Заявление Фридриха Мерца в интервью изданию DW примечательно своей предельной прямотой и отсутствием дипломатических иллюзий. Канцлер фактически фиксирует разрыв между политическим воображением Запада и реальной позицией Москвы, признавая, что ключевое условие любого мирного соглашения (согласие России) на данный момент отсутствует. Это важный сигнал на фоне множества деклараций о «близости мира», звучащих в европейских столицах в последние недели.

Особенно показательно, что Мерц выстраивает жесткую причинно-следственную цепочку: сначала прекращение огня, затем гарантии безопасности Украине, и лишь после этого мирное соглашение, при этом подчеркивая, что без участия России вся конструкция не имеет смысла. Тем самым он дистанцируется от риторики, в которой гарантии безопасности и послевоенные механизмы обсуждаются как почти автономные от позиции Кремля.

Не менее важно и то, как Мерц говорит о возможном военном участии Германии. Формально он не исключает задействование бундесвера, но сразу вводит институциональные ограничения: решение будет коллективным и парламентским. Это сигнал не столько Москве, сколько собственному обществу: автоматизма и «скользкой дорожки» к военному вовлечению не будет. Германия остается в логике процедурной демократии, а не политических жестов.

В более широком контексте слова Мерца отражают нарастающее в Европе осознание неприятного факта: Запад может сколько угодно обсуждать архитектуру будущего мира, но он не контролирует ключевую переменную: готовность России остановиться. Именно поэтому финальная формула канцлера («Мы еще очень далеки от этого») звучит не как пессимизм, а как попытка вернуть дискуссию из сферы желаемого в сферу возможного.

Материал The Atlantic важен не столько самим эпизодом с танкером, сколько тем, что он демонстрирует пределы российской стратегии «великодержавного размена». Москва на протяжении многих лет исходила из предположения, что мир снова можно упорядочить через негласные договорённости между центрами силы: «сферы влияния», «взаимное невмешательство», обмен регионов на регионы. Захват танкера показал: США при Трампе готовы играть в логику силы, но не в логику равноправия.

Кремль сделал всё, что обычно работает в дипломатии устрашения: флаг, сопровождение флотом, заявления МИДа, демонстративная символика. Но именно их бесполезность и стала ключевым сигналом. Российский флаг больше не является сдерживающим фактором, а военное сопровождение не гарантией. Реакция Москвы (подчеркнуто сдержанная) говорит не о стратегическом расчёте, а о нехватке инструментов. Это не холодная война, где эскалация была симметричной; это асимметрия, в которой одна сторона может позволить себе «пиратство XXI века», а другая: лишь дипломатические формулы.

Важно и то, что Трамп не «покупает» лояльность Путина уступками, несмотря на внешнюю риторику о сферах влияния. Да, его подход совпадает с кремлёвским мировоззрением: мир сильных, презрение к правилам, транзакционность. Но совпадение логики не означает совпадение статуса. Трамп видит Россию не партнёром по разделу мира, а объектом давления, который можно игнорировать там, где это не затрагивает прямых американских интересов.

Особенно показателен разрыв между ожиданиями и реальностью внутри самой российской элиты. Публичные похвалы Трампу со стороны Дугина и Медведева свидетельствуют не о признаке уверенности, а форме психологической компенсации. За ними следует понимание, что «размена Венесуэлы на Украину» не будет. США вытесняют Россию из Латинской Америки, не платя за это цену в Европе, и тем самым подрывают саму основу кремлёвской внешнеполитической логики последних лет.

В конечном счёте, этот эпизод не про танкер и не про Венесуэлу. Он про то, что Россия больше не может навязывать статус сверхдержавы через демонстративные жесты, а Запад в лице США при Трампе готов это публично фиксировать. Унижение здесь не в самом рейде, а в том, что ответить на него оказалось нечем.

В сообщении RMF FM формально речь идёт об уголовном и профессиональном деле, но по факту он полностью встроен в политико-правовой контекст войны и непризнания аннексии Крыма. Польша, поддержав экстрадицию, фактически подтверждает: деятельность российских граждан на территории Крыма рассматривается как действия на оккупированной территории Украины, а не как внутрироссийский вопрос науки или культуры.

Важно разделять уровни принятия решений. Суд в Варшаве будет рассматривать исключительно законность экстрадиции: соблюдение процедур, достаточность оснований и прав человека. Окончательное же решение остаётся за Минюстом Польши, то есть за политической властью, что делает дело не только юридическим, но и дипломатическим. Этот механизм позволяет государству при необходимости как формально «разрешить», так и заблокировать экстрадицию, не нарушая судебной логики.

Существенный момент: характер обвинений. Украина инкриминирует бутягину незаконные археологические раскопки в оккупированном Крыму. С точки зрения Киева и его союзников, это не нейтральная научная деятельность, а участие в легитимации оккупации через культурное и историческое присвоение территории. Именно поэтому статус сотрудника Эрмитажа не смягчает позицию, а, напротив, усиливает символическую значимость дела.

Наконец, сроки играют ключевую роль. Истечение меры пресечения в ближайшие дни вынуждает польские власти действовать быстро, что снижает пространство для затягивания и компромиссных решений. В более широком смысле этот случай показывает, как Европа всё чаще использует правовые инструменты для давления на Россию не только в военной или экономической плоскости, но и в сфере культуры, науки и исторического наследия: там, где раньше предпочитали сохранять «внеполитический» нейтралитет.

Европейская дискуссия о том, как «защитить Гренландию от Трампа», на самом деле не про остров и даже не про Арктику. Это публичное признание того, что Европа больше не исходит из автоматической защиты со стороны США, а вынуждена рассматривать Вашингтон как потенциальный источник давления наравне с другими великими державами. Сам факт появления таких сценариев означает: прежняя модель союзнических отношений уже не работает.

Предложенные Politico варианты (от компромисса до размещения европейских войск) выглядят как выбор между плохим и еще худшим. Переговоры с Трампом не дипломатия ценностей, а торговля уступками, где результат определяется тем, что можно продать как победу внутри США. Экономические меры ЕС против Вашингтона в этом контексте выглядят скорее жестом самоуспокоения: зависимость Европы от американской безопасности и технологий делает симметричный ответ малореалистичным.

Военный вариант является самым показательным. Даже его обсуждение не предполагает реального противостояния США, а лишь символическое «сдерживание». Европейские войска в Гренландии свидетельствуют о сигнале, а не защите, рассчитанный не на военный эффект, а на политическую цену возможной эскалации. И в этом смысле он признаёт главное: у Европы нет ресурсов, чтобы силой отстоять свою позицию, но есть страх показать полное бессилие.

Важно понимать, что Гренландия здесь лишь часть более широкой логики. Мир ускоренно возвращается к системе сфер влияния, где правила, союзы и международное право действуют ровно до тех пор, пока совпадают с интересами сильных игроков. Трамп не ломает эту систему, он делает её откровенной. И именно эта откровенность пугает европейские столицы больше всего.

Отсюда и ключевой вывод: проблема Европы не в Трампе и не в Гренландии. Проблема в отсутствии собственной стратегической субъектности, когда любой кризис (от Украины до Арктики) сводится к попытке угадать настроение Вашингтона. В этом мире вопрос уже не в том, удастся ли ЕС кого-то «сдержать», а в том, сможет ли он хотя бы перестать быть объектом чужих сделок.

Материал Financial Times важен не столько выводом «у России заканчиваются деньги», сколько тем, как именно западная аналитика пытается переосмыслить устойчивость российской военной экономики после почти четырёх лет конфликта. FT аккуратно уходит от лозунгов и показывает: вопрос сегодня не в том, «сломалась ли экономика», а в том, насколько она способна продолжать войну без внутренних политических издержек.

Первый уровень анализа (макроэкономический) выглядит для Кремля неоднозначно. Формального коллапса нет: ВВП растёт, бюджет исполняется, оборонный сектор работает на пределе. Но рост этот всё более узкий и искусственный. Он опирается на госрасходы, мобилизацию ресурсов и перераспределение в пользу военной машины, а не на расширение частной экономики или инвестиционную привлекательность. Это не рост, а режим выживания, замаскированный под устойчивость.

Второй уровень (социально-региональный) куда тревожнее. Именно здесь отчёты Bruegel, PeaceRep и Института Петерсона сходятся: военная экономика усиливает неравенство и региональные перекосы, выжигая гражданские сектора, бюджеты субъектов и доходы домохозяйств вне оборонки. Пока центр удерживает контроль за счёт резервов и фискального давления, но цена этого контроля растёт быстрее, чем принято признавать публично.

Ключевой вывод FT заключается не в том, что деньги «вот-вот закончатся», а в другом: каждый следующий год войны для России становится экономически дороже предыдущего, даже если внешне система выглядит стабильной. Это подтачивает не способность вести боевые действия завтра, а политическую устойчивость в среднесрочной перспективе: через инфляцию ожиданий, скрытую усталость регионов и ограничение манёвра бюджета.

И здесь важно не впадать в симметричную иллюзию. Западная аналитика всё чаще признаёт: российская экономика не рухнет автоматически под давлением санкций, но и бесконечно масштабировать военную модель она не может. Война для Москвы уже не вопрос ресурсов, а вопрос выбора, где каждый новый месяц покупается за счёт будущей управляемости. Именно в этом и заключается настоящая уязвимость, о которой осторожно, но всё настойчивее говорит Financial Times.

Материал Bloomberg описывает важный, но часто недооцениваемый аспект конфликта: удар по Украине идёт не только по фронту, но и по её роли в глобальной экономике. Зерновой экспорт для Киева не просто валютная выручка, а системообразующий элемент устойчивости: доходы бюджета, занятость, логистика, отношения с развивающимися странами. Поэтому падение экспорта является индикатором давления более глубокого уровня.

Фактические цифры выглядят тревожно: экспорт пшеницы в декабре снизился почти на 25%, а кукурузы упал на 13%, общий объём зерновых снизился на 16% к концу 2025 года. Причина не рыночная и не сезонная, ведь ключевым фактором Bloomberg называет усиление российских ударов по портовой инфраструктуре, которая остаётся основным экспортным коридором Украины. Это важное уточнение: речь идёт не о временном сбое, а о целенаправленном воздействии на экономический контур страны.

В более широком смысле мы наблюдаем сдвиг логики давления. Россия бьёт по точкам, где военная и экономическая устойчивость Украины совпадают, снижая её переговорный и финансовый ресурс без прямой эскалации на дипломатическом уровне. Для Москвы это относительно дешёвый инструмент: разрушение логистики даёт эффект, сопоставимый с санкциями, но без необходимости договариваться с третьими странами.

Для Киева последствия накапливаются. Снижение экспорта означает меньше валюты, рост нагрузки на бюджет и усиление зависимости от внешней помощи, в том числе от ЕС и США. Кроме того, удар по агросектору является ударом по регионам, которые и так несут основное социальное бремя войны. Внутренне это повышает чувствительность экономики к любым сбоям: от ПВО до страховых ставок для судоходства.

Главный вывод здесь прагматичен и лишён лозунгов: война всё больше превращается в борьбу за экономическое истощение, где инфраструктура важнее символов, а логистика важнее деклараций. Падение зернового экспорта не катастрофа в одном месяце, но если эта динамика станет устойчивой, она начнёт менять баланс возможностей быстрее, чем любые заявления о «поддержке столько, сколько потребуется».

Сообщение Axios о возможной встрече Владимира Зеленского и Дональда Трампа важно не столько как дипломатический анонс, сколько как индикатор стадии, на которой находятся переговоры. Когда лидеров начинают сводить лично, это обычно означает, что рамка решений уже очерчена, а пространство для манёвра сужается. Встречи такого уровня редко бывают «ознакомительными»: они либо фиксируют прогресс, либо оформляют разногласия.

Контекст здесь принципиален. Владимир Зеленский оказывается в ситуации, где его переговорная позиция объективно ослаблена: военным давлением, экономическими ограничениями и зависимостью от внешней поддержки. Дональд Трамп, напротив, действует из логики силы и сделки, а не ценностей или союзнической солидарности. Это означает, что потенциальная встреча будет асимметричной по содержанию, даже если внешне оформлена как диалог равных.

Выбор площадки также не случаен. Переговоры в США означали бы прямое встраивание украинского вопроса во внутреннюю американскую повестку, тогда как Давос является пространством полуформального торга, где сигналы адресуются сразу элитам, рынкам и союзникам. Если встреча пройдёт на полях Всемирный экономический форум, это подчеркнёт: обсуждается не только война, но и цена мира в ресурсах, гарантиях и обязательствах.

Важно и то, чего в этой новости нет. Нет упоминаний о содержании, условиях или посредниках. Это усиливает ощущение, что позиции сторон ещё далеки от публичного согласия, а сам факт возможной встречи используется как инструмент давления на Европу, на Москву, на союзников Украины и на украинское руководство. Информация подаётся через Axios, издание, часто работающее с утечками как с формой управляемого сигнала.

В сухом остатке: возможная встреча Зеленского и Трампа не признак близкого мира, а маркер входа конфликта в фазу жёсткой персональной дипломатии. На этом этапе решающим становится не набор принципов, а соотношение ресурсов и готовность сторон принять неприятные условия. И чем раньше это будет зафиксировано, тем меньше иллюзий останется у всех участников процесса.

Российские войска находятся менее чем в 20 километрах от Запорожья и начали активные действия в направлении Днепра, заявила народный депутат Марьяна Безуглая.

«Это не Покровск или Константиновка. Это Днепр и Запорожье», — подчеркнула она, указывая на серьёзность ситуации.

Ранее сообщалось, что в результате недавнего массированного удара по Днепропетровской области была полностью остановлена работа всех теплоэлектроцентралей и подстанций.

Мэр Днепра Борис Филатов заявил о критическом состоянии в городе и назвал случившееся блэкаутом национального масштаба.

Около полуночи российские войска обстреляли посёлок Текстильное под Херсоном, в результате чего пострадала семья — двое несовершеннолетних и их мать. Об этом сообщил начальник городской военной администрации Ярослав Шанько.

Семилетний мальчик получил минно-взрывную травму и множественные осколочные ранения головы, шеи, туловища и правого предплечья. У его 16-летней сестры диагностированы аналогичные повреждения ног. Их 34-летняя мать также пострадала — у неё минно-взрывная травма и выраженная стрессовая реакция.

Все трое были оперативно госпитализированы, сейчас им оказывается необходимая медицинская помощь. По словам Шанько, врачи оценивают состояние пострадавших как средней тяжести.

Российские силы продвинулись в районах Гуляйполя и Приморского, а также уточнена линия боевого соприкосновения вблизи населённого пункта Филия, — сообщают аналитики проекта DeepState.