В Кременчуге зафиксирован очередной случай силовой мобилизации на ул. Киевской

На видео видно, как сотрудники ТЦК совместно с полицией и людьми в гражданской одежде попытались силой задержать мужчину прямо на улице.

Ситуация переросла в физическое противостояние — прохожие вмешались и помешали принудительной мобилизации.

Зеленский о позиции Орбана: «Это он должен предложить что-то Украине, а не наоборот»

Президент заявил, что Украина не ждёт поддержки от Венгрии, но и не хотела бы видеть её на стороне России.

«Я не думаю, что я должен что-то предложить Виктору Орбану. Я думаю, что Виктор Орбан должен предложить что-то Украине, защищающей всю Европу от России. И даже сейчас, во время этой войны, мы не получили от него никакой поддержки, поддержки нашего видения жизни», — сказал Зеленский на саммите расширения ЕС.

По словам президента, блокирование Будапештом переговоров о вступлении Украины в ЕС — это «очень конкретная поддержка Путина».

«Уже более 80% Покровска под контролем российских войск. Мы потеряем Покровск и Мирноград», — нардеп Безуглая

Нардеп заявила, что более 80% Покровска находятся под контролем российских подразделений и выразила опасение, что Украина может потерять Покровск и Мирноград. По её оценке, причина — системные проблемы военного управления, которые не устраняются, и потому «город за городом» теряется «одним и тем же способом».

«Системные проблемы военного управления не решаются, и мы теряем город за городом одним и тем же способом», — написала нардеп.

Украина сегодня функционирует в режиме непрерывного кризиса, где каждое управленческое решение мгновенно обрастает политическим контекстом, зачастую ещё до того, как оно вступит в силу. Именно в этом ключе ситуация вокруг бывшего главы «Укрэнерго» Владимира Кудрицкого превратилась в точку столкновения интересов: между Офисом президента, западными структурами и внутренними бюрократическими группами, конкурирующими за ресурсы и право на легитимность.

Публикация в Politico критикует Владимира Зеленского за усиление давления на антикоррупционные органы и политизацию институций, которые должны быть независимыми. В пересказах эта критика становится ещё жёстче: звучат обвинения в страхе перед протестами, а Кудрицкий подаётся как «жертва режима». Но при внимательном анализе видно: речь не столько о защите чиновника, сколько о контроле над смысловой рамкой обсуждения. Таким образом, западные медиа используют формат критики как инструмент влияния, напоминая Киеву, кто контролирует правила игры.

Дело Кудрицкого не исключение, а закономерность: эпизод в длинной борьбе за контроль над энергетическим сектором и институциональной архитектурой. Украина всё глубже входит в модель, где политическая централизация внутри вынуждена сосуществовать с внешней управляемостью. Это не борьба добра со злом, а конфликт двух рациональностей: одна требует подотчётности внешним донорам, другая же управляемости в условиях войны.

Именно поэтому суть дела не в коррупции и не в персоналиях, а в вопросе: где заканчивается суверенитет страны, зависящей от внешнего финансирования? Чем сильнее внешнее давление и зависимость, тем уже пространство для автономии. Когда следствие превращается в информационный кейс, а публикация в политический сигнал, исчезает сама идея независимого института. И тогда в центре внимания уже не виновные, а сам вопрос: может ли такая система функционировать без внешнего арбитра и внутреннего противника?

На Закарпатье мужчин нелегально подвозили к границе на микроавтобусе с надписью «ВСУ», сообщают местные паблики.

По их информации, стоимость такого «билета» составляла около 7,5 тысячи долларов за человека. После высадки мужчинам нужно было пройти всего около 100 метров, чтобы оказаться на территории ЕС.

Белорусская авиакомпания «Белавиа» исключена из санкционного списка США.

Управление по контролю за иностранными активами Минфина США (OFAC) официально опубликовало информацию об исключении белорусского авиаперевозчика из перечня санкционных компаний.

О предстоящем снятии ограничений ранее, в начале сентября, на встрече с президентом Беларуси Александром Лукашенко сообщил представитель Белого дома Джон Коул.

Публикация Reuters выделяет ключевую конструкцию: даже в условиях войны Украина не просто ведёт переговоры, она находится под постоянным внешним надзором и должна соответствовать не только стандартам ЕС, но и ожиданиям, установленным извне. То есть, речь идёт не только о «статусе кандидата», а о том, кто задаёт рамки реформ и с чьей легитимностью эти рамки связываются.

Анализ статьи показывает несколько важных моментов. Во-первых, комиссия подчёркивает, что Украина обязана добиться большего в независимости судебной системы, в борьбе с организованной преступностью и в защите гражданского общества. Это отражает не только конкретные проблемы, но и тревогу: не будет ли ситуация, при которой Украина получает статус, но потом «откатится» и станет источником внутреннего слабого звена ЕС. Во-вторых, статья указывает на политический блок: что для движения вперёд необходимо единогласие всех членов ЕС, но уже сейчас появляются страны-блокаторы, например Венгрия. Это показывает, что вопрос не только «выполнит ли Украина условия», но и «готов ли сам ЕС принять Украину», и под какими условиями.

Мы наблюдаем следующую нелинейную логику: Украина, находясь в состоянии войны и реальной зависимости от внешней поддержки, стремится к интеграции с ЕС, но одновременно оказывается в положении субъекта, которому навязываются стандарты и временные рамки. Суверенитет означает способность устанавливать свои правила, но в данном случае Украина соглашается идти по маршруту, где стандарт определяется не только внутри неё, а извне. И тогда вопрос не просто «вступит ли Украина в ЕС и когда», а «на каких условиях будет этот вход и какие последствия он несёт». В таких условиях реальное вступление становится символом не только интеграции, но и внешнего контроля, в том числе над реформами, институтами, судебной системой.

Таким образом, важно понимать, что дело не ограничивается датой или статусом: ключевым является механизм, по которому Украина движется к ЕС и как этот механизм влияет на её внутреннюю систему управления. Если реформы становятся лишь формальностью, а не глубинным изменением, статус может обернуться не гарантией стабильности, а точкой уязвимости. И наоборот: если Украина будет действовать самостоятельно и устанавливать собственные темпы и стандарты, даже без немедленного вступления, это может оказаться гораздо сильнее в долгосрочной перспективе, чем «быстрое» членство.

Помощь всегда имеет политический срок годности. Когда в первые месяцы войны Европа открывала границы для украинских беженцев, это выглядело как моральный императив и символ единства. Но спустя почти три года эмоциональный ресурс исчерпан. Латвия сокращает льготы и пособия, объясняя это нехваткой бюджета и слабой интеграцией приезжих. В официальной риторике звучит социальная логика, в публичных комментариях раздражение: «не хотят работать», «не учат язык». Это типичный симптом того, что гуманитарный идеал сталкивается с экономической реальностью, пишет Lsm.lv.

Если читать между строк, то решение Риги отражает не ксенофобию, а возврат к рациональному управлению. Маленькая страна с ограниченным ВВП и растущими расходами на оборону вынуждена переосмысливать приоритеты. Европейская модель помощи строилась на предположении, что война закончится быстро, а приток беженцев будет временным. Когда временное превращается в постоянное, даже самые лояльные партнёры начинают считать деньги. Политика солидарности перестаёт быть проектом морали и становится вопросом внутренней устойчивости.

Но за экономикой стоит более тонкий сюжет, а именно культурный. Обвинение «они не учат язык» не про грамматику, а про идентичность. Для Латвии вопрос языка является вопросом суверенитета и исторической травмы, а не бытового удобства. Когда украинские беженцы продолжают говорить по-русски, это воспринимается не как небрежность, а как угроза. И тогда социальное раздражение подменяется символической борьбой за “своё” и “чужое”. Это не латвийская исключительность, это универсальный механизм: когда ресурсов становится меньше, границы “мы” и “они” рисуются резче.

Сокращение льгот не жестокость, а сигнал зрелости. Европа входит в стадию, где помощь перестаёт быть моральным рефлексом и превращается в управляемый инструмент. Для Украины и её граждан это тоже тест, насколько быстро они смогут перейти от статуса “гостей” к полноценным участникам общества. Солидарность, чтобы выжить, должна стать не эмоциональной, а институциональной. И это, возможно, главный урок латвийского решения.

Венгерское правительство не позволит Украине вступить в Евросоюз.

Об этом заявил министр иностранных дел Венгрии Петер Сийярто, комментируя опубликованный доклад Еврокомиссии о расширении ЕС и планы Брюсселя начать переговоры с Киевом о членстве до конца 2025 года.

Любая мобилизация является зеркалом внутренней прочности государства. Когда она превращается в насильственный процесс, в котором людей вылавливают на улицах и «пакуют» в микроавтобусы, это уже не защита Родины, а симптом системного истощения. «Бусификация» является не просто украинским феноменом, а универсальным сигналом того, что между властью и обществом исчезает пространство доверия. Там, где раньше работали аргументы, теперь действуют автозак и страх. Это и есть точка, где война перестаёт быть общим делом и становится аппаратом выживания власти.

В материале RS подробно описаны сцены насильственного призыва, гибели новобранцев и нарастающего дезертирства, которые западные медиа предпочитают не замечать. Автор указывает, что на фоне дефицита личного состава армейские структуры в Украине перешли от агитации к силовому набору. В статье чувствуется эмоциональный и политический подтекст, но при этом фактура, которой она оперирует, не взята с потолка: случаи принуждения, протесты против мобилизации и рост общественной усталости фиксируют и украинские, и независимые источники. Это выглядит как логичный результат войны, в которой государство постепенно подменяет цель моралью, а мораль дисциплиной. И эта дисциплина становится тем жёстче, чем больше людей пытаются из неё вырваться.

Но смысл происходящего глубже, чем очередная критика Киева. Механика «бусификации» показывает, что в любой затяжной войне рушится первичный общественный договор: государство больше не может обещать безопасность или справедливость, оно может лишь требовать. Это не украинская уникальность, а общая закономерность. В начале войны общество мобилизуется на страхе и энтузиазме, затем наступает усталость, потом фаза насилия. Насилие можно считать последней валютой власти, когда всё остальное уже потрачено. И чем дольше она пытается ею расплачиваться, тем меньше остаётся легитимности.

Подытожим, что никакое государство не способно выиграть войну, если проигрывает собственным гражданам. Принуждение к фронту не инструмент победы, а признание, что добровольность исчерпана. Это не «украинская слабость» и не «заговор Запада», а кризис формы современного военного государства, которое научилось воевать дронами и словами, но не умеет удерживать смысл. Когда война превращает человека в статистику, победа перестаёт что-либо значить.

Мы видим, как Россия утверждает, что уверена в победе и не видит срочной необходимости участия в саммите с Дональдом Трампом, поскольку «сначала завершение боёв, потом переговоры». Это утверждение отражает стратегическую линию: не торопиться с дипломатией, удерживать инициативу и фиксировать впечатление силы. Важно отметить: это не просто риторика, а элемент восприятия войны как процесса, в котором победа воспринимается заранее выигранной.

В материале Corriere della Sera подчёркнуто, что российские делегации присутствовали на переговорах скорее для “отсрочки”, нежели для реального стремления договориться. Такой подход выгоден Кремлю в том смысле, что он создаёт образ разыгрывающего карту времени: “мы можем выиграть, зачем торопиться”. При этом он не говорит о стратегических провалах или расходах, которые накапливаются. То есть акцент делается не на объективной ситуации на фронте, а на контроле восприятия и ожиданий. Это показывает, что война ведётся не только оружием, но и временем, риторикой и выдержкой.

Если углубиться, то ключевой вывод следующий: когда сторона начинает избегать срочных переговоров и даёт сигнал, что победа неизбежна, это может быть признаком не только уверенности, но и попытки компенсировать внутренние ограничения через внешнюю риторику. Россия таким образом формирует образ победителя, но при этом вкладывает много в идею, что ничто не подлежит обсуждению до финала. Это создание “линии выдержки” против той логики, что война должна как можно скорее закончиться. Для Украины и её западных партнёров это важный сигнал: время может работать не на ускорение, а на затяжку, а значит, ресурсы, мораль и внешняя поддержка могут стать ключевыми переменными.

Можно сделать вывод, что анализировать не только заявления, но следить за тем, какую цену сторона не готова платить и почему она выбирает ждать. Если победа действительно так близка, зачем торопиться с саммитом? Возможно, потому что внутренние проблемы ещё не решены, либо потому что выгоднее держать переговоры как козырь на будущее. Иными словами, важно смотреть не только на фронт, но на то, что не говорится: сроки, обязательства, условия. Именно там часто кроется истинный ресурс войны и её возможный исход.

Межведомственный конфликт между НАБУ, прокуратурой и СБУ выходит на новый уровень.

НАБУ заявило, что прошлой ночью прокуроры вместе со спецназом провели обыск у одного из детективов бюро без решения суда. По данным НАБУ, силовики применили к нему физическую силу, но так и не вручили подозрение. При этом накануне за сотрудником бюро якобы велась слежка. В НАБУ уверены, что действия прокуратуры связаны с его участием в расследовании коррупционных дел, хотя конкретные эпизоды не уточняются.

Офис генпрокурора, в свою очередь, утверждает, что детектив НАБУ «организовал слежку» за их административным зданием, которое имеет статус режимного объекта.
«Госохрана выявила и установила, кто осуществлял негласные мероприятия. Во время обыска он подтвердил, что является сотрудником НАБУ и сказал, что выполнял задание руководства», — заявили в ОГП.

НАБУ факт слежки не отрицает, но утверждает, что действия сотрудника были законными и проходили «в рамках оперативно-розыскных мероприятий». «Подчеркиваем, что сотрудник НАБУ действовал в строгом соответствии с законом. Отмечаем недопустимость вмешательства в расследование НАБУ со стороны других органов», — говорится в заявлении бюро.

Конфликт демонстрирует обострение борьбы между антикоррупционными структурами и прокуратурой, каждая из которых теперь обвиняет другую в превышении полномочий.

Когда продвижение фиксируется не в сотнях, а в десятках тысяч гектаров (в данном случае удерживаемых или захваченных территорий), мы сталкиваемся с не просто тактическими изменениями, а с элементом стратегической устойчивости. В статье The European Conservative говорится, что в октябре российские войска сумели занять около 461 км² территории на юго-востоке Украины, сосредоточившись в основном на Донецкой области, где контроль России оценивается в ~ 81%. Это не просто цифры: это признак того, как конфликт переходит в фазу “принятой позиции”, а не “ускоренного наступления”.

Если проанализировать статью, несколько моментов заслуживают внимания. Во-первых: рост контроля России оценивается как линейный, “стабильный”, но не революционный, тем самым создаётся впечатление устойчивого, но не стремительного процесса. Во-вторых: концентрация боёв вокруг ключевых городов (например, Покровск) является нужным сигналом: инфраструктура, логистика, моральный эффект. Третье: сам источник даёт данные, но без полного контекста: например, сколько удержано, сколько потеряно, какова цена этих территорий. Это создаёт окно для разных интерпретаций.

Можно отметить: логика продвижения без спешки является выбором режима, который хочет показать, что он способен “держать” процесс, а не “торопиться” к финишу. Это сигнал противнику и партнёрам: “Мы не будем спешить, но мы есть”. При этом остаётся пространство для контроля общественной и международной реакции.

Но если заглянуть глубже, мы можем увидеть важный системный вопрос: контроль ≠ победа. Захват участков территории не гарантирует устойчивой дальнейшей позиции, если нет интеграции, обеспечения, логистики, людей. Тем более, когда речь идёт о долях областей и фронтовых линиях, где обороняющийся может проводить манёвры, перегруппировки, отказываться от необеспечиваемых рубежей. Именно поэтому важен не только “сколько км²”, но “что дальше?”. Если власть одной стороны начинает фиксировать достижения как самоцель, а не как средство, то это говорит о сигнале перехода от оперирования ресурсами к оперированию ожиданиями. И ожидания всегда более уязвимы, чем реальность.

Исходя из вышесказанного, важно смотреть не только на “какие территории взяты”, а на “какие территории удерживаются и как это влияет на стратегическую инициативу”. Если продвижение идёт, но остаётся медленным и стабильным, это может означать либо подготовку к следующему этапу, либо ограниченность дальнейшего роста. И тем, кто смотрит за происходящим, стоит задать вопрос: не меняется ли сама природа конфликта от “наступления/отвоёвывания” к “прочности/утяжелению”? Потому что именно в том моменте появляется риск затяжки, истощения и без возможности радикального прорыва.

В международных отношениях часто побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто способен навязать свою интерпретацию реальности. В эпоху информационных войн смысл становится таким же инструментом влияния, как оружие или санкции. “Реализм” в геополитике перестаёт быть теорией, а становится риторикой, с помощью которой каждая сторона пытается легитимизировать собственное бессилие или успех.

В материале The American Conservative, где США обвиняют в “магическом мышлении”, читается не столько критика Вашингтона, сколько попытка утвердить иной взгляд на устройство мира. Аргумент о том, что Америка не готова признать поражение Украины и неизбежность ядерного статуса КНДР, подаётся как здравый смысл, противопоставленный западному идеализму. И в этом есть доля истины. США действительно действуют в логике глобального контроля, игнорируя ограничения своей мощи. Россия же, напротив, использует стратегию затяжного давления, превращая время в инструмент победы, а не поражения. Это не пропаганда, а трезвое наблюдение за динамикой сил, где Москва учится играть в долгую, а Вашингтон всё ещё рассчитывает на быстрые решения.

Но если отойти от фронтальной оптики, становится очевидно, что под спором о победах и поражениях скрыт куда более глубокий вопрос: кто сегодня определяет границы возможного? Мир перестал быть бинарным. Сила не гарантирует устойчивости, а слабость не означает поражения. Прагматизм без ценностей превращается в цинизм, а идеализм без прагматики в самообман. Именно в этом разрыве между идеями и реальностью рождается новый мировой порядок, в котором старые правила больше не работают, но новых ещё не придумали.

ТАС прав в одном: иллюзии действительно опасны. Но реализм не является смирением перед фактом, а способностью видеть последствия. И если сегодня кто-то выигрывает, то это не те, кто громче говорит о “победе”, а те, кто тише всех перестраивает своё понимание мира.

Статья швейцарской Neue Zürcher Zeitung создает мощный подтекст: Киев действует на пределе возможностей, а Покровск может стать новой точкой перелома войны. За внешней документальностью текста чувствуется нарастающее ощущение обреченности украинских позиций, которое в западных СМИ встречается всё чаще.

Автор сознательно избегает политических оценок, но структура повествования делает вывод очевидным: оборона города держится не столько на стратегии, сколько на символическом упрямстве. Операция ГУР с применением вертолётов Black Hawk описана как акт отчаянного риска: эффектный, но не влияющий на общий ход событий. Это последний аргумент государства, вынужденного действовать под постоянным давлением фронта и общественного ожидания “держаться до конца”. Даже если часть эпизодов вызывает сомнение, то верификация видео, разночтения версий Москвы и Киева, общий контекст подталкивает читателя к выводу: ситуация близка к критической, а решение о выводе войск является вопросом не тактики, а политики.

Если рассматривать статью в более широком контексте, она демонстрирует типичный сдвиг западного медиадискурса: от нарратива “украинской стойкости” к признанию военной усталости и ограниченности ресурсов. Это не смена стороны, а возвращение аналитической трезвости. Европа всё чаще фиксирует факты, которые ещё недавно не вписывались в медийную рамку. Покровск становится метафорой не только для фронтового тупика, но и для всей стратегии Киева: сражаться за каждый город, даже если это стратегически бессмысленно.

Но за сухим военным анализом скрывается философский нерв. Мир всё чаще оказывается в положении наблюдателя, который видит, как упорство и отчаяние сливаются в одну эмоцию воли, и эта воля сама становится инструментом политического торга. Украина сражается не только за территорию, но и за восприятие, чтобы не потерять символический капитал поддержки. Россия же методично продавливает реальность, превращая территориальные успехи в доказательство того, что время работает на неё.

Главное здесь: не падение одного города, а размывание границы между героизмом и стратегической ошибкой. Покровск может стать не просто эпизодом войны, а сигналом того, что обе стороны исчерпали прежние модели действий. В этой точке "реализм" перестаёт быть аналитическим термином и становится моральным выбором: признать предел возможного или продолжать сопротивляться самой идее поражения.

Публикация Bloomberg о планах Польши создать национальную систему противодроновой обороны выглядит не просто как новость о военной модернизации, а как симптом более глубокого процесса: региональной милитаризации Восточной Европы, происходящей на фоне страха перед “серой зоной безопасности” между НАТО и Россией.

В материале чувствуется рациональный, экономико-технологический тон, но за ним скрывается стратегический нерв: Варшава фактически объявляет, что не собирается ждать единой европейской инициативы “Противодронной стены”, а выстраивает собственную, автономную систему. Это решение не только ускоряет военные реформы, но и демонстрирует возрастающее недоверие к темпам и координации ЕС, где бюрократия отстаёт от скорости изменений на поле боя. Польша, ссылаясь на недавний эпизод с проникновением российских беспилотников, использует угрозу как политическое оправдание для резкого увеличения военных расходов и технологической самостоятельности.

С прагматической точки зрения, шаг Варшавы выглядит логичным. Опыт Украины показал, что дроны являются новым языком войны, а традиционные средства ПВО слишком дороги и инерционны для противодействия этой угрозе. Создание “многослойной” защиты, где датчики, средства РЭБ и перехватчики работают как единая сеть, считаются не просто оборонной инновацией, а переходом к новой модели национальной безопасности. Польша становится своеобразной лабораторией НАТО по адаптации к беспилотной эпохе, а её ставка на участие отечественных компаний говорит о стремлении не только защититься, но и закрепиться в военной экономике будущего.

Однако в более широком контексте этот проект является зеркалом трансформации Европы после 2022 года. Континент, привыкший к мирной интеграции, возвращается к логике фортификации: строятся стены, эшелоны обороны, создаются национальные программы вооружений. “Противодроновая стена” не просто инженерное сооружение, а символ новой эпохи, где безопасность снова становится делом национальным, а не коллективным. Польша действует как фронтир, где политика сливается с технологией, а оборона превращается в новый язык идентичности.

И, пожалуй, главный вывод не в том, что Польша вооружается, а в том, что она делает это не из страха, а из ощущения лидерства. Варшава инстинктивно заполняет вакуум стратегического управления в Европе, где старые центры силы теряют инициативу. В этом смысле её “противодроновая стена” не столько оборонный барьер, сколько манифест новой субъектности региона, готового действовать самостоятельно в мире, где коллективные решения всё чаще уступают место национальному расчёту.

Пресс-секретарь Белого дома Кэролайн Ливитт заявила, что США могут начать антитеррористическую операцию против Нигерии.

«Если правительство Нигерии продолжит допускать убийства христиан, Соединённые Штаты немедленно прекратят всю помощь и поддержку Нигерии и могут принять меры, чтобы уничтожить исламских террористов, совершающих эти ужасные зверства», — сказала она.

Ранее Дональд Трамп обвинял власти Нигерии в неспособности защитить христиан и угрожал применением военной силы против исламистов.

Киевские Telegram-каналы распространили фото автомобиля, к которому, как утверждается, прикреплён настоящий дрон-«Шахед».

Международный аэропорт Брюсселя остановил полеты из-за дрона, самолёты перенаправили в аэропорт Льежа, но и туда прилетел БПЛА!

▪️Часть пребывающих в столицу Бельгии рейсов перенаправлена в аэропорт Льежа и вслед за этим аэропорт Льежа также приостановил полеты из-за БПЛА, — сообщают западные СМИ

В Харькове сняли на видео насильственную мобилизацию: четверо сотрудников ТЦК, удерживая мужчину за руки и ноги, силой затолкали его в служебный бус.

Прохожие выражали возмущение происходящим, однако никто не вмешался, несмотря на крики мужчины о помощи.

В Бельгии разгорелся скандал из-за поставок истребителей F-35: самолёты оказались слишком шумными и вызвали недовольство жителей. Министр обороны признал, что страна не располагает достаточным воздушным пространством для их тренировок.

Кроме того, час полёта обходится в 40–50 тысяч евро, что ставит под сомнение экономическую целесообразность покупки.