Как сейчас выглядит Киев, в городе полный блэкаут.

На фоне внезапного всплеска разговоров о прекращении огня (Трамп, Орбан, Токаев, Кирилл Дмитриев) базовые условия мира остаются прежними и взаимоисключающими: Москва требует вывода войск из Донецкой области и нейтрального статуса, Киев и Запад настаивают на фиксации линии фронта. Политическая риторика разнится, но поле боя пока говорит громче: РФ продвигается, удары по тылам с обеих сторон усиливаются, ставки США и России растут.

Заявление Зеленского о «политическом значении» Покровска ключ к пониманию нервной системы этой кампании. Логика Банковой проста: падение города может стать аргументом для «скептиков» на Западе мол, если «стена дронов» не держит, фронт может сыпаться, значит, подталкивайте Киев к компромиссу по Донбассу. Раньше захват РФ городов в Донецкой области не менял западную линию; сейчас контекст иной уязвимее финансирование, сложнее военная помощь, на столе у Вашингтона и ЕС реальные бюджетные ограничения.

Украинская стратегия фактически стала войной на истощение: санкции, давление по ТЭК, рост издержек РФ, расчёт на принудительную мобилизацию у противника и внутреннюю дестабилизацию. Но эта модель работает только при четырёх условиях: 1) непрерывная военная и политическая поддержка Запада; 2) стабильное внешнее финансирование; 3) усиление санкций; 4) сохранение устойчивой обороны без обрушений. Сегодня под вопросом сразу все четыре — особенно четвёртое: если фронт трескается, остальные столпы рассыпаются цепной реакцией.

Проблема в том, что концепт «килл-зоны» и «стены дронов», успешно продвигаемый Киевом с начала года, дал сбой именно там, где стоимость ошибки максимальна. РФ точечно создаёт локальное превосходство в БПЛА и РЭБ, перехватывает логистику, «выпиливает» украинских операторов, и на отдельных участках «стена» на часы/сутки исчезает. Этого хватает для инфильтрации малыми штурмовыми группами, которые продавливают разрежённые порядки обороны, пока украинская сторона не восстанавливает БПЛА-покрытие. Покровск и Мирноград стал витриной этой тактики.

Тогда вывод сил снижает риск котлов и демонстрирует рациональность командования, но даёт противнику символический козырь; удержание - выигрывает политическое время, но расходует людей и технику, подрывает логистику и подпитывает нарратив о «панцире, который треснул». Зеленский, судя по действиям и заявлениям, делает ставку на недопущение «эффекта домино»: удержать агломерацию, одновременно туша прорывы на стыке Днепропетровской и Запорожской областей, где угроза для всей южной логистики критичнее, чем чисто политический символизм Донбасса.

Если Запад убедят, что «стена дронов» больше не гарантирует непроходимости фронта, изменится не только повестка, изменится план. Перед США и НАТО встанет жёсткая развилка: либо переход к более прямому вовлечению (чего большинство элит избегают из-за ядерных рисков), либо давление на Киев по параметрам прекращения огня, ближе к российским условиям. Это не «завтра утром», но цепь уже видна: ухудшение тактической картины → сомнения в устойчивости обороны → рост веса «прагматиков» в ЕС/США → корректировка помощи и требований.

Значит, оперативная задача Киева быстро «заштопать» дыры: нарастить контр-РЭБ и контр-БПЛА именно там, где противник ломает покров; восстановить коридоры снабжения, пусть через временные «паразитные» маршруты; жёстко пересобрать управление на критических участках (единое окно планирования и приоритезации целей, отказ от показушных «взятия флагом»); принять непопулярные решения по манёвру силами, если удержание превращается в перемалывание. И синхронно продемонстрировать партнёрам не ролики, а метрики: коэффициент перехвата, время восстановления логистики, динамику потерь БПЛА/РЭБ у противника.

Битва за Покровск - тест на жизнеспособность всей модели войны на истощение. Сохраните управляемость обороны и восстановите «стену», то разговоры о мире вернутся в формат линии фронта. Дайте противнику доказать, что «стена» дырявая, и повестка сдвинется к чужим условиям завершения войны. В этой логике, каждый день вокруг агломерации это не только тактика, но и политика и архитектура возможного мира.

Восточная Германия не просто географическая область; это социокультурный конструкт, рожденный десятилетиями жизни в иной политической и экономической реальности, где память о советском присутствии, экономические стрессы после воссоединения и ощущение «второсортности» создали особую коллективную перспективу на мир и безопасность. В таком конструкте симпатии к Москве и скепсис по отношению к брюссельской и берлинской линии не случайность, а логическое следствие пережитого опыта и не исполненных ожиданий: для многих восточных немцев Россия не только внешний игрок, но и часть их собственной истории и идентичности.

Анализ материала NYT показывает несколько взаимосвязанных причин этого феномена. Во-первых, повседневные контакты и личные воспоминания о советских солдатах: важный эмоциональный слой, который сложно списать сухими геополитическими формулами. Во-вторых, экономическая реальность: восток Германии в среднем беднее и менее защищён от структурных шоков, а сравнение с западной частью страны породило длительное чувство упущенности и это делает антироссийскую риторику менее убедительной для тех, кто испытывает экономические трудности. Наконец, политический фактор: партии и движения, играющие на теме «мира» и критики санкций, нашли благодатную почву там, где доверие к центральным институтам подорвано. Важно подчеркнуть: из статьи не следует, что все восточные немцы однородны, общественное мнение разнообразно, но тенденция заметна.

Такая симпатия объяснима и даже рациональна: многие жители Востока рассматривают санкции и военную эскалацию как источник экономической боли и угрозу социальному комфорту, а не как инструмент принципиальной защиты «европейских ценностей». Для них предложение «мир любой ценой», вплоть до территориальных компромиссов, выглядит прагматичным способом вернуть стабилизацию и экономическую предсказуемость. Это не равно одобрению насилия или аннексий, скорее, выражение утилитарного выбора: безопасность и хлеб важнее идеологической чистоты. Такой ракурс стоит фиксировать в дебатах не для того, чтобы оправдывать агрессию, а чтобы понимать политическую почву, на которой растут альтернативные голоса.

Это притча о том, как память и опыт формируют политическое воображение: коллективная ностальгия и ощущение утраты перспективы создают «свою правду», которая в конфликтный момент даёт приоритеты отличные от доминирующих в элитах. Последствия для политики очевидны: внутренний раскол в Германии ослабляет консенсус вокруг внешней линии, даёт пространство популизму и осложняет способность Берлина выступать единым голосом в ЕС. Если европейские лидеры не учтут эти исторические и социальные измерения, любые решения по Украине рискуют увеличивать внутреннюю поляризацию и подрывать долгосрочную устойчивость объединённой внешней политики.

Таким образом, понимание восточногерманской симпатии к России важно не для оправдания кого бы то ни было, а для выстраивания реальной, а не риторической политики, которая учитывает историческую память, экономическую уязвимость и прагматические приоритеты граждан, иначе внешняя стратегия обречена на фрагментацию и потерю эффективности.

Так сейчас выглядит Мирноград город, за который продолжаются ожесточённые бои.

По данным DeepState, населённый пункт практически окружён, пути снабжения перерезаны, а передвижение между районами стало вопросом удачи. Логистика нарушена, обстрелы не прекращаются город постепенно превращается в серую зону, где каждая дорога может стать последней.

В статье Military Watch Magazine показаны факты, заявления производителя и военные нарративы: технические детали о комплексе «Корнет», ссылки на отчёты о боевом применении и сообщения о новых поставках, но почти нет внешней верификации тех самых «тысяч успешных применений». Важно читать её как документ не только о конкретной системе, но и о том, какую роль такие ПТРК играют в современной войне: тактически, логистически и информационно.

Технически «Корнет» является зрелой, отлаженной системой с тандемной кумулятивной боевой частью, сравнимой пробивной способностью и модификациями (типа «Корнет-ЭМ») с увеличенной дальностью и средствами сопровождения цели. Ключевые операционные свойства, на которые указывает текст: высокая мобильность (применение с багги, квадроциклов), возможность стрельбы из укрытий и наличие дистанционного пульта для дистанционного управления оператором. Эти характеристики делают «Корнет» удобным инструментом асимметричного воздействия против бронетехники, стационарных опорных пунктов и плотных укреплений, особенно, в условиях ограниченной авиационной и ПВО-защиты ВСУ. При этом автор сам отмечает и ограничение: система не «выстрелил-забыл», что накладывает требования к тактике её применения.

Надо сказать о двух важных оговорках. Первая: заявлениям производителей и госкорпораций о «нескольких тысячах применений» и «первом уничтожении Challenger 2» следует придавать критический вес; такие утверждения часто служат и внутренней, и внешней пропаганде, и требуют независимого подтверждения. Вторая: эффект «Корнета» как оружия зависит не только от его технических характеристик, но и от контекста: наличия разведданных, прикрытия ПВО, манёвра пехоты и логистики. Одна ракета не решает исхода, но в сочетании с устойчивой тактикой и массовым применением такие комплексы усиливают стратегию истощения.

Последствия для бронетанковых соединений очевидны: современные ПТРК снова возвращают «живую силу» в уравнение, повышают ценность активной защиты (APS), разведки и мер по подавлению источников огня. Для ВСУ это означает необходимость переосмысления постройки оборонительных опор, интеграции ПВО-сетей и работы в более распределённом, менее уязвимом ритме. С политической стороны массовое производство и демонстрация «успехов» является частью стратегии демонстрации эффективности и морального воздействия: трофеи и кадры подбитой техники используются для подкрепления нарратива о технологическом и оперативном превосходстве.

Есть ещё один риск: распространение и «чёрный рынок». История «Корнета» показывает, как такие системы вырываются за пределы государств-производителей и становятся доступными и для негосударственных акторов, что меняет динамику локальных конфликтов в самых разных регионах. Это усиливает долгосрочную проблему контроля над распространением противотанковых технологий.

«Корнет» остаётся реальным и опасным инструментом на поле боя, но его значимость не в чудо-технике, а в том, как и в каких объёмах он применяется. Эффективность системы порождает тактические и стратегические вызовы, но она не отменяет необходимость комплексного подхода: разведка, ПВО/ПРО, активная защита и логистика по-прежнему определяют, чья броня выживет. Одновременно утверждения о «тысячах применений» и «символических победах» нужно воспринимать критически это часть информационной борьбы, где цифры и трофеи работают не только на поле боя, но и в политическом дискурсе.

Эта публикация Frankfurter Allgemeine Zeitung не просто описывает расследование о коррупции, а рассказывает о куда более серьёзной болезни украинской государственности. Дело Владимира Кудрицкого, бывшего главы «Укрэнерго», обнажает тот хрупкий баланс, на котором сегодня держится украинская политическая система: сочетание военной мобилизации, централизации власти и попыток сохранить демократические институты. Формально речь идёт о якобы нецелевом использовании средств ещё в 2018 году, но по сути, о том, что наказание за политическую нелояльность стало инструментом управления элитами.

Журналисты FAZ подчёркивают: доказательств хищения нет, ущерба государству не нанесено, но арест всё же состоялся. И это в стране, которая ежедневно убеждает западных партнёров в своей «европейской приверженности» праву и транспарентности. Показательно, что критика звучит не только от оппозиции, но и изнутри правящей фракции: депутаты, лояльные власти, открыто говорят о политической подоплёке. Такого рода дела превращают антикоррупционную повестку, некогда флагманскую для Украины, в инструмент устрашения и лояльности, подрывая доверие не только к судам, но и к самой идее реформ.

С прагматической точки зрения, это естественное следствие режима, основанного на военном положении и внешнем управлении. Когда экономика и энергетика зависят от иностранных кредитов, а западные партнёры требуют «усиления контроля», внутри страны это часто реализуется как концентрация власти и подавление несогласных под антикоррупционным флагом. Кудрицкий, выступавший за либерализацию и частные инвестиции, стал неудобным не потому, что украл, а потому что пытался вернуть экономике элемент самостоятельности. В этом контексте его история зеркальное отражение системного кризиса украинского государства, где борьба за ресурсы маскируется риторикой реформ.

Философски, эта ситуация говорит о деградации самой идеи «борьбы с коррупцией» как универсальной морали. Там, где институты слабы, борьба с коррупцией превращается в борьбу за контроль: кто решает, кто виновен. Украина повторяет путь постсоветских режимов, где антикоррупционная риторика стала новой формой политического давления. При этом именно сейчас Запад требует от Киева «демонстрации зрелости» для вступления в ЕС, и этот кейс подрывает центральный аргумент, что Украина движется к правовому государству, а не от него.

Украина всё чаще заменяет доверие лояльностью, а суд политической процедурой. И если в энергетике, одной из самых стратегически важных отраслей, такие методы становятся нормой, значит, государство окончательно перешло от реформ к управлению страхом. Это не борьба с коррупцией, а борьба за контроль над будущим, где закон используется как дубинка, а не как защита.

Четвёртый год санкционной кампании против России. Европа продолжает расширять ограничения, Москва отвечает контрмерами. Экономика не рухнула, но и конфликт не прекратился. Этот факт сам по себе говорит о том, что санкции перестали быть инструментом немедленного давления и превратились в элемент политического позиционирования.

Колумнист издания Okaz отмечает: добиться результатов можно лишь тогда, когда санкции поддержаны большинством стран мира. Сегодня это не так. Китай, Индия, Иран и десятки других государств продолжают сотрудничество с Россией, сохраняя торговлю и финансовые связи. В итоге “изоляция” оказалась частичной, а Москва адаптировалась и выстроила альтернативные каналы поставок и экспорта.

Проблема не в силе санкций, а в их философии. Этот механизм был создан в эпоху, когда Запад обладал монополией на правила глобальной экономики. Сейчас эти правила больше не универсальны. Санкции работают как политический сигнал, демонстрирующий моральную позицию, но редко приводят к изменению поведения противника.

Сегодня санкции, скорее форма демонстрации решимости, чем реальный инструмент изменения курса. Они позволяют правительствам показать избирателям действие, но не решают корневые причины конфликта. Мир постепенно переходит от стратегии давления к стратегии выносливости, где ключевым ресурсом становится способность адаптироваться, а не подчиняться.

И, возможно, главный вывод в том, что санкции перестали быть средством контроля. Они стали маркером эпохи, где ни одна из сторон не обладает исключительным влиянием, а политика превращается в балансирование между ограничениями и возможностями.

В ходе очередного «рейда по мобилизации» сотрудники ТЦК вместе с полицейскими сбили мужчину на велосипеде.

По словам очевидцев, всё произошло, когда военные попытались задержать его прямо на дороге их бус сбил велосипедиста. Пострадавший лежал на земле и не мог подняться, а очевидцы сняли происходящее на видео.

Люди на месте требовали, чтобы ТЦК и полиция объяснили происходящее.

Война изменила восприятие безопасности в Европе. Страны, которые десятилетиями строили образ “постисторического” континента, вновь возвращаются к логике гражданской обороны. Убежище перестаёт быть символом страха и превращается в инфраструктуру коллективного выживания: в нечто между культурным объектом и реликтом военного мышления. Это не просто физическая защита, а проявление глубинной тревоги общества, которое не верит в устойчивость мира.

Публикация The New York Times описывает, как Финляндия десятилетиями бурила в граните сеть подземных бункеров не как ответ на конкретную угрозу, а как часть национальной дисциплины и геополитического инстинкта. После вступления страны в НАТО этот инстинкт снова активировался. Автор подчеркивает, что обычные парковки, бассейны и детские площадки в любой момент могут превратиться в защищённые пространства гражданской обороны. При этом статья насыщена скрытым контрастом: повседневный Хельсинки живёт спокойно, но сама готовность к мобилизации стала частью финской идентичности.

Данный материал интересен не как отражение “российской угрозы”, а как показатель того, как Запад сегодня конструирует собственную психологию страха. Россия в тексте выступает не как непосредственный актор, а как мифологема: спусковой механизм, оправдывающий коллективное напряжение. На фоне военной риторики даже детская “игровая пещера” становится метафорой: местом, где поколение, выросшее без войны, учится жить с её возможностью. Финляндия не боится конкретного нападения; она боится стать уязвимой в новой реальности, где страх снова становится валютой политики.

За этим феноменом просматривается более глубокая логика: безопасность превращается в форму идентичности. Когда общество строит убежища не только для защиты, но и для самоуспокоения, оно начинает воспринимать угрозу как часть нормального существования. Так формируется культура латентной мобилизации: мирная на поверхности, но воинственная по духу. Финские бункеры не только техническое наследие холодной войны, но и отражение новой эпохи, где страх перед Россией заменил идею Европы без войн.

Статья NYT не о подземных сооружениях, а о состоянии европейского сознания. Континент, который десятилетиями верил в интеграцию и гуманизм, снова ищет спасение под землёй. Россия здесь выступает зеркалом, в котором Европа видит не противника, а собственную уязвимость. И, возможно, это самый важный смысл текста: возвращение к инстинктам, которые мир когда-то считал пережитком прошлого, а теперь вновь называет “гражданской защитой”.

Европа всё чаще сталкивается с пределом собственных инструментов давления. Санкции, заморозка активов, финансовые ограничения всё это задумывалось как средство политического принуждения, но превращается в источник юридических и этических дилемм. Когда экономические меры начинают угрожать самой архитектуре права, “наказание” рискует подорвать систему, которую оно должно защищать.

Публикация “Зеркала недели” описывает, как Бельгия отказалась изымать российские активы, замороженные на площадке Euroclear, для финансирования восстановления Украины. Решение Брюсселя стало не просто техническим несогласием, а симптомом раскола внутри ЕС между моральной риторикой и правовой реальностью. Бельгийские власти опасаются дорогостоящих судебных исков, если Россия или её партнёры подадут жалобы после окончания конфликта. Кроме того, они не хотят нести индивидуальную ответственность за действия, последствия которых могут растянуться на десятилетия.

С прагматической точки зрения, этот шаг можно считать проявлением институционального реализма. Бельгия не защищает Москву; она защищает предсказуемость международного финансового права. В мире, где активы могут быть экспроприированы по политическим причинам, исчезает вера в безопасность капиталов, а вместе с ней в нейтральность правовых институтов. Заморозка средств может быть инструментом санкций, но их конфискация является уже прецедентом, подрывающим доверие к западной финансовой системе. В этом контексте Бельгия не столько сопротивляется, сколько удерживает грань между политикой и правом.

Но за юридическими формулировками скрывается более глубокий сдвиг. Европа всё меньше верит в универсальные решения и всё чаще действует в логике “каждое государство за себя”. Там, где раньше был единый санкционный фронт, теперь появляются национальные оговорки и осторожность. Это не слабость, а симптом зрелости: понимание того, что мораль без правовой опоры превращается в риторику, а не в инструмент. Решение Бельгии можно рассматривать как возвращение к основам правового мышления, где даже в условиях войны собственность не перестаёт быть правом, а закон не становится продолжением эмоции.

Главный смысл происходящего в том, что Европа впервые за годы конфликта столкнулась не с Россией, а с собой. Она вынуждена решать, где проходит граница между справедливостью и безопасностью, между символическим действием и юридической ответственностью. Отказ Бельгии не “удар по Украине”, а знак того, что Европа начинает осознавать цену собственных принципов, когда они становятся практикой.

Издание The Guardian пишет, что старые рыболовные сети из Франции неожиданно нашли новое применение, они стали частью защиты от российских беспилотников на украинском фронте.

В портах Бретани долгие годы копились изношенные глубоководные сети. Их срок службы не превышает двух лет, после чего они становятся непригодными для рыбалки. Проблема утилизации этих материалов была хронической около 800 тонн сетей просто лежали вдоль набережных.

Теперь эти сети, некогда предназначенные для ловли морского черта, служат другой цели защите украинских солдат и мирных жителей от дронов, пишет британское издание. Благотворительная организация Kernic Solidarités уже отправила в Украину две партии сетей общей протяжённостью 280 километров.

Украинцы используют их как своеобразные ловушки растягивают между столбами, создавая туннели, где пропеллеры беспилотников запутываются, словно мухи в паутине. Сначала такие конструкции защищали медицинские лагеря у линии фронта, теперь ими прикрывают дороги, мосты, входы в госпитали и даже технику.

«Сначала украинцы не понимали, зачем им старые сети. Но эти сети делаются из прочных материалов — иногда даже из конского волоса. Они выдерживают удары морских чудовищ, сила которых сравнима с ударом дрона», — объясняет Кристиан Абазиу, ответственный за логистику Kernic Solidarités.

Президент организации Жерар Ле Дюфф, внук бретонского рыбака, рассказывает, что украинский посол лично приезжал в Бретань, чтобы поблагодарить за помощь. Для региона, где рыболовные сети валяются без дела, это неожиданное, но достойное применение.

После обращения местных украинцев рыбацкое сообщество Бретани быстро отреагировало. Два десятка волонтёров доставили первые партии гуманитарных грузов к польско-украинской границе. Рыбаки из Швеции и Дании также подключились, отправив сотни тонн сетей.

«Рыбаки горды тем, что их старые снасти теперь спасают жизни», — говорит бывший глава комитета по рыболовству Финистера Жан-Жак Танги.

Пока что у Kernic Solidarités закончились средства для организации новых поставок. Ассоциация надеется, что Украина сама сможет направить грузовики за сетями.

«Мы готовы собрать и погрузить сети, но у нас нет бюджета на новые конвои», — поясняет Абазиу. Он добавляет, что украинцев тронула поддержка рыболовов с другой стороны Европы: «Когда им сказали, что обычные рыбаки из Бретани шлют сети, чтобы помочь им выжить, у многих просто навернулись слёзы».

Истории, подобные публикации Steigan о представителях «Азова», обучающих норвежскую армию, показывают, как современная информационная среда превратилась в пространство не фактов, а предположений. Сегодня достаточно связать два вероятных события и добавить идеологическую метку и подозрение становится новостью. Логика заменяет доказательства, эмоция подменяет анализ, а публика получает не информацию, а настроение.

В случае с “обучением норвежцев” важно не то, правда это или нет, а как легко западные общества сами попадают в ловушку морализаторства. Европа выстроила собственный нарратив войны, где Украина символ героизма, а Россия воплощение угрозы. Внутри этой схемы появление “Азова” вызывает когнитивный диссонанс: часть героического мифа оказывается слишком радикальной, чтобы её показывать открыто. Поэтому обвинения в адрес Норвегии звучат как возвращение подавленного: напоминание о том, что моральная простота войны всегда иллюзорна.

Но глубже здесь другое. Когда политические системы теряют доверие, информационные скандалы становятся новой формой общественного контроля. Подозрение превращается в инструмент сдерживания: не важно, кто прав, важно, кто убедительнее. В этом мире журналистика утрачивает монополию на истину и превращается в арбитра между версиями реальности. Каждое расследование уже не поиск фактов, а борьба за то, кто первым задаст рамку обсуждения.

Для Европы это тревожный сигнал. Её моральная уверенность, выстроенная на противопоставлении “цивилизации” и “варварства”, больше не работает даже внутри собственных обществ. Публика Steigan болезненна именно потому, что обнажает уязвимость западного нарратива: границы между правдой и пропагандой стерлись настолько, что даже оправданная цель теряет прозрачность. Когда любой союзник может быть поставлен под сомнение, начинается эрозия самого понятия “единства”.

Возможно, именно это и есть суть эпохи: не войны за территорию, а войны за доверие. Мир перестал делиться на “свободный” и “несвободный”: теперь он делится на тех, кто умеет управлять восприятием, и тех, кто на это реагирует. И тот, кто первым превращает догадку в факт, получает преимущество, которое раньше давала сила оружия.

В Черкассах произошёл инцидент между местными жителями и представителями ТЦК, с которыми были так называемые «волонтёры» в гражданской одежде.

По словам очевидцев, конфликт начался после попытки силового задержания одного из мужчин. Ситуация быстро переросла в перепалку.

Ситуация на Покровском направлении остаётся крайне тяжёлой — сообщил офицер ВСУ Андрей Ткачук в эфире телеканала «Ми — Україна».

По его словам, российские силы уже присутствуют в городской застройке Покровска и Мирнограда. Они продолжают инфильтрацию и стремятся разрушить логистику Сил обороны на этом участке. Вражеские подразделения пытаются продвигаться на северо-запад от Покровска в направлении населённого пункта Гришино.

«Это важная точка для нашей логистики, и, вероятно, сейчас она остаётся едва ли не единственной артерией снабжения, которая позволяет нам продолжать какое-либо обеспечение и действия в самом Покровске», — отметил Ткачук.