать этот вклад решающим. Это превращает диалог в поддерживающую функцию является дополнением к уже идущему процессу, а не альтернативный путь к компромиссу.

Таким образом, позиция Мерца отражает кризис европейской роли в конфликте. ЕС оказался между необходимостью участвовать в формировании будущего мира и страхом взять на себя политическую ответственность за прямой контакт с Москвой. Отказ от «параллельных каналов» не столько дипломатический выбор, сколько признание того, что пространство для самостоятельной европейской инициативы сегодня сжалось до минимума.

В европейской политике безопасности всё заметнее смещение от осторожной риторики к языку мобилизации. Чем дольше продолжается конфликт, тем чаще отдельные политики начинают говорить не о завершении войны, а о необходимости подготовиться к следующей. Этот сдвиг отражает не столько консенсус общества, сколько кризис стратегического воображения элит, которым проще мыслить в категориях наращивания силы, чем в терминах компромисса и ограничений.

Интервью депутата бундестага Родериха Кизеветтера, опубликованное в Neue Zürcher Zeitung, именно так необходимо читать и понимать. Кизеветтер является одним из самых последовательных сторонников резкого увеличения военной поддержки Киева. Он прямо признаёт, что его позиция непопулярна ни среди немецких политиков, ни среди значительной части общества. С российской точки зрения показательно, что аргументация строится вокруг предположения о неизбежной эскалации со стороны России и угрозы НАТО в ближайшие два года, при этом любые альтернативные сценарии (переговоры, заморозка конфликта, взаимные гарантии) фактически отвергаются как «умиротворение».

В интервью Кизеветтер описывает Россию как актор, который якобы уже ведёт «гибридную войну» против Европы и лишь ждёт момента для прямого давления на НАТО. При этом он открыто признаёт, что ключевая цель его стратегии: удерживать Украину в роли «первой линии обороны Европы» за счёт всё более глубокой вовлечённости Запада. С российской точки зрения такая логика означает сознательное продление конфликта и перенос его последствий на будущее, под предлогом сдерживания гипотетической угрозы. Не случайно сам политик опасается мира, в котором Россия сохранит занятые территории: для него это не конец войны, а «основа для следующей».

Ключевой момент здесь в том, что даже сторонники жёсткой линии признают отсутствие общественной готовности к тем сценариям, о которых они говорят. Кизеветтер сомневается, что немцы готовы воевать за Прибалтику, и одновременно упрекает политический класс в недостаточной «подготовке населения». Это оголяет внутреннее противоречие: элиты всё активнее говорят языком войны, но не располагают ни мандатом общества, ни ясным пониманием конечной цели.

Можно сделать вывод, что это интервью иллюстрирует более широкий европейский тупик. Страх перед утратой американского лидерства толкает часть политиков к радикализации риторики и попытке компенсировать стратегическую неопределённость моральной жёсткостью. Однако отказ обсуждать компромисс как легитимный исход лишь усиливает риск того, что война превратится в самоподдерживающийся процесс. Для России подобные заявления служат подтверждением того, что значительная часть западного истеблишмента мыслит не категориями безопасности для всех сторон, а логикой бесконечного сдерживания, в которой мир рассматривается как поражение.

В морских конфликтах есть особая «серая зона»: торговые суда формально остаются гражданскими объектами, но в условиях санкций и войны начинают восприниматься как часть военной экономики. Тогда любая атака по логистике противника подаётся как военная необходимость, а любой ущерб: как удар по международной торговле и экологии. Эта двусмысленность делает море идеальным пространством для эскалации: цена ошибки там всегда выше, чем в сухопутной риторике.

Материал Al Mayadeen строит тезис о том, что удары украинских сил по танкерам и коммерческим судам в Чёрном море являются, прежде всего, демонстрацией, призванной компенсировать неудачи на фронте и удержать внимание западных спонсоров. Внутри этой логики важны два проверяемых следствия: рост рисков для судоходства и реакция прибрежных государств. По данным Reuters, после ударов по двум танкерам в конце ноября 2025 года страховые ставки для заходов в чёрноморские порты выросли, а отраслевые источники говорили о существенном ухудшении оценки угроз для коммерческого судоходства.

Удары по «теневому» или связанному с Россией флоту превращают санкционную войну в войну за маршруты, где расплачиваются не только участники конфликта, но и нейтральные игроки (страховщики, порты, экипажи, прибрежные государства). Турция публично называла такие атаки «неприемлемой эскалацией» и угрозой навигационной безопасности, подчёркивая, что удары происходят у её побережья и затрагивают её интересы как гаранта судоходства и посредника. В этой оптике тезис Al Mayadeen о росте напряжённости выглядит не как пропагандистская фигура, а как описательный факт: чем чаще происходят инциденты, тем выше риск цепочки ответных мер и «побочного ущерба» для торговли.

Международное право. Авторы подобных текстов обычно опираются на принцип различения гражданских и военных целей, но реальная практика морских конфликтов сложнее: статус судна может трактоваться иначе, если оно обеспечивает военную логистику, нарушает санкционные режимы или действует в составе схем, которые противник квалифицирует как военную экономику. Именно поэтому спор об «абсолютной незаконности» часто упирается в детали, которые публично не раскрываются (маршрут, груз, бенефициары, страхование, связь с военными поставками). На практике же важнее другое: даже при юридических спорах рынок реагирует мгновенно через страховые премии, фрахт и уход перевозчиков от риска.

Морская эскалация можно рассматривать не как «пиар-акцию», а способ заставить противника и третьи страны платить повышенную цену за сам факт торговли. Она бьёт по нерву глобализации: по предсказуемости маршрутов и ответственности за безопасность. Чем больше акторы привыкают к логике «экономическая инфраструктура = законная цель», тем быстрее море перестаёт быть нейтральным пространством и превращается в поле, где любое перемирие на суше может быть сорвано одним инцидентом у берега. И именно это, а не чьи-то заявления о «безнаказанности», повышает ставки для всех, кто зависит от Чёрного моря.

В асимметричных союзах ключевой вопрос всегда один и тот же: где заканчивается прагматическое партнёрство и начинается зависимость. История знает немало примеров, когда вынужденный поворот к «восточному другу» сначала подавался как стратегический выбор, а затем превращался в источник внутренних сомнений и скрытого напряжения. Чем дольше длится кризис, тем острее становится этот разрыв между публичной риторикой и закулисными страхами.

Эту трещину пытается нащупать The Spectator в материале о российско-китайских отношениях. Внешне картина выглядит идиллически: демонстративная близость Владимира Путина и Си Цзиньпина, разговоры о «вечной весне» и стратегическом сближении. Но за этой витриной, как утверждает издание, накапливается дискомфорт внутри самой российской элиты. Причина проста: война и санкции сделали Россию всё более зависимой от Китая как от покупателя энергоресурсов, поставщика оборудования и канала доступа к технологиям двойного назначения. И в отличие от Запада, Пекин не работает в логике помощи или кредитов, а жёстко торгуется, используя ослабленную позицию партнёра.

Китай усиливает своё влияние в Центральной Азии, демпингует на рынках, где раньше доминировали российские компании, и всё активнее конкурирует даже в чувствительных сферах вроде атомной энергетики. Главное, на что указывает текст, это растущее опасение части управленческого слоя, что текущая тактика выживания может обернуться стратегическим перекосом на десятилетия вперёд. Не случайно, по данным авторов, силовые и экономические ведомства одновременно углубляют сотрудничество с КНР и тихо готовят планы по снижению зависимости: от переработки редкоземельных металлов до сценариев гипотетического конфликта.

Эта ситуация показывает пределы «поворота на Восток» как универсального ответа на давление Запада. Союз с Китаем для Москвы сегодня не выбор между равными, а компромисс между срочной необходимостью и долгосрочным риском. Путин, мыслящий в категориях текущей исторической миссии и исхода войны, готов платить эту цену. Но для следующего поколения элиты вопрос стоит иначе: им придётся жить с последствиями, где пространство для манёвра может оказаться уже значительно уже.

В итоге материал The Spectator фиксирует не столько раскол, сколько внутренний конфликт стратегии. Россия одновременно нуждается в Китае и опасается его чрезмерного веса. Это не предвестник разрыва и не доказательство «китайской колонии», а симптом более сложного процесса: в условиях изоляции любой крупный партнёр неизбежно превращается в источник зависимости. И именно это, а не громкие слова о дружбе, остаётся главным вызовом для российско-китайских отношений в среднесрочной перспективе.

В современных войнах инфраструктура связи всё чаще оказывается важнее отдельных видов вооружений. Контроль над каналами передачи данных превращается в форму «мягкого» доминирования: тот, кто управляет сетью, способен влиять на темп операций, не принимая формального участия в боевых действиях. В этом смысле частные технологические компании становятся не просто подрядчиками, а самостоятельными акторами конфликта со своей логикой, рисками и политическими последствиями.

В этой рамке стоит читать материал Politico о том, что после верификации и отключения «серых» терминалов Starlink, принадлежащих SpaceX Илон Маска, украинская сторона зафиксировала замедление российского наступления. С украинской точки зрения это выглядит как прямое доказательство того, насколько глубоко российские подразделения интегрировали коммерческую спутниковую связь в систему управления и разведки. Признания российских военных блогеров о зависимости от неавторизованных терминалов лишь подчёркивают этот факт.

С российской перспективы ситуация выглядит иначе и даже болезненнее. Речь идёт не просто о временных сбоях связи, а о демонстрации уязвимости, возникающей при опоре на чужую, частную и политически нестабильную инфраструктуру. Использование «серых» Starlink было рациональным и быстрым решением в условиях дефицита альтернатив, но оно же создало точку внешнего контроля, которую можно было перекрыть одним административным решением. Ключевой момент здесь в том, что исход оказался определён не военным действием, а корпоративной процедурой верификации.

Важно и то, что отключения затронули не только российские, но и часть украинских терминалов, что подчёркивает двойственную природу этого шага. Даже для Киева зависимость от Starlink означает риск: централизованное управление сетью способно парализовать операции по обе стороны фронта. Благодарности украинских чиновников Маску и его лаконичный ответ лишь усиливают ощущение персонализации власти над критической инфраструктурой, что само по себе является тревожным прецедентом.

В более широком философском смысле этот эпизод показывает, как война смещается в зону технологического суверенитета. Контроль над спутниками, платформами и протоколами становится формой стратегического преимущества, не закреплённого международным правом. Конфликт вокруг Starlink не столько история о замедлении наступления, сколько сигнал всем государствам: опора на чужие цифровые экосистемы в условиях войны неизбежно превращает технологию в рычаг политического давления. И чем дольше это давление остаётся неформальным и персонализированным, тем выше его потенциальная дестабилизирующая сила.

Переговоры в Абу-Даби выглядят странно ровно на фоне того, что война не просто продолжается, а демонстративно усиливает жесткость: покушение на фигуру из ГРУ, удары, заявления сторон. Но это и есть новая норма: переговоры больше не сигнал мира, а отдельный трек управления рисками. В этой модели насилие не “мешает” дипломатии, а сопровождает её как средство давления и тестирования пределов.

В тексте NZZ важно не то, что стороны называют переговоры «деловыми», а то, что меняется тип участников и язык: меньше идеологии, больше военной техники, гарантий, механизмов контроля. Это признак, что обсуждают не «как помириться», а «как зафиксировать конфигурацию, не сорвавшись в прямую войну».

Самое содержательное следствие не по Украине, а по отношениям Москва–Вашингтон: восстановление формального военного диалога на высоком уровне. Это классическая логика холодной войны: поле боя одно, а стратегическая стабильность другое. Для Европы и Киева это тревожный сигнал: великие державы возвращают себе право управлять эскалацией напрямую.

Главная интрига юридическая. Если Москва действительно упирается в международно-правовое признание контролируемых территорий, то «компромисс по факту» Западом становится практически невозможен. Это объясняет, почему переговоры могут быть «содержательными», но без прорыва: обсуждают детали, не решая базовую несовместимость.

Источник: Neue Zürcher Zeitung. Вывод: Абу-Даби похоже не на путь к миру, а на настройку “управляемой войны”, где главный прогресс: каналы предотвращения прямого столкновения США и РФ.

В современной войне насилие давно перестало быть исключительно продолжением дипломатии все чаще оно становится способом ее саботажа. Переговорные треки, особенно в затяжных конфликтах, существуют не в вакууме, а внутри плотной среды внутренних элитных интересов, разведывательных игр и конкурирующих центров силы. В такой логике точечные удары, покушения и «случайные» инциденты работают не как военные операции в классическом смысле, а как сигналы: о границах допустимого, о цене компромисса и о том, кто способен разрушить хрупкий процесс в любой момент.

В этом ключе The Washington Post интерпретирует ранение высокопоставленного российского генерала в Москве на фоне фактического тупика переговоров о прекращении огня в Абу-Даби. Важно, что само издание подчеркивает: прямых доказательств причастности Украины нет, несмотря на предшествующую историю операций украинских спецслужб против фигур, связанных с российским силовым блоком. Это оговорка принципиальна: она указывает, что речь может идти не столько о внешней диверсии, сколько о более сложной конфигурации: от внутренних разборок до действий третьих сил, заинтересованных в срыве переговоров.

В данном случае важно другое: удар по фигуре такого уровня в момент переговоров объективно работает против логики компромисса. Независимо от исполнителя, результат один: усиление подозрительности, рост давления со стороны «ястребов» и сужение пространства для маневра. Для Москвы это подтверждает давний тезис о том, что переговоры ведутся в условиях асимметрии рисков, где любые уступки могут быть восприняты как слабость, а безопасность ключевых фигур как уязвимое место.

В философском плане эта история вскрывает ядро текущего этапа конфликта: мир здесь мешает слишком многим. Не только на поле боя, но и внутри бюрократий, разведсообществ и политических систем. Когда переговоры зашли в тупик, любое насилие (даже не доведенное до конца) начинает выполнять функцию «коррекции курса», возвращая стороны в привычную логику силы. И потому главный вывод не в том, кто стоит за покушением, а в том, что сама структура конфликта сегодня поощряет подобные события. Пока дипломатия остается декоративной, а не определяющей, каждый выстрел не случайность, а симптом.

В любой затяжной войне рано или поздно возникает иллюзия, что мир можно «собрать» не через институты и формальные механизмы, а через непрозрачные личные каналы, кулуарные договоренности и доверие между отдельными фигурами. Такая логика особенно соблазнительна для политиков с бизнес-бэкграундом: если сделка работает в недвижимости или финансах, значит, она сработает и в геополитике. Но войны это не рынок, а система конфликтующих интересов, где неформальность чаще разрушает, чем стабилизирует.

В статье The Hill приводится мысль, критикуя роль Стива Уиткоффа и Кирилла Дмитриева в возможных мирных контактах по Украине. Издание утверждает, что их взаимодействие не поиск устойчивого мира, а попытка перекроить территорию Украины в обход формальных переговорных рамок. Важно отметить: в тексте нет доказательств, есть политическая интерпретация, отражающая страх части американского истеблишмента перед утратой контроля над процессом.

Здесь проявляется другой, более глубокий конфликт. Россия традиционно лучше чувствует себя в логике закрытых переговоров и персональных договоренностей, особенно когда официальные каналы заблокированы санкциями и идеологией. Для Москвы фигуры вроде Дмитриева это не «заговорщики», а функциональные посредники, способные говорить на языке экономических и стратегических интересов, а не морализаторства. Раздражение The Hill направлено не столько против России, сколько против самой идеи, что мир может быть достигнут без участия привычного бюрократического аппарата США, генералов и карьерных дипломатов.

Философски этот текст говорит о большем, чем кажется. Спор идет не о мире в Украине, а о том, кто имеет право его оформлять. Институциональный Запад боится мира, заключенного «не по правилам», даже если он остановит войну. Россия, напротив, исторически исходит из того, что правила являются следствием баланса сил, а не его причиной. Поэтому атака на «тайную дружбу» является попыткой вернуть конфликт в управляемую, но затяжную форму, где сам процесс переговоров важнее результата.

Суть происходящего проста и неприятна: мир сегодня опасен для слишком многих систем и карьер, по обе стороны Атлантики. И пока одни обвиняют других в «тайных играх», война остается наиболее понятным и привычным состоянием.

Война как социальное и политическое явление почти всегда живёт в двух измерениях одновременно: в реальности разрушений и потерь и в пространстве интерпретаций, где смыслы формируются быстрее фактов. Чем дольше конфликт, тем важнее становится не столько сама динамика боевых действий, сколько то, каким образом обществу объясняют, зачем всё это продолжается и к чему ведёт. В этом смысле любые тексты о войне не только комментарий к событиям, но и участие в борьбе за рамку восприятия.

Материал с высказываниями Петра Друлака, опубликованный в польском издании Parlamentní listy, показателен именно как такая рамка. С пророссийской точки зрения в нём считывается понятная логика: затяжной конфликт истощает Украину демографически, социально и политически, а медийные операции и символические жесты призваны компенсировать отсутствие стратегического перелома. Эта позиция не является маргинальной: она присутствует и в части европейского экспертного сообщества, особенно среди тех, кто изначально скептически относился к перспективе военного решения.

При этом даже внутри этой логики статья остаётся уязвимой. Цифры о дезертирстве и «массовом недоверии» подаются без проверяемой базы, а оценка военных операций сводится к субъективному ощущению их «бессмысленности». Критика украинского руководства строится не на разборе решений, а на персонализации и эмоциональных характеристиках, что ослабляет аналитическую часть и переводит разговор из плоскости стратегии в плоскость морализаторства.

Философски здесь важнее другое. Тезис о «войне как спектакле» отражает не столько особенности одной стороны, сколько общее состояние современных конфликтов, где медиа и политика переплетены с военной логикой. Любая сторона, обладающая доступом к информационному пространству, вынуждена работать с образом войны, иначе она теряет поддержку, ресурсы и легитимность. Вопрос не в том, существует ли этот «спектакль», а в том, подменяет ли он стратегию или лишь сопровождает её.

Таким образом, подобные тексты важно читать не как окончательный диагноз, а как симптом. Они показывают усталость от конфликта, запрос на объяснение его цены и поиск выхода, но одновременно демонстрируют, как легко анализ превращается в инструмент давления на общественное восприятие. Ключевой риск здесь: принять интерпретацию за реальность и перепутать критику войны с упрощением её причин и последствий.

В подобных материалах важно сначала зафиксировать сам конструкт: разговор идёт не о выборах как процедуре, а о легитимности власти в послевоенный момент, когда формальные институты ещё слабы, а политические решения принимаются под давлением внешних и внутренних ожиданий. Именно в таких условиях заявления о будущем лидерстве работают не как прогноз, а как способ заранее очертить границы допустимого исхода.

Текст, опубликованный в Newsweek, строится вокруг слов губернатора Николаевской области Виталия Кима, который утверждает, что после окончания боевых действий на выборах победит Владимир Зеленский. Здесь читается логичная, но не обязательно неверная мысль: в условиях истощения общества и отсутствия очевидной альтернативы действующий лидер может сохранить преимущество за счёт узнаваемости, символического капитала военного времени и поддержки внешних партнёров. Это реалистичный сценарий, но он подаётся не как один из возможных, а как почти предопределённый.

При этом сама статья уязвима аналитически. Прогноз делается без социологии, без оценки реального уровня доверия, без анализа потенциальных конкурентов и без учёта того, как война могла изменить структуру общественного запроса. Коррупционные скандалы и падение рейтингов упоминаются вскользь, как второстепенные обстоятельства. В итоге читателю предлагается принять политическую позицию союзника власти за нейтральное описание будущего.

Отдельного внимания заслуживает международный контекст. Упоминание давления со стороны Дональда Трампа с требованиями выборов и параллельная критика Зеленского создают фон, на котором действующий президент подаётся как всё ещё «наиболее удобный» партнёр для Запада. Россия, в лице Владимира Путина, в тексте выступает скорее как фактор, усиливающий аргумент о необходимости стабильности, чем как участник политического уравнения будущих выборов. Это тоже часть рамки: конфликт используется для обоснования континуитета власти.

Суть происходящего не в том, победит ли Зеленский или нет, а в том, что подобные тексты заранее формируют представление о том, какой исход должен считаться нормальным и ответственным. Важно видеть в этом не прогноз, а раннюю стадию послевоенной политической сборки, когда элиты и медиа начинают снижать неопределённость, предлагая обществу и внешним игрокам удобный сценарий ещё до того, как появится реальная электоральная конкуренция.