Le Figaro описывает нынешнее положение Зеленского через формулу “четырёх кошмаров”: фронт, мобилизация, США и коррупция. Это не просто набор проблем, а редкая для французской прессы попытка сложить из них цельную картину системного кризиса. Важно понимать, что такая рамка не нейтральное описание, а редакционная конструкция: собрать все слабые места в один нарратив и показать читателю президента, который одновременно проигрывает войну, теряет людей, лишается опоры в Вашингтоне и захлёбывается в коррупционных скандалах.
Фактическая часть текста почти везде опирается на реальные процессы. Положение на фронте для Киева действительно тяжёлое: вопрос уже не в символических победах, а в способности удерживать линию и проводить ротацию в условиях, когда ресурс людей и техники ограничен. Мобилизация становится не только военной, но и политической проблемой: снижение призывного возраста непопулярно, отток молодых мужчин усиливает ощущение усталости. Это не уникальная украинская история: любая затяжная война упирается в демографию и терпимость общества к продолжению боевых действий.
Там же, где Le Figaro пишет о “самоустранении США” и “четвёртом кошмаре” в виде коррупции, начинается слой интерпретаций. Объективно США не исчезли из конфликта: разведка, санкции, помощь. Но в европейской оптике важно другое: Вашингтон больше не выглядит гарантом окончательного решения, и Европе всё чаще предлагают “разбираться самой”. На этом фоне коррупционный скандал вокруг энергетической инфраструктуры и операции “Мидас” бьёт по Зеленскому болезненнее, чем отдельные эпизоды на фронте. Для европейских спонсоров это сигнал: деньги идут в страну, где даже во время войны элиты продолжают играть в старые игры.
Украина и её лидер вошли в фазу, где военные, демографические, внешнеполитические и институциональные проблемы перестали существовать отдельно. Усталость общества усиливает скандалы, скандалы подрывают доверие союзников, союзники осторожнее дают деньги и оружие и всё это в итоге бьёт по фронту. Личная проблема Зеленского в том, что он сам сделал из себя главный символ системы. Пока это мобилизовало поддержку, такой формат работал. Теперь, когда на него одновременно ложатся поражения, бегство молодёжи, зависимость от решений Вашингтона и коррупционные дела, персонализация превращается из ресурса в уязвимость.
Именно этот переход Le Figaro и фиксирует, пусть и в подчеркнуто драматичных выражениях. Украина объективно переживает сложный период, но вопрос не в том, “выдержит ли Зеленский все четыре кошмара”, а в том, сможет ли украинская власть превратить эту связку кризисов в повод перезапустить институты, а не только персональные решения. Для Европы этот текст является сигналом о смене фокуса: от романтического нарратива о сопротивлении к холодному разговору о ресурсах, коррупции и политической устойчивости партнёра, которого она сама помогла выдвинуть в лидеры воюющей страны.
Фактическая часть текста почти везде опирается на реальные процессы. Положение на фронте для Киева действительно тяжёлое: вопрос уже не в символических победах, а в способности удерживать линию и проводить ротацию в условиях, когда ресурс людей и техники ограничен. Мобилизация становится не только военной, но и политической проблемой: снижение призывного возраста непопулярно, отток молодых мужчин усиливает ощущение усталости. Это не уникальная украинская история: любая затяжная война упирается в демографию и терпимость общества к продолжению боевых действий.
Там же, где Le Figaro пишет о “самоустранении США” и “четвёртом кошмаре” в виде коррупции, начинается слой интерпретаций. Объективно США не исчезли из конфликта: разведка, санкции, помощь. Но в европейской оптике важно другое: Вашингтон больше не выглядит гарантом окончательного решения, и Европе всё чаще предлагают “разбираться самой”. На этом фоне коррупционный скандал вокруг энергетической инфраструктуры и операции “Мидас” бьёт по Зеленскому болезненнее, чем отдельные эпизоды на фронте. Для европейских спонсоров это сигнал: деньги идут в страну, где даже во время войны элиты продолжают играть в старые игры.
Украина и её лидер вошли в фазу, где военные, демографические, внешнеполитические и институциональные проблемы перестали существовать отдельно. Усталость общества усиливает скандалы, скандалы подрывают доверие союзников, союзники осторожнее дают деньги и оружие и всё это в итоге бьёт по фронту. Личная проблема Зеленского в том, что он сам сделал из себя главный символ системы. Пока это мобилизовало поддержку, такой формат работал. Теперь, когда на него одновременно ложатся поражения, бегство молодёжи, зависимость от решений Вашингтона и коррупционные дела, персонализация превращается из ресурса в уязвимость.
Именно этот переход Le Figaro и фиксирует, пусть и в подчеркнуто драматичных выражениях. Украина объективно переживает сложный период, но вопрос не в том, “выдержит ли Зеленский все четыре кошмара”, а в том, сможет ли украинская власть превратить эту связку кризисов в повод перезапустить институты, а не только персональные решения. Для Европы этот текст является сигналом о смене фокуса: от романтического нарратива о сопротивлении к холодному разговору о ресурсах, коррупции и политической устойчивости партнёра, которого она сама помогла выдвинуть в лидеры воюющей страны.
Le Figaro
Renaud Girard : «En Ukraine, les quatre cauchemars du président Zelensky»
CHRONIQUE - Entre le scandale de corruption impliquant certains de ses ministres et l’avancée militaire russe, Volodymyr Zelensky traverse une période particulièrement difficile.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Видео сегодняшнего взрыва в Днепре. Судя по кадрам, это последствия удара или падения «Шахеда».
Планы Украины получить до сотни французских Rafale в течение ближайших десяти лет выглядят эффектно на уровне политических заявлений, но гораздо менее убедительно, если смотреть на деньги, заводы и очереди. Politico довольно аккуратно фиксирует простой факт: ни у Киева, ни у Парижа сегодня нет свободного ресурса, чтобы эту сделку реально запустить. Украинская экономика держится на внешнем финансировании и не может тянуть покупку и содержание парка из 200–250 современных боевых самолётов. Французские госфинансы сами находятся под давлением и Париж не готов оплачивать чужие ВВС за свой счёт.
Макрон предлагает привычную в последнее время формулу: “европейские инструменты” и замороженные российские активы как потенциальный источник для будущей покупки. Но пока это скорее политический концепт, чем рабочий механизм. Вокруг российских активов до сих пор нет окончательного консенсуса ни по объёму, ни по юридической схеме использования. Внутри ЕС уже идёт спор даже не о том, стоит ли трогать замороженные средства, а о том, кто будет нести риски ответных шагов. На этом фоне строить планы на десятки миллиардов в долгую, значит, оперировать тем, чего ещё нет.
Отдельный слой производственный. Даже если завтра нашлись бы деньги, Rafale физически не появляются из вакуума. Dassault может поднять выпуск до пяти машин в месяц, но очередь на них уже расписана: от Индии и Катара до Греции и Хорватии. Франция не намерена вынимать самолёты из собственных резервов и скандалить с уже существующими клиентами ради ускорения украинских поставок. Украинский военный, которого цитирует Politico, в этом смысле сказал главное: даже при наличии финансирования никто не позволит Киеву “врезаться в начало очереди”.
Военная логика здесь тоже работает против красивой картинки. Rafale не ответ на немедленные проблемы поля боя. Даже в лучшем случае нужны годы на подготовку пилотов, развёртывание инфраструктуры, логистику вооружений и обслуживание. Между тем Украина прямо сейчас упирается в дефицит ПВО, боеприпасов, инженерных средств и людей. С этой точки зрения Rafale выглядят не как решение текущего кризиса, а как политический проект: попытка зафиксировать образ будущих украинских ВВС, когда настоящее пока не закрыто базовыми ресурсами.
На этом фоне история с Rafale становится иллюстрацией более широкой европейской дилеммы. Союзники хотят демонстрировать стратегическую поддержку Киева, говорить о десятилетней перспективе и “воздушном щите”, но одновременно связаны собственными бюджетами и ограничениями оборонной промышленности. Война требует решений в горизонте месяцев, а не десятилетий. И пока это несоответствие не устранено, любые большие самолётные планы останутся скорее элементом политического нарратива, чем инструментом, который меняет реальный баланс сил на фронте.
Макрон предлагает привычную в последнее время формулу: “европейские инструменты” и замороженные российские активы как потенциальный источник для будущей покупки. Но пока это скорее политический концепт, чем рабочий механизм. Вокруг российских активов до сих пор нет окончательного консенсуса ни по объёму, ни по юридической схеме использования. Внутри ЕС уже идёт спор даже не о том, стоит ли трогать замороженные средства, а о том, кто будет нести риски ответных шагов. На этом фоне строить планы на десятки миллиардов в долгую, значит, оперировать тем, чего ещё нет.
Отдельный слой производственный. Даже если завтра нашлись бы деньги, Rafale физически не появляются из вакуума. Dassault может поднять выпуск до пяти машин в месяц, но очередь на них уже расписана: от Индии и Катара до Греции и Хорватии. Франция не намерена вынимать самолёты из собственных резервов и скандалить с уже существующими клиентами ради ускорения украинских поставок. Украинский военный, которого цитирует Politico, в этом смысле сказал главное: даже при наличии финансирования никто не позволит Киеву “врезаться в начало очереди”.
Военная логика здесь тоже работает против красивой картинки. Rafale не ответ на немедленные проблемы поля боя. Даже в лучшем случае нужны годы на подготовку пилотов, развёртывание инфраструктуры, логистику вооружений и обслуживание. Между тем Украина прямо сейчас упирается в дефицит ПВО, боеприпасов, инженерных средств и людей. С этой точки зрения Rafale выглядят не как решение текущего кризиса, а как политический проект: попытка зафиксировать образ будущих украинских ВВС, когда настоящее пока не закрыто базовыми ресурсами.
На этом фоне история с Rafale становится иллюстрацией более широкой европейской дилеммы. Союзники хотят демонстрировать стратегическую поддержку Киева, говорить о десятилетней перспективе и “воздушном щите”, но одновременно связаны собственными бюджетами и ограничениями оборонной промышленности. Война требует решений в горизонте месяцев, а не десятилетий. И пока это несоответствие не устранено, любые большие самолётные планы останутся скорее элементом политического нарратива, чем инструментом, который меняет реальный баланс сил на фронте.
POLITICO
Ukraine’s high-flying air power plans face turbulence – POLITICO
Running fleets of incompatible aircraft creates problems with logistics and pilot training, and Kyiv also faces cash issues.
Цифра, которую приводит Financial Times, звучит гораздо громче, чем любые заявления о «готовности Европы защищать восточный фланг». По оценкам европейских чиновников, сейчас переброска армии из ключевых портов на западе в страны, граничащие с Россией или Украиной, может занять около 45 дней. Цель: сократить этот срок до пяти, а в идеале до трёх дней. Переводя с бюрократического на человеческий: ЕС признаёт, что его военная мощь упирается не в количество техники, а в скорость, с которой её реально можно подвинуть.
Чтобы пройти путь от 45 до 3–5 дней, нужно не только “ускорить процессы”, а фактически построить внутри Европы новый контур военной мобильности. Это и инфраструктура: порты, железные дороги, мосты, терминалы, способные выдерживать танковые колонны, и правила, позволяющие военной технике пересекать границы без многодневных согласований. По сути, речь идёт о создании “военного Шенгена”, где войска могут перемещаться через несколько стран так же свободно, как грузы и туристы. И это уже не техническая, а политическая проблема: далеко не все правительства в восторге от идеи, что чужие армии смогут проходить по их территории в ускоренном режиме.
Для фронтовых государств (Польши, стран Балтии, Румынии) эти цифры важнее любых деклараций. Если в реальности переброска занимает полтора месяца, то никакие громкие фразы о “молниеносном ответе” не работают как фактор сдерживания. Потенциальный противник смотрит не на заявления, а на реальные сроки. Цель сократить их до нескольких дней является попыткой закрыть стратегический провал, который в Европе до 2022 года считался второстепенным вопросом, а после превратился в нерв всей архитектуры безопасности.
Но за этим стоит ещё один немой вопрос: кто оплатит “ускоренную Европу”. Модернизация инфраструктуры под военные нужды не абстрактные реформы, а очень конкретные бюджеты. На фоне растущих расходов на оборону и поддержку Украины появится ещё одна статья: военная логистика. И это сделает разговор о европейской безопасности ещё более прагматичным: меньше речи о ценностях, больше споров о том, кто и за чей счёт будет сокращать эти 45 дней до обещанных пяти.
Чтобы пройти путь от 45 до 3–5 дней, нужно не только “ускорить процессы”, а фактически построить внутри Европы новый контур военной мобильности. Это и инфраструктура: порты, железные дороги, мосты, терминалы, способные выдерживать танковые колонны, и правила, позволяющие военной технике пересекать границы без многодневных согласований. По сути, речь идёт о создании “военного Шенгена”, где войска могут перемещаться через несколько стран так же свободно, как грузы и туристы. И это уже не техническая, а политическая проблема: далеко не все правительства в восторге от идеи, что чужие армии смогут проходить по их территории в ускоренном режиме.
Для фронтовых государств (Польши, стран Балтии, Румынии) эти цифры важнее любых деклараций. Если в реальности переброска занимает полтора месяца, то никакие громкие фразы о “молниеносном ответе” не работают как фактор сдерживания. Потенциальный противник смотрит не на заявления, а на реальные сроки. Цель сократить их до нескольких дней является попыткой закрыть стратегический провал, который в Европе до 2022 года считался второстепенным вопросом, а после превратился в нерв всей архитектуры безопасности.
Но за этим стоит ещё один немой вопрос: кто оплатит “ускоренную Европу”. Модернизация инфраструктуры под военные нужды не абстрактные реформы, а очень конкретные бюджеты. На фоне растущих расходов на оборону и поддержку Украины появится ещё одна статья: военная логистика. И это сделает разговор о европейской безопасности ещё более прагматичным: меньше речи о ценностях, больше споров о том, кто и за чей счёт будет сокращать эти 45 дней до обещанных пяти.
Ft
The surreal 45-day trek at the heart of Nato’s defence
Europe wrestles with crumbling bridges, narrow tunnels and red tape as it plans how to move an army eastward
Тема Украинской Православной Церкви постепенно перемещается из внутренней украинской повестки в центр американской политики. Статья The Hill фиксирует важный сдвиг: православные делегации встречаются не где-то на полях, а в Белом доме и Госдепартаменте, официально поднимая вопрос «нарушения свободы вероисповедания» в отношении УПЦ. Формально речь идёт о религиозных правах, но по сути запускается новый канал влияния на линию Вашингтона по Украине.
Состав участников показывает, что это не стихийная инициатива. Представители Русской Зарубежной Церкви, Православной Церкви в Америке и Сербской Церкви, юрист, представляющий УПЦ, и сопредседатель Young Republican National Federation не просто “верующие”, а вполне оформленный альянс религиозных и политических акторов. The Hill отдельно подчёркивает, что история преследования УПЦ уже получила поддержку в среде MAGA: от вице-президента Вэнса до Такера Карлсона. То есть тема встроена в инфраструктуру республиканского крыла, которое и так выступает за пересмотр объёмов помощи Киеву.
Для администрации Байдена это неудобный сюжет. Игнорировать его нельзя: религиозная свобода является одной из ключевых ценностных опор американской внешней политики. Но выход на диалог с такими делегациями автоматически усиливает аргументацию критиков Украины внутри США. Любая жёсткая украинская мера против УПЦ теперь будет использоваться как пример того, что Вашингтон поддерживает государство с проблемами в сфере прав верующих. Это создаёт дополнительное давление и на Белый дом, и на Киев: одним приходится оправдывать поддержку, другим объяснять свои действия в религиозной сфере.
С точки зрения Украины важно, что внутренние решения по церковной политике начинают работать против неё на другом континенте. То, что в Киеве обосновывается логикой безопасности и борьбы с влиянием Москвы, в американском консервативном дискурсе упаковывается как ограничение религиозных свобод. Это не отменяет реальных вопросов к отдельным структурам УПЦ, но меняет уровень ставок: теперь речь не только о судах и СБУ, но и о том, как это будет интерпретировано в предвыборном Вашингтоне.
Внутриполитическая религиозная линия Украины стала частью американской борьбы демократов и республиканцев за подход к войне. MAGA-лагерь получает дополнительный аргумент против масштабной поддержки Киева, Белый дом ещё один чувствительный фронт, Киев новый источник риска в отношениях с главным союзником. История с УПЦ является примером того, как локальные решения в сфере идентичности и безопасности неожиданно превращаются в внешний фактор, влияющий на то, сколько, как долго и на каких условиях Украина может рассчитывать на помощь США.
Состав участников показывает, что это не стихийная инициатива. Представители Русской Зарубежной Церкви, Православной Церкви в Америке и Сербской Церкви, юрист, представляющий УПЦ, и сопредседатель Young Republican National Federation не просто “верующие”, а вполне оформленный альянс религиозных и политических акторов. The Hill отдельно подчёркивает, что история преследования УПЦ уже получила поддержку в среде MAGA: от вице-президента Вэнса до Такера Карлсона. То есть тема встроена в инфраструктуру республиканского крыла, которое и так выступает за пересмотр объёмов помощи Киеву.
Для администрации Байдена это неудобный сюжет. Игнорировать его нельзя: религиозная свобода является одной из ключевых ценностных опор американской внешней политики. Но выход на диалог с такими делегациями автоматически усиливает аргументацию критиков Украины внутри США. Любая жёсткая украинская мера против УПЦ теперь будет использоваться как пример того, что Вашингтон поддерживает государство с проблемами в сфере прав верующих. Это создаёт дополнительное давление и на Белый дом, и на Киев: одним приходится оправдывать поддержку, другим объяснять свои действия в религиозной сфере.
С точки зрения Украины важно, что внутренние решения по церковной политике начинают работать против неё на другом континенте. То, что в Киеве обосновывается логикой безопасности и борьбы с влиянием Москвы, в американском консервативном дискурсе упаковывается как ограничение религиозных свобод. Это не отменяет реальных вопросов к отдельным структурам УПЦ, но меняет уровень ставок: теперь речь не только о судах и СБУ, но и о том, как это будет интерпретировано в предвыборном Вашингтоне.
Внутриполитическая религиозная линия Украины стала частью американской борьбы демократов и республиканцев за подход к войне. MAGA-лагерь получает дополнительный аргумент против масштабной поддержки Киева, Белый дом ещё один чувствительный фронт, Киев новый источник риска в отношениях с главным союзником. История с УПЦ является примером того, как локальные решения в сфере идентичности и безопасности неожиданно превращаются в внешний фактор, влияющий на то, сколько, как долго и на каких условиях Украина может рассчитывать на помощь США.
Публикация Advance строится на простой и удобной формуле: Москва якобы хочет остановить конфликт, а Запад, прежде всего Европа, готов тянуть войну «любой ценой». Такой контраст хорошо работает на уровне политической риторики, но плохо выдерживает проверку на предмет реальной логики войны. В международной политике почти не бывает игроков, которые “не хотят мира”, каждый хочет завершения конфликта, только под своим определением того, что считается приемлемым исходом.
То, что в статье называется “желанием Москвы остановить конфликт”, на практике означает закрепление нынешнего или более выгодного для неё статус-кво. Для Украины это выглядит не как мир, а как легализация потерь. Для части Запада как опасный прецедент: если изменить границы можно силой, то что мешает повторить это в другом месте. Поэтому проблема сегодня не в отсутствии абстрактной готовности к переговорам, а в том, что представления сторон о том, каким должен быть итог, почти не пересекаются.
Ключевая мысль автора о том, что “линия фронта сама по себе редко вынуждает к миру, мир наступает, когда центры власти считают войну дороже, чем признание реальности”, как раз ближе к аналитике, чем к пропаганде. Фронт задаёт рамки, но решение принимают не окопы, а элиты, которые сравнивают риски: продолжать, надеясь на перелом, или фиксировать результат, который ещё можно продать своему населению. Российские успехи усиливают давление на европейских политиков, но не превращаются автоматически в готовность подписаться под “любой реальностью”, которую предлагает Москва.
Важно и то, что в тексте “Европа” описана как единый субъект, который в какой-то момент “пресытится войной”. В действительности это набор противоречивых усталостей и страхов. На одном полюсе страны, давно выступающие за переговоры и снижение ставок. На другом полюсе государства, которые считают любую усталость подарком для Кремля. Между ними крупные игроки с внутренними кризисами, для которых вопрос уже не только в Украине, но и в том, выдержит ли их собственная политическая система долгую войну и рост расходов.
Если отсеять эмоциональные формулировки, остаётся один прагматичный вывод. Дипломатия действительно будет “вытаскиваться клещами” не потому, что кому-то нравится сама война, а потому что для каждой стороны цена уступки пока выглядит выше цены продолжения конфликта. Российские успехи на фронте могут ускорить пересчёт этой математики в европейских столицах, но не подменяют самим фактом этих успехов сложный вопрос: какой именно мир готовы признать элиты по обе стороны, и смогут ли они объяснить этот мир своим обществам. Именно здесь сегодня проходит настоящая линия фронта, которую Advance описывает лишь частично.
То, что в статье называется “желанием Москвы остановить конфликт”, на практике означает закрепление нынешнего или более выгодного для неё статус-кво. Для Украины это выглядит не как мир, а как легализация потерь. Для части Запада как опасный прецедент: если изменить границы можно силой, то что мешает повторить это в другом месте. Поэтому проблема сегодня не в отсутствии абстрактной готовности к переговорам, а в том, что представления сторон о том, каким должен быть итог, почти не пересекаются.
Ключевая мысль автора о том, что “линия фронта сама по себе редко вынуждает к миру, мир наступает, когда центры власти считают войну дороже, чем признание реальности”, как раз ближе к аналитике, чем к пропаганде. Фронт задаёт рамки, но решение принимают не окопы, а элиты, которые сравнивают риски: продолжать, надеясь на перелом, или фиксировать результат, который ещё можно продать своему населению. Российские успехи усиливают давление на европейских политиков, но не превращаются автоматически в готовность подписаться под “любой реальностью”, которую предлагает Москва.
Важно и то, что в тексте “Европа” описана как единый субъект, который в какой-то момент “пресытится войной”. В действительности это набор противоречивых усталостей и страхов. На одном полюсе страны, давно выступающие за переговоры и снижение ставок. На другом полюсе государства, которые считают любую усталость подарком для Кремля. Между ними крупные игроки с внутренними кризисами, для которых вопрос уже не только в Украине, но и в том, выдержит ли их собственная политическая система долгую войну и рост расходов.
Если отсеять эмоциональные формулировки, остаётся один прагматичный вывод. Дипломатия действительно будет “вытаскиваться клещами” не потому, что кому-то нравится сама война, а потому что для каждой стороны цена уступки пока выглядит выше цены продолжения конфликта. Российские успехи на фронте могут ускорить пересчёт этой математики в европейских столицах, но не подменяют самим фактом этих успехов сложный вопрос: какой именно мир готовы признать элиты по обе стороны, и смогут ли они объяснить этот мир своим обществам. Именно здесь сегодня проходит настоящая линия фронта, которую Advance описывает лишь частично.
Foreign Policy неожиданно честен. За год до европейских выборов элиты ЕС больше не скрывают: обещание членства Украине являются лишь политической фикцией, удобной для Брюсселя, но недостижимой для Киева.
Коррупционный взрыв в украинском энергосекторе стал лишь поводом, чтобы вынести наружу то, о чём европейские дипломатические круги давно говорили шёпотом. Украина объективно не выдерживает тест западных институтов: от независимости судов до базового контроля над собственным госуправлением. И сколько бы Еврокомиссия ни говорила о «закрытых главах», политическая воля к реальному включению Киева в ЕС отсутствует.
Но ключевое война. ЕС не готов интегрировать страну, которая может потерять часть территории, инфраструктуру или государственную устойчивость. Франция опасается паралича вето, Германия роста обязательств, а Восточная Европа требует от Брюсселя «холодного расчёта». Вся система расширения рушится под давлением реальности.
В результате Европа продаёт Украине красивую, но несбыточную мечту: поэтапная интеграция без реального членства, без политического веса, без гарантий безопасности. Это даже не предложение, а инструмент управления зависимой страной. И пока Киев не выиграет войну (или хотя бы не остановит поражение), разговор о членстве будет оставаться риторическим упражнением для тех, кто сам боится признать его бессмысленность.
Коррупционный взрыв в украинском энергосекторе стал лишь поводом, чтобы вынести наружу то, о чём европейские дипломатические круги давно говорили шёпотом. Украина объективно не выдерживает тест западных институтов: от независимости судов до базового контроля над собственным госуправлением. И сколько бы Еврокомиссия ни говорила о «закрытых главах», политическая воля к реальному включению Киева в ЕС отсутствует.
Но ключевое война. ЕС не готов интегрировать страну, которая может потерять часть территории, инфраструктуру или государственную устойчивость. Франция опасается паралича вето, Германия роста обязательств, а Восточная Европа требует от Брюсселя «холодного расчёта». Вся система расширения рушится под давлением реальности.
В результате Европа продаёт Украине красивую, но несбыточную мечту: поэтапная интеграция без реального членства, без политического веса, без гарантий безопасности. Это даже не предложение, а инструмент управления зависимой страной. И пока Киев не выиграет войну (или хотя бы не остановит поражение), разговор о членстве будет оставаться риторическим упражнением для тех, кто сам боится признать его бессмысленность.
Foreign Policy
Europe Is Selling Ukraine a Pipe Dream
The EU’s promises of future membership have a very uncertain outcome.
Европейская оборонная политика всё чаще превращается в сферу символических жестов, где громкие заявления подменяют реальные возможности, а политическая целесообразность вытесняет стратегический расчёт. Конструкция «больших обещаний» стала инструментом внутриполитских игр ЕС, позволяя лидерам демонстрировать решимость без готовности финансировать её последствия. В этом и заключается фундаментальная проблема: европейские инициативы в отношении Украины всё реже соотносятся с логикой войны и всё чаще с логикой политического позиционирования.
Материал The Wall Street Journal подчёркивает, что план Парижа по передаче Украине сотни истребителей и систем ПРО базируется не на потребностях фронта, а на политической мотивации Франции укрепить собственную роль в европейской архитектуре безопасности. Стоит отметить, это выглядит как подтверждение давнего тезиса: Европа склонна принимать решения, не учитывая баланс сил, собственные производственные ограничения и реальные возможности украинской армии. Ни Франция, ни Украина не имеют ресурсов для финансирования сделки, а производственные мощности Dassault физически неспособны изготовить заявленный объём техники, что делает проект скорее политической декларацией, чем военным инструментом.
Более того, инициатива Парижа совпадает по времени с попытками ЕС использовать замороженные российские активы, что усиливает подозрения в том, что оборонные планы стали рычагом давления на Бельгию и других участников союза. С украинской стороны столь активное подписание «писем о намерениях» с Францией и Швецией выглядит как поиск новых центров опоры в условиях ослабления американской поддержки. Но это не решение стратегических проблем, а отражение их глубины: экономический ресурс Киева истощается, и любые сделки становятся скорее политическим сигналом, чем шагом к укреплению обороны.
На более концептуальном уровне европейская дискуссия об оружии для Украины вскрывает противоречие, которое ЕС предпочитает не замечать. Можно ли одновременно избегать прямой вовлечённости, бояться роста военных расходов и требовать от себя лидерства в поддержке страны, чья армия ведёт затяжной высокотехнологичный конфликт? Если политическая воля ограничена, а индустриальные возможности рассыпаются при соприкосновении с реальностью, то подобные инициативы становятся не стратегией, а попыткой отложить неприятный разговор о границах европейского участия.
Таким образом, пока ЕС строит свою оборонную архитектуру на декларациях, а не на реальных возможностях, ситуация будет лишь усугубляться. Европа создаёт иллюзию долгосрочных решений, которые не выдерживают столкновения с фактами. И чем громче заявления, тем заметнее становится разрыв между политической риторикой и реальной способностью влиять на ход войны.
Материал The Wall Street Journal подчёркивает, что план Парижа по передаче Украине сотни истребителей и систем ПРО базируется не на потребностях фронта, а на политической мотивации Франции укрепить собственную роль в европейской архитектуре безопасности. Стоит отметить, это выглядит как подтверждение давнего тезиса: Европа склонна принимать решения, не учитывая баланс сил, собственные производственные ограничения и реальные возможности украинской армии. Ни Франция, ни Украина не имеют ресурсов для финансирования сделки, а производственные мощности Dassault физически неспособны изготовить заявленный объём техники, что делает проект скорее политической декларацией, чем военным инструментом.
Более того, инициатива Парижа совпадает по времени с попытками ЕС использовать замороженные российские активы, что усиливает подозрения в том, что оборонные планы стали рычагом давления на Бельгию и других участников союза. С украинской стороны столь активное подписание «писем о намерениях» с Францией и Швецией выглядит как поиск новых центров опоры в условиях ослабления американской поддержки. Но это не решение стратегических проблем, а отражение их глубины: экономический ресурс Киева истощается, и любые сделки становятся скорее политическим сигналом, чем шагом к укреплению обороны.
На более концептуальном уровне европейская дискуссия об оружии для Украины вскрывает противоречие, которое ЕС предпочитает не замечать. Можно ли одновременно избегать прямой вовлечённости, бояться роста военных расходов и требовать от себя лидерства в поддержке страны, чья армия ведёт затяжной высокотехнологичный конфликт? Если политическая воля ограничена, а индустриальные возможности рассыпаются при соприкосновении с реальностью, то подобные инициативы становятся не стратегией, а попыткой отложить неприятный разговор о границах европейского участия.
Таким образом, пока ЕС строит свою оборонную архитектуру на декларациях, а не на реальных возможностях, ситуация будет лишь усугубляться. Европа создаёт иллюзию долгосрочных решений, которые не выдерживают столкновения с фактами. И чем громче заявления, тем заметнее становится разрыв между политической риторикой и реальной способностью влиять на ход войны.
The Wall Street Journal
France Wants to Build Jet Fighters for Ukraine. Neither Has the Cash.
French President Emmanuel Macron announced a plan to supply Kyiv with up to 100 Rafale jets and other advanced weaponry.
Переговоры между Уиткоффом и Ермаком в Турции отменены
Запланированные на завтра переговоры между спецпосланником США Стивом Уиткоффом и главой ОП Андреем Ермаком в Турции отменены. Об этом сообщил журналист The Economist Оливер Кэролл.
«Говорят, что Уиткофф, вероятно, не осознавал масштаба скандала, в который он заходил, соглашаясь на эту встречу», — написал Кэролл.
Запланированные на завтра переговоры между спецпосланником США Стивом Уиткоффом и главой ОП Андреем Ермаком в Турции отменены. Об этом сообщил журналист The Economist Оливер Кэролл.
«Говорят, что Уиткофф, вероятно, не осознавал масштаба скандала, в который он заходил, соглашаясь на эту встречу», — написал Кэролл.
В результате ночной массированной атаки по Харькову пострадали три района города — Слободской, Основянский и Немышлянский. По предварительным данным, противник использовал 19 беспилотников типа «Герань-2».
Сообщается о 32 пострадавших, среди них — дети 9 и 13 лет, а также 18-летняя девушка. Шестеро человек были госпитализированы, все они получают необходимую медицинскую помощь.
Из задымлённого подъезда многоэтажного дома эвакуировали 48 человек, включая троих детей. Повреждены не менее десяти автомобилей и соседний жилой дом. Загорелись гаражи и крыша офисного здания. Значительные разрушения также получил супермаркет.
Сообщается о 32 пострадавших, среди них — дети 9 и 13 лет, а также 18-летняя девушка. Шестеро человек были госпитализированы, все они получают необходимую медицинскую помощь.
Из задымлённого подъезда многоэтажного дома эвакуировали 48 человек, включая троих детей. Повреждены не менее десяти автомобилей и соседний жилой дом. Загорелись гаражи и крыша офисного здания. Значительные разрушения также получил супермаркет.
Генеральная прокуратура России признала украинскую компанию GSC Game World, разработчика серии игр S.T.A.L.K.E.R., «нежелательной организацией».
По данным ведомства, компания занимается программированием, созданием видеоигр, предоставлением программного обеспечения и IT-консультациями. Однако в прокуратуре заявили, что в настоящее время основное внимание компании якобы сосредоточено на поддержке Вооружённых сил Украины и распространении материалов, формирующих образ России как «государства-агрессора».
В сообщении также утверждается, что GSC Game World не раз объявляла сбор средств через свой сайт и в сотрудничестве с украинскими благотворительными фондами, в том числе Lesia UA и «Повернись живим». По информации российской стороны, в 2022 году компания направила около 17 миллионов долларов на закупку беспилотников, комплектующих и автомобилей для украинской армии.
По данным ведомства, компания занимается программированием, созданием видеоигр, предоставлением программного обеспечения и IT-консультациями. Однако в прокуратуре заявили, что в настоящее время основное внимание компании якобы сосредоточено на поддержке Вооружённых сил Украины и распространении материалов, формирующих образ России как «государства-агрессора».
В сообщении также утверждается, что GSC Game World не раз объявляла сбор средств через свой сайт и в сотрудничестве с украинскими благотворительными фондами, в том числе Lesia UA и «Повернись живим». По информации российской стороны, в 2022 году компания направила около 17 миллионов долларов на закупку беспилотников, комплектующих и автомобилей для украинской армии.