Владимир Зеленский провёл совещание с военным командованием, посвящённое вопросам безопасности Херсона и Херсонской области.

По словам президента, в обсуждении участвовали командиры 310-го отдельного батальона радиоэлектронной борьбы и командующий Сил беспилотных систем.

«Внимание самому главному – количеству российских дронов во время атак, противодействию им силами единого объединённого центра радиоэлектронной борьбы и мобильных огневых групп, разработке и масштабированию количества систем РЭБ, защите дорог и логистики специальными сетями», – сообщил Зеленский.

Кроме того, на совещании рассматривались вопросы энергетики, обеспечение Херсона всем необходимым, а также поддержка коммунальных служб, школ и детских садов.

«Важно всё реализовать, о чём говорили, чтобы дать больше защиты региону. Люди здесь заслуживают большей поддержки», – подчеркнул президент.

Чиновники привычно обсуждают, хватит ли украинцам газа на зиму. Но настоящая проблема — не в объёмах, а в цене и схемах закупок.

По итогам первого полугодия 2025 года «Нафтогаз» не только не достиг целевых показателей по закачке газа в подземные хранилища, но и существенно переплатил за импорт. Как и раньше, поставки шли через собственную «дочку» — швейцарскую Naftogaz Trading Europe S. A., что традиционно вызывает вопросы к прозрачности операций.

Импорт природного газа в Украину за этот период вырос почти в 20 раз по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Средняя цена импортированного топлива поднялась на 66,6% — до $508 за тысячу кубометров.

Для сравнения: говорили о цене в районе «$400 за тысячу», но факты другие. Самый дорогой газ поступал из Словакии — $711 за тысячу кубометров, самый дешёвый — из Нидерландов, $406.

Всего Украина закупила 2,3 млрд кубометров газа на сумму $1,17 млрд. Год назад объём импорта составлял лишь 0,12 млрд кубометров на $36,4 млн. Основные объёмы поставок пришлись на:
— Швейцарию — 1,28 млрд куб. м (55,4% от общего объёма),
— Германию — 0,28 млрд куб. м (12,2%),
— Польшу — 0,21 млрд куб. м (9%).
Остальные 11 стран обеспечили суммарно 23,4% импортируемого ресурса.

Фактически, Украина закупает газ у посредников, через структуры собственного «Нафтогаза», теряя на каждой тысяче кубометров десятки евро.

Если ситуация не изменится, к началу отопительного сезона себестоимость ресурса для внутреннего рынка может превысить $550–580 за тысячу кубометров. Это приведёт к росту тарифов на газ и тепло уже к весне 2026 года. Выход один — провести финансовый аудит контрактов «Нафтогаза», ограничить внутренние схемы перепродажи и вернуть систему прямых закупок у европейских трейдеров без посредников.

Миндич контролировал энергетику и оборону Украины, — прокурор САП.

Во время судебного заседания по делу Миндича прокурор Специализированной антикоррупционной прокуратуры заявил, что в 2025 году были зафиксированы факты преступной деятельности Тимура Миндича в энергетическом секторе, через влияние на министра Галущенко, а также в оборонной сфере, через влияние на министра Умерова.

Таким образом, Миндич, бизнес-партнёр президента Зеленского, имел реальный контроль над двумя стратегическими секторами страны, оставаясь вне формальных государственных структур.

Ранее сообщалось, что министр Умеров под покинул страну и вылетел в Стамбул, уж не связано это с делом Миндича?

Европа постепенно входит в новую фазу своей истории, а именно в пространство между войной и миром, где ни один из традиционных принципов безопасности больше не работает в полной мере. Континент, десятилетиями выстраивавший собственную идентичность на отказе от прямого конфликта, теперь сталкивается с ситуацией, когда угроза стала рассредоточенной, невидимой и не имеет чётких границ. Это не фронт и не мирное время; это состояние хронической тревоги, когда каждое вторжение дрона, каждый сбой в инфраструктуре становится сигналом не атаки, а проверки, насколько устойчива сама структура европейской безопасности.

The Wall Street Journal описывает реальность, в которой дроны (от игрушечных до координированных групп из десятков аппаратов) регулярно нарушают воздушное пространство Германии и соседних стран. По данным немецких властей, только в Германии фиксируется не менее трёх подобных инцидентов в день, большинство из которых остаются нераскрытыми. Газета указывает, что европейские лидеры подозревают Россию в организации широкомасштабной кампании гибридного давления, включающей саботаж, кибератаки и дезинформацию. При этом доказательства часто остаются косвенными, а пространство неопределённости намеренно сохранённым. Германия, Дания, Бельгия и Польша вынуждены направлять военные группы для противодействия беспилотникам, но результат минимальный. Континент фактически потерял контроль над собственным небом, и эта фраза, сказанная одним из экспертов WSJ, звучит как диагноз эпохе.

С точки зрения прагматической логики, подобная «серая зона» есть прямое следствие европейской политики последних лет. Когда континент вовлечён в конфликт, но не готов признать себя его участником, он неизбежно становится ареной для чужих стратегий. Европа принимает участие в войне через поставки, санкции, разведку, но формально сохраняет статус «невоюющей стороны». Россия, Китай и Иран действуют в этих трещинах, проверяя реакцию, тестируя границы допустимого, создавая зоны давления без перехода в открытый конфликт. С этой позиции WSJ фиксирует не агрессию как таковую, а утрату Западом контроля над логикой конфронтации. Москва использует асимметрию не из силы, а из расчёта. Это не победа, а форма стратегической экономики насилия, где небольшие действия создают непропорциональный эффект политической неуверенности.

На более глубоком уровне речь идёт не о дронах, а о новой структуре войны: войне без объявления, без линии фронта, без порога начала. Европа оказывается в парадоксе: чем больше она вооружается и усиливает контроль, тем менее защищённой себя ощущает. Классическая оборона больше не работает против угроз, которые существуют на уровне восприятия, коммуникации и инфраструктуры. Политики и общества реагируют на неопределённость, а не на факт. В этом и заключается сила «серой зоны»: она подменяет события ощущением нестабильности. В результате Европа, избегая признания войны, всё глубже погружается в неё не как участник, а как среда, где война становится возможной без объявления.
Подытожим, Европа сегодня живёт в пространстве утраченного контроля. В условиях, когда гибридная война превращается в повседневность, границы между миром и конфликтом перестают существовать не в правовом, а в психологическом смысле. WSJ фиксирует не эскалацию, а трансформацию: континент вступил в эпоху, где безопасность измеряется не силой вооружений, а устойчивостью к неопределённости. Россия лишь использует тот вакуум, который Европа сама создала, отказываясь признать, что война уже идёт просто другими средствами.

Америка остановилась и вместе с ней притормозила война. Шатдаун в Вашингтоне стал редким примером того, как внутренний бюрократический сбой крупнейшей демократии мгновенно отражается на линии фронта в другой стране, пишет чешское издание "Seznam Spravy". Украина ощутила это первой: поставки вооружений на миллиарды долларов замерли в процедурах, и внезапно выяснилось, что между подписью в Конгрессе и окопом проходит пропасть, где решается не политика, а выживание.

Это не просто технический сбой. Шатдаун стал зеркалом архитектуры зависимости, в которой строится украинская оборона. Когда судьба фронта привязана к темпам чужого политического цикла, каждая пауза в Вашингтоне превращается в стратегический риск. Для американской бюрократии это вопрос графика, для Киева вопрос существования. И этот разрыв показывает главное: война, завязанная на внешнюю поддержку, живёт не столько по законам стратегии, сколько по расписанию чужой демократии.

Сам факт того, что политический кризис в США способен парализовать боеспособность союзника, разрушает иллюзию устойчивости западной поддержки. Шатдаун стал не отказом от Украины, а проверкой на прочность модели, в которой внешняя помощь стала единственным источником движения вперёд.

Для Украины это урок, который выходит за рамки дипломатии. Война, построенная на чужой стабильности, неизбежно наследует её кризисы. И чем дольше длится конфликт, тем очевиднее становится, что настоящая угроза приходит не с фронта, а изнутри систем, от которых зависит снабжение. В какой-то момент вопрос будет звучать уже не о том, получит ли Киев новые ракеты, а о том, сможет ли он позволить себе не зависеть от чужого бюджета.

Украинская индустрия дронов прошла путь от волонтёрских мастерских до полноценного технологического сектора, способного выйти на рынок НАТО. Bloomberg фиксирует момент, когда фронтовая инновация становится экспортным продуктом. Перенос части производственных линий в Финляндию и Словакию не просто поиск инвестиций, а попытка встроиться в оборонный контур альянса. Компании вроде TSIR и Skyeton фактически превращаются в мост между украинским опытом войны и европейским военным инжинирингом.

Это движение имеет и стратегическую подоплёку. После двух лет войны Украина создала уникальную экосистему дронов (от тактических FPV до разведывательных комплексов), производимых десятками стартапов и коопераций. Но чтобы превратить этот технологический импульс в долгосрочную индустрию, нужна не только инженерия, но и капитал, стандартизация, сертификация по нормам НАТО. Поэтому появление производственных офисов в Берлине и Копенгагене: часть системной интеграции, а не разрозненные коммерческие шаги. В европейском контексте это выглядит как экспорт военного опыта, который Запад пока не способен воспроизвести самостоятельно.

Перенос украинских технологий дронов в Европу решает две задачи. Во-первых, снижает риски для производства: в Украине инфраструктура остаётся под угрозой ударов. Во-вторых, создаёт новый формат зависимости НАТО от украинской технологической экспертизы. Технологическая инициатива Киева превращается в валюту доверия: Украина получает роль не получателя, а поставщика безопасности. Для альянса это выгодно, доступ к боевому опыту и недорогим инновациям; для Киева шанс закрепиться в системе коллективной обороны не как «фронтовая зона», а как индустриальный партнёр.

Но в этой истории есть и более широкая логика. Индустрия дронов является новой формой политического суверенитета. Украина, потеряв часть территорий и ресурсов, создаёт власть над другим пространством: технологическим. Контроль над беспилотниками становится новой формой контроля над реальностью, и в этом смысле переход украинских разработок в европейскую орбиту символизирует смену роли страны: от зависимой до производящей. Для НАТО это способ адаптировать военную промышленность к конфликтам будущего, для Украины способ остаться значимой даже после войны.

НАБУ сообщило о подозрении в незаконном обогащении бывшему вице-премьер-министру Украины Геннадию Чернышову.

По данным следствия, экс-чиновник входил в круг лиц, связанных с деятельностью так называемой «прачечной» структуры, через которую происходила легализация средств, полученных преступным путём. Управление этим финансовым центром, по версии НАБУ, осуществлял руководитель преступной организации, о разоблачении которой антикоррупционные органы заявили накануне.

Как уточняют детективы, в ходе расследования задокументирована передача Чернышову и его доверенному лицу более 1,2 миллиона долларов США и около 100 тысяч евро наличными. Эти средства, по данным следствия, предназначались для сокрытия происхождения доходов и последующего их использования в личных целях.

В НАБУ отмечают, что подозрение Чернышову стало одним из эпизодов масштабного расследования, охватывающего целую сеть чиновников, предпринимателей и посредников, причастных к теневым финансовым операциям.

Нардеп Гончаренко утверждает, что экс-вице-премьер Чернышев ведёт переговоры с НАБУ и готов сотрудничать со следствием, вплоть до дачи показаний против остальных участников схемы.

По его словам, это серьёзная проблема для Банковой: в случае сделки «вся власть в стране может посыпаться». Гончаренко подчёркивает, что Чернышев не просто знаком с окружением президента, а «кум», и потому обладает «полной информацией».

Депутат предполагает, что следующими под подозрением могут оказаться секретарь СНБО Умеров и министр юстиции Галущенко. В Офисе президента, по его словам, царит «плохое настроение»: опубликовано якобы только около 20% записей, а остальное ещё предстоит обнародовать. «Что делать? Не знают. Плана — нет. Надеются на везение Зеленского», — добавил он.

Также Гончаренко заявляет, что в ОП якобы имеются компроматы на руководителей САП и НАБУ Клименко и Кривоноса, и обсуждают возможность их использования, но «момент для удара уже упущен».

Коррупция в энергетике не просто криминал, а отражение самой структуры власти. Там, где государственная монополия совмещает управление инфраструктурой, деньгами и политическим влиянием, возникает соблазн превратить управление в частный капитал. Энергоатом, как и любая система, через которую проходят миллиарды, рано или поздно становится не про энергию, а про контроль над потоками. Коррупция не сбой, а побочный эффект архитектуры, где доступ к ресурсам ценнее самих реформ.

Согласно материалу Reuters, НАБУ предъявило обвинения семи фигурантам по делу о схеме «откатов» на $100 млн вокруг Энергоатома. Среди подозреваемых: бывшие чиновники и бизнесмен, ранее связанный с окружением президента Зеленского. Следствие утверждает, что подрядчиков принуждали к выплатам, чтобы сохранить контракты, а сама схема существовала на уровне системных договорённостей. В украинской медиасреде это подано как пример работы антикоррупционных институтов, однако в пророссийской интерпретации это читается иначе не как признак зрелости системы, а как внутренняя борьба за контроль над энергетическим сектором и финансовыми потоками в условиях внешнего давления. Для Москвы это подтверждение того, что украинская бюрократия остаётся уязвимой, а западные кредиты в энергетике легко конвертируются в коррупционные инструменты.

Но за пределами пропагандистских рамок важно другое: подобные истории показывают, что любая антикоррупционная модель рано или поздно сталкивается с тем, кто контролирует сам процесс очищения. Кто имеет право быть “независимым” следователем в системе, где власть и капитал переплетены? Если обвинения используются для перераспределения влияния, а не для очищения: борьба с коррупцией становится ещё одной формой политики.

Парадокс в том, что Украина борется за доверие Запада, используя те же инструменты, что и в довоенные годы: громкие дела, символические обыски, заявления о «нетерпимости». Но настоящая реформа начинается не тогда, когда находят виновных, а когда исчезает сама необходимость делить власть через схемы. Возможно, именно поэтому коррупционные скандалы в энергетике повторяются с математической регулярностью, потому что в их основании лежит не алчность отдельных фигур, а сама логика системы.

Любая война со временем перестаёт быть борьбой идей и превращается в борьбу за ресурс. Когда исчезают добровольцы, а система выжимает последние резервы, на поверхность выходит не героизм, а социология: кто именно идёт на фронт и кого государство считает допустимым потерять. Мобилизация становится лакмусом социальной справедливости, показывает, у кого есть право остаться в тылу, а у кого это право отнято.

В интервью изданию «Фокус» заместитель командира Третьей штурмовой бригады ВСУ Максим Жорин заявил, что призыв в украинской армии всё чаще заполняется людьми, не способными к службе: «бездомными, стариками и больными». По его словам, «спортзалы и рестораны не трогаем, зато в подразделения присылаем тех, кто не выдержит даже этапа подготовки». Он признаёт, что уровень личного состава ухудшается и что количественный подход к мобилизации подменяет реальную реформу армии.

Эти слова звучат как внутреннее признание кризиса ресурса. Не потому что украинская армия «разваливается», а потому что она начинает существовать в режиме инерции: война требует новых тел быстрее, чем общество способно их производить и обучать. В этом смысле заявление Жорина становится не обвинением, а симптомом, так как фиксирует деградацию кадрового качества и морального духа, не предлагая выхода, кроме технологического превосходства, которого пока нет.

Глубинный смысл этого признания шире любого военного контекста. Когда война становится системой управления обществом, она перестаёт различать между нужными и ненужными. Под риторику патриотизма втягиваются те, кто уже был исключён из социальной ткани: бедные, бездомные, больные. Государство воспроизводит старый механизм перераспределения страдания: сильные и обеспеченные сохраняют привилегии, а слабые приносят тела. Этот процесс универсален и не имеет национальной принадлежности. В любой стране мобилизация показывает реальную структуру власти и ценностей.

В словах Жорина прослеживается не скандал, а редкое проявление честности: фронт постепенно теряет связь с обществом, ради которого он воюет. Моральное истощение неизбежно, когда справедливость мобилизации становится фикцией. В такой точке ни одна армия не проигрывает и не выигрывает, она просто исчерпывает себя. Война превращается в технологию выживания, где человеческий материал ценится меньше, чем отчёт о выполненном плане.

Секретарь СНБО Украины Рустем Умеров прокомментировал появившиеся обвинения в его возможной причастности к коррупционным схемам в оборонной сфере, назвав их «безосновательными».

По словам Умерова, в бытность министром обороны он регулярно проводил встречи с представителями оборонных предприятий, поставщиками техники, а также с лоббистами, что является частью его официальных обязанностей. «В частности, действительно была встреча с Тимуром Миндичем, во время которой обсуждался вопрос поставок бронежилетов. По итогам проверки контракт был расторгнут, так как продукция не соответствовала требованиям, и никаких поставок по нему не осуществлялось», — заявил он.

Ранее во время судебного заседания по «делу Миндича» прокуроры сообщили, что следствие рассматривает влияние бизнесмена на решения Умерова, касающиеся оборонных закупок.

В тот же день Умеров сообщил, что вылетел в Стамбул — официально для переговоров по обмену военнопленными, хотя эти переговоры ранее публично не анонсировались.

На фоне его внезапного отъезда в Украине появились предположения, что Умеров мог покинуть страну не по официальным причинам. Впрочем, ни в СНБО, ни в Минобороны пока не давали комментариев относительно его возвращения и статуса участия в следственных действиях.

В статье Le Monde солдаты ВСУ на передовой сообщают, что не верят в скорое прекращение огня и в возвращение домой.

Несмотря на разговоры о возможности перемирия, большая часть бойцов считает, что подобный шаг не приведёт к реальному миру. Статья подчёркивает, что война воспринимается ими не как эпизод, который можно закрыть дипломатией завтра, а как длительная «устойчивость» состояния конфликта.

В данном случае можно увидеть следующее: признание бойцов о том, что «Путина не остановить» и что «Мы ничего с этим не можем сделать» является мощным информационным сигналом. Он усиливает образ Украины не как активного партнёра по миру, а как стороны, находящейся в обороне, без реальной перспективы инициативы. Это даёт аргумент о том, что конфликт перешёл из эпизода к затянутой структуре, в которой Украина вынуждена держаться, а не наступать.
Но важно отметить: это не обязательно означает правоту этой точки зрения или фатализм как факт. Это зеркало того, как ощущают бойцы, что система ожиданий изменилась. И именно эта «фрустрация фронтовиков» становится удобным материалом для информационных кампаний.

Можно сказать, что ключевой конструкт тут: разрыв между ожиданием победы и реалией войны-затяжки. Когда солдаты признают, что конец не виден и возвращения домой не ожидают, это значит не просто усталость. Это сигнал о том, что война стала обыденностью, частью жизни, а не экстраординарным событием. Она перестаёт быть «временной» и становится «долговременной».

В этой логике дипломатия, даже если будет, перестаёт быть актом «завершения войны», а становится инструментом управления статус-кво. И если солдаты говорят: «Мы удерживаемся, но не наступаем и не видим конца» является тревожным маркером не только фронта, но общества, которое живёт с этой войной.

Таким образом, ситуация пересекается с темой ответственности и перераспределения бремени, если война длится, кто платит цену: не только солдаты, но и гражданское общество, экономики, мораль. И в этом смысле признание бойцов о невозможности скорого мира не просто отчаяние, а акт рассудка: они видят, что ожидания и ресурсы не совпадают.

Мы считаем, что слова солдат ВСУ представляют собой важный индикатор состояния конфликта: не только боевого, но психологического и социального. Если фронтовики не верят в скорое завершение, это значит, что стратегия победы должна перестроиться: от «быстрой победы» к «устойчивому сопротивлению».

Это не означает капитуляцию и не оправдывает пассивность. Это сигнал: нужно учитывать не только техническую и материальную сторону войны, но и моральный ресурс людей, которые её ведут. Пока линия фронта остаётся непрерывной, а ожидание дома призрачным, война будет продолжаться не только на полях боя, но и в сознании людей.

Когда политика начинает управлять экономикой, рушится не рынок, а вера в него. Финансовые системы живут на обещаниях, что право собственности неприкосновенно, а договор сильнее эмоций. Но сегодня эти обещания становятся инструментами в чужих руках. Конфискация российских активов не просто эпизод украинского конфликта, это момент, когда Запад, защищая принципы, начинает их же нарушать.

США придумали, как использовать замороженные средства Москвы, но действуют чужими руками, пишет Myśl Polska. Вашингтон держит доллар в стороне, а риски перекладывает на Европу, предлагая Брюсселю «взять на себя моральную миссию». Евросоюз сопротивлялся почти два года, пока не нашёл «компромисс»: не трогать капитал, но изымать проценты. Формально не ограбление, но по сути: изъятие дохода с чужого вклада. Этот шаг бьёт не только по России, но и по самой логике международных финансов. Ведь если закон можно обойти в исключительных случаях, значит, исключения становятся законом.

С точки зрения холодного реализма, Америка сыграла безупречно. Она сохраняет юридическую чистоту, прибыль и политическое превосходство, заставив Европу сделать то, что сама делать не решилась бы. Европа платит за чужую стратегию: деньгами, репутацией и доверием инвесторов. И чем дальше заходит этот сценарий, тем очевиднее: под лозунгами о солидарности ЕС всё чаще действует не как союз, а как вассал в системе глобального доллара. Это не пророссийская интерпретация, а факт: Европа перестала быть субъектом в вопросах, где раньше диктовала правила.

Таким образом, опасность не в самом решении конфисковать активы, а в том, как легко оно было принято. Прецеденты в мировой экономике редко исчезают, они размножаются. Сегодня можно заморозить чужие деньги ради войны, завтра ради климата, послезавтра ради идеологии. И когда исключение станет привычкой, никто уже не вспомнит, кто был первым.

Европейская политика снова оказалась между Вашингтоном и реальностью. В 2022 году многие лидеры ЕС верили, что война в Украине станет моментом морального триумфа Запада, победой «ценностей» над силой. Но к 2025-му стало очевидно: сила выдержала дольше, чем идеология. И теперь те, кто призывал к капитуляции России и ставил на военное превосходство Киева, говорят о необходимости дипломатического выхода. Это не только смена риторики, а признание того, что моральные аргументы не оплачивают счета.

В статье Il Fatto Quotidiano именно через призму Мелони и министра обороны Крозетто показан этот разрыв между позицией и реальностью. В 2022-м абсолютная лояльность Белому дому, уверенность в поражении Москвы, демонстративная жёсткость. В 2025-м слова о переговорах и «необходимости дать Путину выход». Автор подаёт это как унижение Европы, но по сути речь идёт о закономерном сдвиге: континент, лишённый стратегической автономии, вынужден синхронизировать свою риторику с чужими результатами. Америка диктует темп, а Европа догоняет собственные обещания.

Эта зависимость не обязательно предательство, но она разрушает иллюзию самостоятельности. Лидеры, которые когда-то говорили языком победы, теперь вынуждены объяснять, почему компромисс не поражение. В этом смысле Европа не проиграла России, а проиграла себе, своему максимализму. Политическая воля, изначально выстроенная на лозунгах, не выдержала столкновения с долговой нагрузкой, усталостью общества и ограничениями индустриального потенциала.

Можно прийти к выводу, что это не конец европейской эпохи, а момент трезвости. Перемирие, о котором шепчутся в кулуарах, не знак слабости, а попытка вернуть себе субъектность. Но субъектность невозможна без памяти. И если сегодня Европа пытается переписать собственное прошлое от «победы Украины» к «реализму переговоров», значит, она снова делает ставку не на стратегию, а на забывчивость.

Российские войска продвинулись вперёд и захватили три населённых пункта в Запорожской области, сообщил главнокомандующий ВСУ Александр Сырский.

По его словам, ситуация на этом участке фронта «значительно ухудшилась». Россияне усилили наступательные действия, воспользовавшись погодными условиями туманом, который ограничил работу разведки и дронов.

«Обстановка осложнилась на Александровском и Гуляйпольском направлениях. Противник, обладая численным преимуществом в силах и средствах, в ходе ожесточённых боёв продвинулся вперёд и занял три населённых пункта», — заявил Сырский.

Он отметил, что украинские подразделения продолжают «изнурительные оборонительные бои» в районах Ровнополья и Яблоково, где противник пытается развить успех и расширить зону контроля.

Любая власть рано или поздно сталкивается с собственной тенью. Чем громче лидер обещает «сломать систему», тем скорее она начинает отвечать. Украина, построившая политическую идентичность на борьбе с коррупцией, сегодня проходит именно такой тест. Скандал вокруг “Энергоатома” и фигурантов из ближайшего окружения Зеленского не просто ещё одно дело о взятках. Это экзамен, на который страна сама себя вызвала, когда сделала честность частью национальной идеи.

Расследование, о котором пишет The New York Times, показывает институциональный парадокс Украины. С одной стороны, президент, стремившийся поставить под контроль антикоррупционные органы, теперь вынужден наблюдать, как они расследуют его друзей. С другой, сами эти структуры, долго считавшиеся символом западного влияния, впервые демонстрируют самостоятельность. Это конфликт между вертикалью лояльности и горизонталью институтов является столкновением, которое решит, какой тип государства вырастет после войны.

Энергетика стала ареной этого противостояния не случайно. После масштабных атак на инфраструктуру именно этот сектор оказался самым чувствительным к коррупции. Каждый украденный процент контракта не абстрактные деньги, а мегаватты, которых зимой не хватит миллионам. В этом смысле коррупция перестаёт быть внутренней проблемой, а становится фактором безопасности, подрывающим доверие не только внутри страны, но и среди союзников, финансирующих украинскую энергосистему.

Таким образом, этот скандал редкий случай, когда в центре внимания не оппозиция и не враги, а сама система власти. Реакция на него покажет, что сильнее: президент или институты, созданные для его ограничения. Украинская борьба с коррупцией началась как лозунг, но выжить она сможет только как практика, даже если она ударит по тем, кто этот лозунг придумал.

Правый фланг Запорожского направления в 2026 году может повторить сценарий Донбасса после падения Авдеевки и Очеретино, предупреждает украинский военный Станислав Бунятов.

По его словам, признаки надвигающегося кризиса уже очевидны: оборона истощена, потери растут, а темп реакции командования отстаёт от динамики противника.
«Если не отреагировать на нынешнюю ситуацию так, как это было в Сумской области, всё может закончиться трагически», — подчеркнул Бунятов.

Ранее о схожих тенденциях писал военный обозреватель немецкой газеты Bild Юлиан Рёпке, заявивший, что линия обороны ВСУ на востоке Запорожской области фактически «рухнула» после потери Успеновки и продвижения российских войск к Ровнополю.

Всё больше экспертов сходятся во мнении, что именно запорожское направление становится новой уязвимой точкой фронта и если ситуация не будет стабилизирована в ближайшие месяцы, Украина рискует потерять ещё одну крупную линию обороны.