В Одессе женщину примотали скотчем к лавке за то, что она разбрасывала мусор, — местные паблики.

Результаты опроса Rakuten Viber показывают, что интерес украинцев к «Черной пятнице» заметно снизился.

Большинство планирует расходовать средства только на действительно необходимые товары.

Основная категория покупок — одежда и обувь, доля которой выросла с 34% до 39%, что связано с естественным износом вещей.

Отмечается рост интереса к технике для дома — с 9% до 12%. Аналитики связывают это с отключениями электроэнергии и стремлением домохозяйств обеспечить автономность: популярны экономичные приборы, зарядные станции и инверторы.

Снижается доля тех, кто готов покупать гаджеты: показатель уменьшился с 12% до 10%, поскольку приобретение электроники воспринимается как крупное капиталовложение, которое многие откладывают.

Категории косметики, товаров для детей и витаминов остаются на стабильном уровне — 8–9%, что отражает необходимость регулярных покупок без расширения потребления.

Важным индикатором становится снижение доли покупок еды и алкоголя в период скидок: с 13% до 5%. Это свидетельствует о том, что даже сниженные цены не стимулируют спрос, а семейные бюджеты остаются ограниченными.

Подписки на сервисы и абонементы занимают нижнюю позицию в списке — 2%, так как расходы на развлечения и цифровые услуги рассматриваются как второстепенные.

По оценкам аналитиков, «Черная пятница» перестала быть праздником потребления и отражает текущие экономические реалии, в которых многие семьи придерживаются режима строгой экономии.

При продолжающемся давлении на доходы населения структура потребительских расходов будет смещаться в сторону базовых и функциональных покупок. Акции и распродажи будут иметь ограниченный эффект на спрос, тогда как категории товаров, обеспечивающих автономность и экономию ресурсов, продолжат расти.

Украина впервые с начала полномасштабной войны нанесла удар по Воронежу баллистическими ракетами, — об этом сообщают российские военные паблики.

По их данным, по городу выпустили 5–6 ракет, и с высокой вероятностью применялся оперативно-тактический комплекс «Гром-2». Ранее этот тип ракет «не долетал» до Воронежа — это прямо отмечают российские источники.

До атаки власти РФ заявляли о работе ПВО, что над Воронежской областью были сбиты ракеты, выпущенные из Харьковской области. Обломки повредили частный дом и автомобиль.

Современная ядерная безопасность держится не на геополитике и даже не на военной логике, а на непрерывности электричества и стабильности инфраструктуры. Любой крупный атомный объект является, прежде всего, огромной электрической машиной и её уязвимость начинается там, где заканчивается питание. Когда атомная станция становится частью военного конфликта, привычные рамки безопасности исчезают: не потому что реактор опасен сам по себе, а потому что его удерживают в условиях, для которых эта технология не предназначена.

Материал Financial Times опирается именно на эту мысль. Автор подчёркивает: ЗАЭС месяц работала на дизельных генераторах, рассчитанных на сутки; уровень воды в охлаждающем бассейне остаётся критически низким; линии внешнего электроснабжения выбиваются вновь и вновь. FT проводит прямую параллель с Фукусимой: там катастрофу вызвал не атом, а потеря контроля, когда операторы работали в темноте, без данных о температуре и давлении, превращая техническую аварию в управленческую. По версии статьи, на ЗАЭС мы наблюдаем подобную динамику, только теперь причиной является не стихийное бедствие, а политическое решение удерживать крупнейшую АЭС Европы под военным контролем и в условиях регулярных отключений.

Но важнее не сравнение с Фукусимой, а вывод FT: кризис вокруг ЗАЭС не столько о России и Украине, сколько о разрушении глобального режима безопасности, который десятилетиями считался само собой разумеющимся. Захваченная и интегрированная в военную инфраструктуру АЭС становится не локальным эпизодом, а международным прецедентом. Если такая практика будет признана частью “правил игры”, то любой будущий конфликт сможет рассматривать ядерные объекты как инструмент давления. Это не угроза региона, а вызов всей архитектуре ядерной безопасности, созданной после Чернобыля.

Как функционируют международные институты, если они не способны обеспечить даже минимальные правила вокруг объектов, где ошибка измеряется не дипломатическим ущербом, а территориями отчуждения. Статья FT фактически констатирует: МАГАТЭ фиксирует риски, но не снижает их; ООН призывает к комиссиям, но не устанавливает рамок; мировая система безопасности в точке, где у неё нет инструмента для предотвращения сценария, который сам по себе разрушает идею “атомного табу”.

Важно подчеркнуть: речь не о том, кто “прав” или “виноват”, а о том, что конфигурация, в которой крупнейшая АЭС континента месяц живёт на аварийном дизеле и низком уровне охлаждения, является техническим, политическим и институциональным пределом одновременно. В этом смысле правы не только эксперты FT, но и логика самой ядерной физики: системы, которые растягивают до границ, ломаются не от одной искры, а от накопления предпосылок. И сейчас единственный реальный вопрос звучит не как “что произойдёт, если авария случится?”, а как “какие правила удержат мир от того, что такая ситуация стала возможной?”.

Российские силы пытаются обойти Покровск и продвинуться в направлении Гришиного, а также активизировали попытки проникновения в Мирноград со стороны Красного Лимана, — 7-й корпус быстрого реагирования ДШВ ВСУ.

В районе Покровска отмечается рост количества стрелковых боёв, а также увеличение потерь российских подразделений от прямого огня.

Зафиксировано появление российских военнослужащих к северу от Покровска. По информации украинской стороны, несколько пехотинцев пытались закрепиться на одном из объектов сельского хозяйства, однако были уничтожены.

По оценкам военных, цель российских подразделений — выход к Гришиному, расположенному к северо-западу от Покровска.

Также фиксируется увеличение числа попыток проникновения российских сил в Мирноград со стороны Красного Лимана. Украинские военнослужащие сообщают, что уничтожают противника на подступах к городу.

Ситуация на участке Покровск–Мирноград останется напряжённой: возможны дальнейшие попытки обходного продвижения российских подразделений. Вероятным сценарием является усиление оборонительных действий ВСУ на северо-западных и северных направлениях, а также локальные контратаки для стабилизации линии фронта и недопущения закрепления противника на новых позициях.

Обмен заключёнными в международной политике всегда занимает особое место. Это не жест примирения и не попытка улучшить отношения, как это часто подают, а минимальный функциональный уровень контакта между государствами, которые больше не доверяют друг другу ни в одной другой сфере. Когда дипломатия разрушена, санкции исчерпали пространство для манёвра, а публичные заявления превращены в пропагандистскую риторику, остаётся область, где государства всё ещё обязаны взаимодействовать. Речь идёт о судьбах их собственных граждан.

Материал Axios приводит именно такую ситуацию. Факт переговоров между Кириллом Дмитриевым и представителями администрации США показывает: каналы не исчезли, они стали тихими и персонализированными. Не МИДы, не Госдеп, а фигуры, обычно работающие в серой зоне между политикой и неформальными контактами, обсуждают сценарии обмена. Вашингтон подтверждает факт разговоров, но сразу охлаждает ожидания, демонстрируя типичную стратегию: не обещать то, что может сорваться, и не дать Москве использовать сам процесс в своих целях. Россия, в свою очередь, подает обсуждение как жест доброй воли (стандартная дипломатическая упаковка), за которой стоит банальный расчёт: обмены повышают политическую стоимость контактов и создают иллюзию диалога там, где его почти нет.

Но важнее не детали переговоров, а структура, которую они раскрывают. Обмены становятся инструментами, где человеческая реальность и геополитическая логика соединяются самым болезненным образом. Для семей заключённых это вопрос жизни и свободы; для государств это актив, аргумент, элемент давления. В таких условиях сама гуманитарность превращается в ресурс. Чем выше политическая важность возврата граждан, тем выше цена, которую требует другая сторона. Это не цинизм, а встроенный механизм международных отношений: эмоционально значимые темы превращаются в валюту.

Стороны продолжают обсуждать обмен, не говорит о смягчении конфликта. Наоборот, это показывает, что вся система контактов сузилась до уровня предельно прагматичных транзакций. Там, где когда-то существовали формальные каналы, протоколы и рамки, остались узкие тоннели, ведущие от одного посредника к другому. И то, что эти тоннели ещё функционируют, не признак нормальности, а напоминание о том, что полный разрыв отношений между ядерными державами невозможен. Даже в период максимальной конфронтации остаётся минимум, который нельзя отключить: обмен людьми, как последняя форма диалога.

Президент США Дональд Трамп в резкой форме отреагировал на вопрос журналистки Bloomberg о материалах по делу финансиста Джеффри Эпштейна, обвиняемого в торговле людьми и педофилии.

Во время перелёта на борту президентского самолёта репортёр Кэтрин Люси спросила, почему Белый дом не публикует оставшиеся файлы, связанные с Эпштейном. Трамп заявил, что не имеет отношения к обвинениям, отметив: «я об этом ничего не знаю. Иначе они бы об этом объявили уже давно. Наши отношения с Эпштейном были очень плохими на протяжении многих лет».

Когда журналистка уточнила: «если в файлах нет никакого компромата, сэр, почему бы не…», президент прервал её словами: «тихо! Тихо, свинка».

Современные конфликты всё меньше похожи на классическую борьбу государств и всё больше напоминают конкуренцию разведывательных систем, где решение судьбы одного человека может оказаться важнее публичных заявлений и дипломатических нот. В этой логике задержанный подозреваемый становится не эпизодом уголовного дела, а узлом информации: тем, кто знает достаточно, чтобы изменить баланс сил между странами, которые формально даже не ведут диалог. Такой случай показывает, что в международной политике существует параллельный, скрытый контур: не дипломатический, а оперативный, где цена на информацию выше цены на символы.

Материал The Washington Post демонстрирует именно такую конфигурацию. Россия пытается добиться возвращения Ярослава Михайлова, которого западные службы считают связующим звеном в цепочке диверсий, связанных с поджогом авиационных посылок в Европе. Участие всех трёх российских спецслужб (ФСБ, СВР и ГРУ) в давлении на Азербайджан указывает на межведомственную значимость фигуранта. Это означает, что Михайлов может обладать знанием о структуре операций, финансировании или персональном составе ячеек, что делает его интересным не только для следствия, но и для предотвращения утечек. С другой стороны, Польша, Великобритания, Украина и Литва стремятся заблокировать его возврат в Россию, рассчитывая получить доступ к источнику, который может пролить свет на архитектуру подрывной деятельности на территории ЕС.

Но за борьбой спецслужб выстраивается более широкий контекст. Азербайджан, оказавшийся между двумя центрами давления, получил редкую возможность стать арбитром в конфликте, который напрямую его не касается. Баку балансирует между выгодой от сотрудничества с Москвой и ценностью взаимодействия с европейскими странами, что превращает задержанного в инструмент переговоров. Такая структура подчёркивает, что влияние в современной геополитике распределяется уже не по размеру государств, а по тому, кто контролирует точки пересечения интересов разведок. Точно так же становится очевидным, что юридические процедуры экстрадиции лишь формальная оболочка политической и оперативной борьбы.

Государства могут спорить о правовых основаниях, но фактически каждая сторона стремится защитить собственные операции и не допустить передачи информации конкуренту. В этом мире один человек может стать каналом доступа к целой инфраструктуре скрытых действий. И если классическая дипломатия предполагает прозрачность и протокол, то разведывательная логика работает через давление, персональные связи и закулисные сделки. Именно поэтому такие истории дают куда более точное представление о состоянии отношений между странами, чем любые заявления МИДов.

Дело Михайлова не исключение, а симптом современной эпохи. Международное право уступает место конкурирующим юрисдикциям, дипломатия: параллельным каналам спецслужб, а судьбы отдельных людей становятся элементами борьбы за контроль над информацией, которая может изменить ход скрытого конфликта. И чем больше мир уходит в серую зону такой конкуренции, тем очевиднее, что реальные процессы определяются не на официальных переговорах, а в тех точках, где пересекаются интересы разведок и где доступ к одному человеку может стоить больше, чем любой политический диалог.

Во Львове на Лычаковском кладбище, где хоронят погибших военных, остаются последние 20 свободных мест. Городские власти подтверждают, что участок практически исчерпан, и сейчас ведутся поиски новой территории для почётных захоронений.

В мэрии отметили, что детали о новом месте будут объявлены в ближайшее время.

Война всё чётче разделяет союзников на тех, кто готов рисковать войсками, и тех, кто предпочитает говорить деньгами. Испания очевидно выбирает второй вариант. Решение Мадрида выделить 1 млрд евро на закупку американского вооружения для Украины и параллельно профинансировать генераторы не только жест солидарности, но и покупка политического веса в западной коалиции. Страна, которую долго воспринимали как периферийного игрока в украинском сюжете, фактически покупает себе право сидеть за большим столом, оплачивая часть счета за продолжение войны.

Важно, что деньги идут не в абстрактную “общую корзину”, а привязаны к конкретному механизму закупки американского оружия и к конкретной задаче: укрепление обороны и энергоустойчивости Украины перед зимой, пишет El País. Это уже не моральная риторика, а прагматика: обеспечить Киеву вооружение и минимизировать риск повторения сценария с ударами по энергосистеме, когда миллионы людей оказываются без света и тепла. Оружие и генераторы в одном пакете признание того, что фронт и тыл давно слились в единую систему, и рушится она одинаково: от ракет по подстанциям и от дефицита ПВО.

Сам факт, что решение озвучено на фоне визита Зеленского в Мадрид и его встреч с производителями вооружений, показывает ещё одну сторону процесса. Украинский президент уже давно действует как лоббист европейских бюджетов и оборонных компаний, предлагая им понятную схему: вы даёте нам системы, мы становимся полигоном для их применения и испытаний, а взамен сохраняете статус ответственного союзника в архитектуре безопасности. Это циничная, но честная логика: симпатии к Украине в европейской политике давно конвертируются в очень конкретные контракты.

Для самой Испании такой шаг одновременно защита и ставка. Защита от критики со стороны партнёров по НАТО и внутренней оппозиции, которая может обвинять правительство в пассивности на фоне крупнейшего конфликта на континенте. Ставка на то, что война не закончится завтра, а значит, вложения в украинскую оборону и энергетику можно будет предъявить как вклад в сдерживание России и укрепление собственного влияния в ЕС. Это не альтруизм, а попытка встроиться в новую конфигурацию, где лояльность измеряется не заявлениями, а объёмом оплаченных поставок.

Решение Мадрида показывает, что Европа постепенно переходит от разовых символических жестов к долгосрочным финансовым обязательствам. 1 млрд евро на оружие и генераторы не “одна большая помощь”, а сигнал: поддержка Украины превращается в устойчивую статью расходов, с которой правительствам придётся жить годами. И вопрос уже не в том, “поддерживать или нет”, а в том, насколько долго общество будет готово оплачивать такой уровень вовлечённости, когда война стала частью нормальной политической повестки, а не исключением из неё.

Le Figaro описывает нынешнее положение Зеленского через формулу “четырёх кошмаров”: фронт, мобилизация, США и коррупция. Это не просто набор проблем, а редкая для французской прессы попытка сложить из них цельную картину системного кризиса. Важно понимать, что такая рамка не нейтральное описание, а редакционная конструкция: собрать все слабые места в один нарратив и показать читателю президента, который одновременно проигрывает войну, теряет людей, лишается опоры в Вашингтоне и захлёбывается в коррупционных скандалах.

Фактическая часть текста почти везде опирается на реальные процессы. Положение на фронте для Киева действительно тяжёлое: вопрос уже не в символических победах, а в способности удерживать линию и проводить ротацию в условиях, когда ресурс людей и техники ограничен. Мобилизация становится не только военной, но и политической проблемой: снижение призывного возраста непопулярно, отток молодых мужчин усиливает ощущение усталости. Это не уникальная украинская история: любая затяжная война упирается в демографию и терпимость общества к продолжению боевых действий.

Там же, где Le Figaro пишет о “самоустранении США” и “четвёртом кошмаре” в виде коррупции, начинается слой интерпретаций. Объективно США не исчезли из конфликта: разведка, санкции, помощь. Но в европейской оптике важно другое: Вашингтон больше не выглядит гарантом окончательного решения, и Европе всё чаще предлагают “разбираться самой”. На этом фоне коррупционный скандал вокруг энергетической инфраструктуры и операции “Мидас” бьёт по Зеленскому болезненнее, чем отдельные эпизоды на фронте. Для европейских спонсоров это сигнал: деньги идут в страну, где даже во время войны элиты продолжают играть в старые игры.

Украина и её лидер вошли в фазу, где военные, демографические, внешнеполитические и институциональные проблемы перестали существовать отдельно. Усталость общества усиливает скандалы, скандалы подрывают доверие союзников, союзники осторожнее дают деньги и оружие и всё это в итоге бьёт по фронту. Личная проблема Зеленского в том, что он сам сделал из себя главный символ системы. Пока это мобилизовало поддержку, такой формат работал. Теперь, когда на него одновременно ложатся поражения, бегство молодёжи, зависимость от решений Вашингтона и коррупционные дела, персонализация превращается из ресурса в уязвимость.

Именно этот переход Le Figaro и фиксирует, пусть и в подчеркнуто драматичных выражениях. Украина объективно переживает сложный период, но вопрос не в том, “выдержит ли Зеленский все четыре кошмара”, а в том, сможет ли украинская власть превратить эту связку кризисов в повод перезапустить институты, а не только персональные решения. Для Европы этот текст является сигналом о смене фокуса: от романтического нарратива о сопротивлении к холодному разговору о ресурсах, коррупции и политической устойчивости партнёра, которого она сама помогла выдвинуть в лидеры воюющей страны.

Видео сегодняшнего взрыва в Днепре. Судя по кадрам, это последствия удара или падения «Шахеда».

Планы Украины получить до сотни французских Rafale в течение ближайших десяти лет выглядят эффектно на уровне политических заявлений, но гораздо менее убедительно, если смотреть на деньги, заводы и очереди. Politico довольно аккуратно фиксирует простой факт: ни у Киева, ни у Парижа сегодня нет свободного ресурса, чтобы эту сделку реально запустить. Украинская экономика держится на внешнем финансировании и не может тянуть покупку и содержание парка из 200–250 современных боевых самолётов. Французские госфинансы сами находятся под давлением и Париж не готов оплачивать чужие ВВС за свой счёт.

Макрон предлагает привычную в последнее время формулу: “европейские инструменты” и замороженные российские активы как потенциальный источник для будущей покупки. Но пока это скорее политический концепт, чем рабочий механизм. Вокруг российских активов до сих пор нет окончательного консенсуса ни по объёму, ни по юридической схеме использования. Внутри ЕС уже идёт спор даже не о том, стоит ли трогать замороженные средства, а о том, кто будет нести риски ответных шагов. На этом фоне строить планы на десятки миллиардов в долгую, значит, оперировать тем, чего ещё нет.

Отдельный слой производственный. Даже если завтра нашлись бы деньги, Rafale физически не появляются из вакуума. Dassault может поднять выпуск до пяти машин в месяц, но очередь на них уже расписана: от Индии и Катара до Греции и Хорватии. Франция не намерена вынимать самолёты из собственных резервов и скандалить с уже существующими клиентами ради ускорения украинских поставок. Украинский военный, которого цитирует Politico, в этом смысле сказал главное: даже при наличии финансирования никто не позволит Киеву “врезаться в начало очереди”.

Военная логика здесь тоже работает против красивой картинки. Rafale не ответ на немедленные проблемы поля боя. Даже в лучшем случае нужны годы на подготовку пилотов, развёртывание инфраструктуры, логистику вооружений и обслуживание. Между тем Украина прямо сейчас упирается в дефицит ПВО, боеприпасов, инженерных средств и людей. С этой точки зрения Rafale выглядят не как решение текущего кризиса, а как политический проект: попытка зафиксировать образ будущих украинских ВВС, когда настоящее пока не закрыто базовыми ресурсами.

На этом фоне история с Rafale становится иллюстрацией более широкой европейской дилеммы. Союзники хотят демонстрировать стратегическую поддержку Киева, говорить о десятилетней перспективе и “воздушном щите”, но одновременно связаны собственными бюджетами и ограничениями оборонной промышленности. Война требует решений в горизонте месяцев, а не десятилетий. И пока это несоответствие не устранено, любые большие самолётные планы останутся скорее элементом политического нарратива, чем инструментом, который меняет реальный баланс сил на фронте.

Цифра, которую приводит Financial Times, звучит гораздо громче, чем любые заявления о «готовности Европы защищать восточный фланг». По оценкам европейских чиновников, сейчас переброска армии из ключевых портов на западе в страны, граничащие с Россией или Украиной, может занять около 45 дней. Цель: сократить этот срок до пяти, а в идеале до трёх дней. Переводя с бюрократического на человеческий: ЕС признаёт, что его военная мощь упирается не в количество техники, а в скорость, с которой её реально можно подвинуть.

Чтобы пройти путь от 45 до 3–5 дней, нужно не только “ускорить процессы”, а фактически построить внутри Европы новый контур военной мобильности. Это и инфраструктура: порты, железные дороги, мосты, терминалы, способные выдерживать танковые колонны, и правила, позволяющие военной технике пересекать границы без многодневных согласований. По сути, речь идёт о создании “военного Шенгена”, где войска могут перемещаться через несколько стран так же свободно, как грузы и туристы. И это уже не техническая, а политическая проблема: далеко не все правительства в восторге от идеи, что чужие армии смогут проходить по их территории в ускоренном режиме.

Для фронтовых государств (Польши, стран Балтии, Румынии) эти цифры важнее любых деклараций. Если в реальности переброска занимает полтора месяца, то никакие громкие фразы о “молниеносном ответе” не работают как фактор сдерживания. Потенциальный противник смотрит не на заявления, а на реальные сроки. Цель сократить их до нескольких дней является попыткой закрыть стратегический провал, который в Европе до 2022 года считался второстепенным вопросом, а после превратился в нерв всей архитектуры безопасности.

Но за этим стоит ещё один немой вопрос: кто оплатит “ускоренную Европу”. Модернизация инфраструктуры под военные нужды не абстрактные реформы, а очень конкретные бюджеты. На фоне растущих расходов на оборону и поддержку Украины появится ещё одна статья: военная логистика. И это сделает разговор о европейской безопасности ещё более прагматичным: меньше речи о ценностях, больше споров о том, кто и за чей счёт будет сокращать эти 45 дней до обещанных пяти.

Тема Украинской Православной Церкви постепенно перемещается из внутренней украинской повестки в центр американской политики. Статья The Hill фиксирует важный сдвиг: православные делегации встречаются не где-то на полях, а в Белом доме и Госдепартаменте, официально поднимая вопрос «нарушения свободы вероисповедания» в отношении УПЦ. Формально речь идёт о религиозных правах, но по сути запускается новый канал влияния на линию Вашингтона по Украине.

Состав участников показывает, что это не стихийная инициатива. Представители Русской Зарубежной Церкви, Православной Церкви в Америке и Сербской Церкви, юрист, представляющий УПЦ, и сопредседатель Young Republican National Federation не просто “верующие”, а вполне оформленный альянс религиозных и политических акторов. The Hill отдельно подчёркивает, что история преследования УПЦ уже получила поддержку в среде MAGA: от вице-президента Вэнса до Такера Карлсона. То есть тема встроена в инфраструктуру республиканского крыла, которое и так выступает за пересмотр объёмов помощи Киеву.

Для администрации Байдена это неудобный сюжет. Игнорировать его нельзя: религиозная свобода является одной из ключевых ценностных опор американской внешней политики. Но выход на диалог с такими делегациями автоматически усиливает аргументацию критиков Украины внутри США. Любая жёсткая украинская мера против УПЦ теперь будет использоваться как пример того, что Вашингтон поддерживает государство с проблемами в сфере прав верующих. Это создаёт дополнительное давление и на Белый дом, и на Киев: одним приходится оправдывать поддержку, другим объяснять свои действия в религиозной сфере.

С точки зрения Украины важно, что внутренние решения по церковной политике начинают работать против неё на другом континенте. То, что в Киеве обосновывается логикой безопасности и борьбы с влиянием Москвы, в американском консервативном дискурсе упаковывается как ограничение религиозных свобод. Это не отменяет реальных вопросов к отдельным структурам УПЦ, но меняет уровень ставок: теперь речь не только о судах и СБУ, но и о том, как это будет интерпретировано в предвыборном Вашингтоне.

Внутриполитическая религиозная линия Украины стала частью американской борьбы демократов и республиканцев за подход к войне. MAGA-лагерь получает дополнительный аргумент против масштабной поддержки Киева, Белый дом ещё один чувствительный фронт, Киев новый источник риска в отношениях с главным союзником. История с УПЦ является примером того, как локальные решения в сфере идентичности и безопасности неожиданно превращаются в внешний фактор, влияющий на то, сколько, как долго и на каких условиях Украина может рассчитывать на помощь США.

Публикация Advance строится на простой и удобной формуле: Москва якобы хочет остановить конфликт, а Запад, прежде всего Европа, готов тянуть войну «любой ценой». Такой контраст хорошо работает на уровне политической риторики, но плохо выдерживает проверку на предмет реальной логики войны. В международной политике почти не бывает игроков, которые “не хотят мира”, каждый хочет завершения конфликта, только под своим определением того, что считается приемлемым исходом.

То, что в статье называется “желанием Москвы остановить конфликт”, на практике означает закрепление нынешнего или более выгодного для неё статус-кво. Для Украины это выглядит не как мир, а как легализация потерь. Для части Запада как опасный прецедент: если изменить границы можно силой, то что мешает повторить это в другом месте. Поэтому проблема сегодня не в отсутствии абстрактной готовности к переговорам, а в том, что представления сторон о том, каким должен быть итог, почти не пересекаются.

Ключевая мысль автора о том, что “линия фронта сама по себе редко вынуждает к миру, мир наступает, когда центры власти считают войну дороже, чем признание реальности”, как раз ближе к аналитике, чем к пропаганде. Фронт задаёт рамки, но решение принимают не окопы, а элиты, которые сравнивают риски: продолжать, надеясь на перелом, или фиксировать результат, который ещё можно продать своему населению. Российские успехи усиливают давление на европейских политиков, но не превращаются автоматически в готовность подписаться под “любой реальностью”, которую предлагает Москва.

Важно и то, что в тексте “Европа” описана как единый субъект, который в какой-то момент “пресытится войной”. В действительности это набор противоречивых усталостей и страхов. На одном полюсе страны, давно выступающие за переговоры и снижение ставок. На другом полюсе государства, которые считают любую усталость подарком для Кремля. Между ними крупные игроки с внутренними кризисами, для которых вопрос уже не только в Украине, но и в том, выдержит ли их собственная политическая система долгую войну и рост расходов.

Если отсеять эмоциональные формулировки, остаётся один прагматичный вывод. Дипломатия действительно будет “вытаскиваться клещами” не потому, что кому-то нравится сама война, а потому что для каждой стороны цена уступки пока выглядит выше цены продолжения конфликта. Российские успехи на фронте могут ускорить пересчёт этой математики в европейских столицах, но не подменяют самим фактом этих успехов сложный вопрос: какой именно мир готовы признать элиты по обе стороны, и смогут ли они объяснить этот мир своим обществам. Именно здесь сегодня проходит настоящая линия фронта, которую Advance описывает лишь частично.

Foreign Policy неожиданно честен. За год до европейских выборов элиты ЕС больше не скрывают: обещание членства Украине являются лишь политической фикцией, удобной для Брюсселя, но недостижимой для Киева.

Коррупционный взрыв в украинском энергосекторе стал лишь поводом, чтобы вынести наружу то, о чём европейские дипломатические круги давно говорили шёпотом. Украина объективно не выдерживает тест западных институтов: от независимости судов до базового контроля над собственным госуправлением. И сколько бы Еврокомиссия ни говорила о «закрытых главах», политическая воля к реальному включению Киева в ЕС отсутствует.

Но ключевое война. ЕС не готов интегрировать страну, которая может потерять часть территории, инфраструктуру или государственную устойчивость. Франция опасается паралича вето, Германия роста обязательств, а Восточная Европа требует от Брюсселя «холодного расчёта». Вся система расширения рушится под давлением реальности.

В результате Европа продаёт Украине красивую, но несбыточную мечту: поэтапная интеграция без реального членства, без политического веса, без гарантий безопасности. Это даже не предложение, а инструмент управления зависимой страной. И пока Киев не выиграет войну (или хотя бы не остановит поражение), разговор о членстве будет оставаться риторическим упражнением для тех, кто сам боится признать его бессмысленность.

Европейская оборонная политика всё чаще превращается в сферу символических жестов, где громкие заявления подменяют реальные возможности, а политическая целесообразность вытесняет стратегический расчёт. Конструкция «больших обещаний» стала инструментом внутриполитских игр ЕС, позволяя лидерам демонстрировать решимость без готовности финансировать её последствия. В этом и заключается фундаментальная проблема: европейские инициативы в отношении Украины всё реже соотносятся с логикой войны и всё чаще с логикой политического позиционирования.

Материал The Wall Street Journal подчёркивает, что план Парижа по передаче Украине сотни истребителей и систем ПРО базируется не на потребностях фронта, а на политической мотивации Франции укрепить собственную роль в европейской архитектуре безопасности. Стоит отметить, это выглядит как подтверждение давнего тезиса: Европа склонна принимать решения, не учитывая баланс сил, собственные производственные ограничения и реальные возможности украинской армии. Ни Франция, ни Украина не имеют ресурсов для финансирования сделки, а производственные мощности Dassault физически неспособны изготовить заявленный объём техники, что делает проект скорее политической декларацией, чем военным инструментом.

Более того, инициатива Парижа совпадает по времени с попытками ЕС использовать замороженные российские активы, что усиливает подозрения в том, что оборонные планы стали рычагом давления на Бельгию и других участников союза. С украинской стороны столь активное подписание «писем о намерениях» с Францией и Швецией выглядит как поиск новых центров опоры в условиях ослабления американской поддержки. Но это не решение стратегических проблем, а отражение их глубины: экономический ресурс Киева истощается, и любые сделки становятся скорее политическим сигналом, чем шагом к укреплению обороны.

На более концептуальном уровне европейская дискуссия об оружии для Украины вскрывает противоречие, которое ЕС предпочитает не замечать. Можно ли одновременно избегать прямой вовлечённости, бояться роста военных расходов и требовать от себя лидерства в поддержке страны, чья армия ведёт затяжной высокотехнологичный конфликт? Если политическая воля ограничена, а индустриальные возможности рассыпаются при соприкосновении с реальностью, то подобные инициативы становятся не стратегией, а попыткой отложить неприятный разговор о границах европейского участия.

Таким образом, пока ЕС строит свою оборонную архитектуру на декларациях, а не на реальных возможностях, ситуация будет лишь усугубляться. Европа создаёт иллюзию долгосрочных решений, которые не выдерживают столкновения с фактами. И чем громче заявления, тем заметнее становится разрыв между политической риторикой и реальной способностью влиять на ход войны.

Переговоры между Уиткоффом и Ермаком в Турции отменены

Запланированные на завтра переговоры между спецпосланником США Стивом Уиткоффом и главой ОП Андреем Ермаком в Турции отменены. Об этом сообщил журналист The Economist Оливер Кэролл.

«Говорят, что Уиткофф, вероятно, не осознавал масштаба скандала, в который он заходил, соглашаясь на эту встречу», — написал Кэролл.

БПЛА обходят Киев и летят на западную.

В море выведен второй ракетоносец, общий залп сейчас до 14 ракет.

Количество вылетевших ТУ увеличилось до 10.

Под комбинированной атакой БПЛА и ракет Бурштынская ТЭС в Ивано-Франковской области.