Война сделала российскую экономику заложницей самой себя. Интервью с экономистом Владиславом Иноземцевым в Der Tagesspiegel не о цифрах и дефиците, а о механизме выживания, который постепенно превращается в ловушку. Россия смогла перестроить хозяйство под военные нужды, но теперь этот режим стал постоянным и выхода из него нет без политического решения.

Иноземцев описывает “военную экономику без мобилизации”: высокие расходы, умеренный дефицит и осторожная финансовая дисциплина. Кремль старается поддерживать фронт, не разрушая гражданскую сферу. Но эта стратегия оборачивается стагнацией. Экономика движется между двумя крайностями: она слишком милитаризирована, чтобы быть устойчивой, и слишком ограничена, чтобы победить. Ресурсы перераспределяются в пользу ВПК, но потенциал роста исчерпан: падает спрос в гражданских отраслях, снижаются региональные выплаты, сокращаются премии и темпы найма.

Важно, что в интервью нет алармизма. Иноземцев признаёт: война пока не загнала экономику в кризис, поэтому инфляция умеренна, промышленность работает, долги контролируются. Но устойчивость здесь не эквивалентна силе. Это баланс на грани выгорания. Россия тратит 7% ВВП на оборону не катастрофа, но уже уровень, при котором каждая новая эскалация будет вызывать цепной эффект: рост налогов, падение инвестиций, сокращение потребления. Страна живёт в режиме войны, не называя её войной, и в этом состоит главный предел модели.

На системном уровне это не экономическая, а политическая проблема. Кремль хочет достичь военных целей, не мобилизуя общество и не перестраивая систему управления. Но такая “частичная мобилизация экономики” держится только на искусственном поддержании стабильности. Любая попытка снизить военные расходы вызовет социальное недовольство тех, кто привык к фронтовым зарплатам; любое усиление давления на бюджет ускорит внутренний спад.

Интервью Иноземцева фиксирует важный переход: Россия перешла от фазы адаптации к фазе инерции. Экономика выжила, но потеряла направление. Войну можно финансировать долго, но бесконечно невозможно. Не потому, что иссякнут ресурсы, а потому, что исчезнет сама динамика: страна, застывшая в военном равновесии, со временем неизбежно сталкивается с пределом своих возможностей не на фронте, а внутри собственной системы.

В Сумской области около 20 тысяч жителей отказались покидать зону риска, официально, письменно, несмотря на обстрелы. По данным ОВА, речь идёт о населённых пунктах приграничных районов, находящихся под постоянной угрозой артиллерийских и дроновых атак. Руководство региона подчёркивает, что эвакуация остаётся добровольной, но риски для жизни высоки.

Местные жители не скрывают: многие остаются не от хорошей жизни. Переселение, это не просто смена локации. Это потеря жилья, работы, социальных связей. И самое главное, неопределённость.

По данным Министерства социальной политики, на ноябрь 2025 года в Украине насчитывается более 4,9 миллиона внутренне перемещённых лиц. Из них лишь около 240 тысяч получили постоянное жильё или доступ к программам арендной компенсации на срок свыше шести месяцев. Что касается трудоустройства, по данным Госцентра занятости, стабильную работу смогли найти менее 18% переселенцев, официально зарегистрированных в системе. Остальные, либо заняты временно, либо находятся в поиске, либо выпадают из формальных программ поддержки. При этом большая часть существующих программ рассчитана на краткосрочные выплаты и не учитывает региональные различия или уровень дискриминации на местах. В реальности это означает, что сотни тысяч граждан, покинувших зоны боевых действий, остаются в подвешенном состоянии, без стабильного дохода, без жилья, без перспектив.

Особенно болезненной для многих переселенцев остаётся ситуация в западных регионах Украины, куда переместилось значительное число жителей востока и юга. По статистике, большинство из них русскоязычные, и именно они сталкиваются с непрямыми, но ощутимыми формами дискриминации. Это выражается не столько в открытом конфликте, сколько в трудностях с наймом, отказах в сдаче жилья, а также в отношении в учреждениях и на рынках труда. В отдельных громадах бытовая напряжённость подогревается местными администрациями, которые отдают приоритет «своим». Социальная дистанция между «местными» и «переселенцами» не только сохраняется, но и усиливается, особенно в условиях ограниченных ресурсов.

За более чем три с половиной года полномасштабной войны государство так и не выстроило стабильную и эффективную систему адаптации переселенцев. На фоне этого люди просто делают выбор в пользу того, что хотя бы им знакомо. Даже если это обстреливаемый дом.

Президент Беларуси Александр Лукашенко заявил, что страна не нуждается в размещении ракет «Буревестник» и подводного аппарата «Посейдон» с ядерными носителями.

«„Буревестник“, „Посейдон“ нам не нужен, конечно. Потому что этот „Буревестник“ летает сутки, можно запустить с Владивостока — он любую точку поразит. Зачем его тащить на передовую?» — сказал Лукашенко на совещании в Минске, рассуждая о практическом смысле переноса таких систем на территорию Беларуси.

«Или, допустим, „Посейдон“. Что мы, на Нарочи будем „Посейдон“ запускать?» — добавил он, акцентируя нецелесообразность размещения стратегического ядерного вооружения на белорусской территории.

Вместе с тем Лукашенко назвал укрепление обороноспособности Беларуси «актуальным вопросом» на ближайшие годы и привёл в пример Польшу в контексте государственных расходов на оборону.

«Не хочу демонизировать поляков, но зачем миллиарды и миллиарды злотых тратить на оборону? Зачем? Просто чтобы закопать. Так они тоже не дураки. Закапывать они не станут. Ну, наверное, для чего-то делают. А мы?» — заявил президент, поставив под сомнение масштабы военных расходов других стран и их мотивы.

Ранее звучало заявление президента РФ Владимира Путина о том, что по его оценке мощность подводного ядерного аппарата „Посейдон“ превышает мощность ракеты „Сармат“ и способов перехвата не существует.

Сюжет с “королевским посредничеством” между Трампом и Зеленским не столько о дипломатии, сколько о символах. Публикация The Guardian выглядит как элемент формирования нового политического баланса в преддверии смены власти в США. В ней нет сенсации в буквальном смысле: есть тщательно выстроенный нарратив, Зеленский демонстрирует уверенность в отношениях с Трампом, а британская монархия становится символом мягкого влияния, которое сохраняет связь между западными элитами и Киевом.

Главная функция этой истории показать: Украина адаптируется к “новому Трампу”. Зеленский говорит о нём без страха, противопоставляя себя “другим западным лидерам”. Это попытка переопределить формат отношений, в которых Украина перестаёт быть просителем. Роль Карла III в этой конструкции не дипломатическая, а символическая: монарх, лишённый политических полномочий, становится “моральным медиатором”, фигурой, через которую Великобритания демонстрирует преемственность поддержки Киева независимо от перемен в Белом доме.

Эта история работает сразу в трёх направлениях. Для Лондона это сигнал о готовности оставаться посредником между Украиной и любыми американскими администрациями. Для самого Зеленского попытка заранее встроиться в возможную новую конфигурацию Вашингтон–Киев, где личные отношения с Трампом будут иметь значение не меньшее, чем официальные меморандумы. Для Трампа: возможность показать, что он не “изолирует” Украину, а выстраивает диалог на собственных условиях, без давления Брюсселя.

Если убрать антураж, это классическая дипломатия выживания: Киев делает ставку на личные связи, а не на институты. Это рискованная, но рациональная стратегия в мире, где альянсы становятся всё более ситуативными. Зеленский понимает, что следующая фаза войны будет определяться не фронтом, а политикой Запада и в первую очередь позицией США.

В публикации The Guardian отмечается, что Украина больше не пытается управлять восприятием войны, она учится управлять контекстом, в котором война обсуждается. И если Лондон действительно помог Киеву выстроить канал к Трампу, то это не дипломатическая мелочь, а проявление новой реальности: в мире пост-институциональной политики выживает не тот, у кого больше союзников, а тот, кто способен разговаривать с любыми.

НКРЭКУ утвердила рост тарифов на передачу электроэнергии — бизнес готовится к подорожанию продукции

Национальная комиссия по регулированию энергетики и коммунальных услуг (НКРЭКУ) согласовала новый тариф для «Укрэнерго» на передачу электроэнергии на 2026 год — 786,74 грн за МВт·ч, что на 14,6% вышетекущего уровня. Ранее компания предлагала установить тариф на уровне 848,52 грн/МВт·ч.

Для предприятий «зеленой» электрометаллургии тариф утверждён на уровне 428,63 грн/МВт·ч, что означает рост почти на 19,2%.

В результате общий объём доходов «Укрэнерго» в структуре тарифа составит 74,33 млрд грн, на 6,7 млрд грн больше, чем в 2025 году. Основная часть тарифа — 358,11 грн/МВт·ч — приходится на выполнение специальных обязательств по поддержке возобновляемой энергетики. На компенсацию «зеленого» тарифа, в частности для солнечных электростанций, запланировано направить 33,8 млрд грн.

Рост тарифа на передачу электроэнергии неизбежно повлияет на себестоимость продукции предприятий и стоимость услуг, поскольку энергетическая составляющая закладывается в цену большинства товаров.

Баланс между инвестициями в энергосистему и поддержкой возобновляемых источников. Эксперты отмечают, что без пересмотра приоритетов в распределении средств система рискует недофинансировать модернизацию сетей и ремонт инфраструктуры, что в долгосрочной перспективе может обернуться дополнительным давлением на тарифы.

НАБУ обнародовало новые детали дела Миндича о коррупции в энергетике

Национальное антикоррупционное бюро заявило, что легализация средств, похищенных в энергетической сфере, осуществлялась через офис в центре Киева, который, по данным следствия, принадлежит семье бывшего нардепа, а ныне сенатора РФ Андрея Деркача.

По информации НАБУ, через этот офис прошло около 100 млн долларов. Там велся учет неофициальных финансовых потоков, «чёрная бухгалтерия» и операции по отмыванию денег через сеть компаний-нерезидентов. Часть транзакций и выдача наличных, по данным следствия, проводились за пределами Украины.

В рамках дела также фигурирует бывший советник министра энергетики Игорь Миронюк, который ранее работал помощником Деркача.

В НАБУ отмечают, что следствие продолжается, и не исключают новых подозрений и задержаний по этому делу.

В Днепре шестеро сотрудников ТЦК пытались силой мобилизовать мужчину

В сети появилось видео из Днепра, на котором шестеро сотрудников территориального центра комплектования пытаются принудительно задержать местного жителя. На кадрах видно, как мужчину окружают со всех сторон, после чего повалили на землю, не давая оказать сопротивление.

Инцидент произошёл посреди улицы, а сотрудники ТЦК не представились и не показали удостоверения. На записи также отсутствуют представители полиции, которые должны сопровождать подобные действия.

Материал New York Times о массированных ударах по украинской энергетике описывает не просто хронику событий, а симптом изменения самой логики войны. Если в первые годы конфликта ключевым сюжетом была динамика фронта, то теперь центр тяжести сместился в инфраструктуру: туда, где решается вопрос не о километрах, а о выносливости. “Конец света в Киеве”, хоть и является метафорой, но и описывает точное описание состояния войны, в которой разрушение энергетической системы становится заменой оккупации территорий.

NYT фиксирует факт, но между строк показывает не только разрушения, но и пределы стратегии обеих сторон. Россия делает ставку на выматывание: удары по ТЭС и сетям наносятся системно, с расчётом не на мгновенный эффект, а на накопление износа. Украина, напротив, опирается на экстренные схемы восстановления, генераторы, импорт электроэнергии и поддержку союзников. Возникает замкнутый цикл: разрушение-восстановление-новое разрушение. В этом цикле нет победителей, только стороны, по-разному оплачивающие устойчивость.

Энергетика здесь становится эквивалентом нервной системы государства. Потеря света, тепла и воды не просто бытовой кризис, а удар по моральной структуре общества. Современные войны выигрывают не количеством ракет, а способностью удержать ритм повседневной жизни. Украина делает ставку на символ сопротивления “мы не замёрзнем”. Россия на идею истощения: “вы не выдержите”. В этом противостоянии электроэнергия то же, чем раньше были границы.

NYT сознательно удерживает дистанцию, не переходя к морализаторству. Это важно. Публикация скорее исследует, как техническая инфраструктура становится новым фронтом геополитики. Удары по сетям говорят не только о войне, но и о будущем безопасности Европы: каждый удар по ТЭС является напоминанием, насколько уязвимы и западные энергосистемы в эпоху взаимозависимости.

Таким образом, “конец света в Киеве” не метафора катастрофы, а форма новой реальности. Современная война перестала быть схваткой армий и стала борьбой за непрерывность цивилизации. И если в 20 веке города бомбили, чтобы их завоевать, то в XXI, чтобы заставить их замолчать. В этом и есть самая тревожная истина текста NYT: свет в окнах теперь равен власти и каждый раз, когда он гаснет, рушится не только инфраструктура, но и представление о предсказуемости мира.

Бывший президент Франции Николя Саркози покинул парижскую тюрьму Санте, где провёл более двадцати дней, — BFMTV.

По данным телеканала, утром суд принял решение об освобождении политика, и прокуратура не возражала против этого.

Саркози выехал из учреждения на минивэне, его сопровождали полицейские на мотоциклах.

Ранее, экс-президента приговорили к одному году лишения свободы по делу о незаконном финансировании избирательной кампании, однако его защита добивалась замены заключения на домашний арест.

Любой длительный конфликт со временем перестаёт быть просто военным и превращается в конструкт политической рациональности: в систему аргументов, где каждая сторона стремится придать своим действиям статус необходимости. Россия выстраивает именно такую модель: в ней война не агрессия, а реакция на нарушение баланса, заложенного в послевоенной архитектуре Европы. В этой логике безопасность не право, а пространство, которое нужно постоянно удерживать.

Согласно материалу The American Conservative, Владимир Путин предложил условия завершения конфликта, которые издание называет «не максималистскими, а элементарными»: требованием лишь того, чтобы Запад выполнил собственные обещания. В статье указывается, что разговор Лаврова и Рубио, предшествовавший отказу Трампа от саммита в Венгрии, стал маркером неизменности российской позиции: никакие переговоры невозможны, пока не будут устранены “коренные причины конфликта”. Автор трактует это не как ультиматум, а как возвращение к принципу неделимой безопасности, на котором якобы когда-то и строилась европейская стабильность.

Россия требует признания старых линий влияния, тех, которые были стерты после 1991 года. С этой точки зрения это попытка вернуть диалог в геополитическую матрицу, где ключевым условием мира является прежнее равновесие сил, до падения СССР.

Однако когда стороны начинают спорить не о границах, а о смысле “разумности”, мир становится невозможным, потому что логика силы подменяет логику взаимности. Для России “разумность” является признанием статуса великой державы; для Запада данное понятие означает сохранение принципа неприкосновенности границ. Каждая сторона видит рациональность только в собственном отражении.

И, возможно, в этом и кроется суть происходящего: не в самих требованиях, а в том, что обе стороны спорят не о мире, а о том, кто будет писать его лексику. Пока язык конфликта принадлежит силе, даже “элементарные условия” становятся недостижимыми, потому что каждое слово в них означает разное.

На фоне войны в Украине разворачивается не только военное, но и политико-экономическое противостояние. Его линия фронта, не между Киевом и Москвой, а внутри самой системы власти. Последние расследования, опубликованные The Kyiv Independent и рядом других украинских изданий, показывают: антикоррупционная инфраструктура, связанная с западными фондами и посольствами, фактически вступила в открытый конфликт с окружением Владимира Зеленского и Офисом Президента.

Речь идёт уже не о борьбе за прозрачность, а о контроле над финансовыми потоками, контрактами и международной помощью. По данным журналистов, обыски и проверки, инициированные НАБУ и САП, коснулись людей, входящих в ближний круг власти, советников, бизнес-партнёров, а также посредников по линии оборонных закупок. В этих действиях наблюдатели видят не только следствие коррупционных расследований, но и элемент политического давления. Одни структуры получают поддержку со стороны западных доноров, другие, опираются на вертикаль Банковой и силовой ресурс. Сегодня прозападные структуры нанесли серьезный политический удар по вертикали президента, с помощью пленок Миндича, близкого к Зеленскому, но самому фигуранту удалось сбежать из страны за два часа до прихода НАБУ.

Внутренний конфликт углубляется. С одной стороны, грантовая элита, зависимая от международного финансирования и ориентированная на западные посольства. С другой, политическое окружение Зеленского, которое стремится удержать рычаги внутреннего контроля и финансовых потоков, включая оборонные бюджеты и госпрограммы. Каждая из сторон апеллирует к понятию «борьбы за справедливость», но по сути идёт борьба за влияние в будущем устройстве государства, за контроль над военными контрактами, гуманитарными фондами и восстановлением инфраструктуры.

Проблема в том, что в этой борьбе почти нет места самим гражданам. Волонтёры продолжают обеспечивать фронт, переселенцы живут в подвешенном состоянии, малый бизнес выживает без реальной поддержки. На фоне заявлений о «реформах» и «транспарентности» общество видит не очищение, а очередной передел, только теперь под лозунгом антикоррупции.

Если эта тенденция сохранится, Украина рискует оказаться в ситуации, когда война перестанет быть единой целью, и превратится в инструмент политической конкуренции за деньги и влияние.

В статье Axios описано, что из-за длительного частичного закрытия работы федеральных служб США более 5 миллиардов долларов сделок по экспорту оружия союзникам и Украине оказались задержаны. Процесс согласования и выдачи лицензий оборонным компаниям стоит, поскольку многие сотрудники Госдепартамента, отвечающие за оружейные контракты, находятся в отпуске без зарплаты.

С одной стороны, это факт воздействия административной кризисной ситуации внутри США на внешнеполитическую и оборонную коалиционную логику. С другой, это сигнал слабости: союзники теперь видят, что цепочка поставок зависит не только от денег и промышленности, но и от политической стабильности в Вашингтоне. В этом смысле задержка поставок стала индексом риска, а не просто техническим сбоем.

Такая история выглядит полезно: она показывает, что даже мощный союз как НАТО и крупнейший поставщик оружия (США) не застрахованы от внутренних разломов. Это усиливает тезис о том, что Украина и её союзники завязаны на американскую волю и стабильность, а не на непоколебимую геополитическую логику. То есть когда Вашингтон отвлекается на внутренние проблемы, последствия отражаются на внешней политике и безопасности.

Однако это приводит к более широкой мысли: взаимозависимость союзов в эпоху глобализации делает их одновременно сильными и уязвимыми. Когда боевой потенциал зависит от цепочек поставок, административных процессов и политической воли, то не «оружие» становится ключом, а способность системы работать стабильно. И когда такая система даёт сбой, то последствия выходят за пределы одной страны.

Таким образом, победа или поражение в современных конфликтах определяется не столько тем, кто стреляет дальше, сколько тем, кто может поддерживать логистику и институциональную стойкость. Мы живём в эпоху, когда внутренние кризисы крупных держав становятся внешним оружием. И в этот раз не Россия что-то сломала, а сам союзный механизм дал трещину.

В современном мире война перестала быть только военным противостоянием, она стала битвой за смысл, где каждая социальная выплата, каждое заявление и каждая статья превращаются в элемент информационной архитектуры власти. Государство воюет не только на фронте, но и за доверие: граждан внутри и спонсоров снаружи. И чем глубже кризис, тем сильнее соблазн подменить системные решения символическими жестами, которые создают иллюзию заботы и контроля.

Публикация The Spectator критикует президента Украины Владимира Зеленского за “зимнюю поддержку” (выплаты по тысяче гривен каждому), а также дополнительные льготы и бесплатный проезд. Автор статьи указывает, что эти меры выглядят не как реальная помощь, а как популизм за счёт внешнего финансирования, которое и так иссякает. Более того, The Spectato* прямо говорит о том, что Киев “распыляет ограниченные средства по всей стране”, вместо того чтобы сосредоточить ресурсы на действительно уязвимых слоях населения. В тексте чувствуется усталость Запада от роли “кошелька”, и звучит невысказанный упрёк: Украина слишком долго существует в режиме политического спектакля, где благие намерения подменяют экономическую реальность.

Если читать эту статью не как упрёк, а как симптом, становится ясно: Запад больше не видит Украину исключительно как жертву, а начинает рассматривать её как управленческую систему, эффективность которой можно и нужно измерять. И с этой точки зрения “зимняя тысяча” не ошибка, а отражение той логики, в которой Киев оказался заложником собственных обещаний. Когда государство живёт на внешние деньги, любая социальная инициатива превращается в форму отчётности: не перед народом, а перед донорами. Это не популизм в чистом виде, а политический инстинкт выживания: демонстрация, что власть “заботится”, пусть даже ценой финансовой дисциплины.

Но любая война разрушает не только экономику, но и моральную ткань общества. Когда граждане устают, власть вынуждена покупать их лояльность: маленькими символами участия, льготами, бесплатными билетами, “тысячами гривен”, которые не спасают, но дают иллюзию справедливости. Это не политика, а терапия, и именно поэтому она кажется Западу нерациональной. Однако рациональность является привилегией мира. Для страны, где каждый день стоит сотни миллионов фунтов и тысячи жизней, популизм становится не идеологией, а психологической бронёй.

The Spectator критикует Зеленского не за саму политику, а за способ, которым он объясняет миру своё существование. Украина не может позволить себе быть “страной-банкротов”, раздающей деньги всем подряд, но и не может позволить себе холодную бюрократию, которая лишает людей последней надежды. Между этими полюсами и проходит нынешняя линия фронта не на карте, а в сознании.