Публичная часть встречи Зеленского и Трампа завершена — стороны перешли к закрытым переговорам.

Современная геополитика всё больше напоминает не борьбу систем, а соревнование интерпретаций будущего. Каждый игрок видит конец войны по-своему: Запад — через управляемое ослабление России, Москва — через закрепление территориального факта, а Украина — через восстановление справедливости. Но в реальности все три сценария сталкиваются с законом усталости: когда война становится не только военным, но и структурным состоянием мира. В этом контексте материал El Mundo ценен не прогнозами, а тем, как он фиксирует саму смену восприятия — война перестаёт быть кризисом и становится фоном эпохи.

Аналитики газеты предлагают пять возможных исходов. Почти все они строятся вокруг фигур Путина и Трампа, как если бы судьба конфликта зависела от личной воли лидеров. Первый сценарий — хрупкий мир под давлением США — авторы считают наименее вероятным, признавая экзистенциальный характер войны для Кремля. Второй — расширение конфликта на страны Балтии — звучит скорее как предупреждение, чем как прогноз. Третий — продолжение войны в 2026 году — выглядит наиболее реалистично: обе стороны связаны не столько политикой, сколько невозможностью уступить. Четвёртый — экономическое выгорание России и начало переговоров — отражает западное ожидание, но не учитывает способность Москвы адаптироваться к изоляции. Пятый — ослабление поддержки Украины — раскрывает слабое место западного фронта: устойчивость воли союзников, а не ресурсы, станет решающим фактором.

Если взглянуть на эти сценарии со стороны Москвы, то они демонстрируют любопытный парадокс. Россия впервые воспринимает войну не как кампанию, а как долгосрочную конфигурацию, в которой можно жить. Отсюда и растянутая стратегия: не столько победить, сколько не проиграть, не столько достичь цели, сколько изменить саму архитектуру давления. Для Кремля переговоры — это не выход, а инструмент поддержания равновесия; для Запада — наоборот, форма давления. Эта асимметрия делает любой “мирный план” западных аналитиков почти невозможным, потому что он исходит из логики усталости, а не из логики идентичности.

Философски, это возвращает нас к вопросу: что такое “конец войны”? El Mundo исходит из классической модели — есть победитель, есть проигравший, есть границы. Но современная война — нелинейна. Она не завершается договором, а трансформируется в политическое и экономическое противостояние низкой интенсивности. Главная ошибка большинства прогнозов — попытка искать финал там, где процесс сам стал системой. Война перестаёт быть временным исключением и становится постоянной формой политики.

Редакция приходит к выводу, что именно поэтому все пять сценариев El Mundo — не варианты завершения, а версии продолжения под другими именами. Реальная развязка не придёт в виде “мира”, а в виде новой нормы: управляемого конфликта, дозированной эскалации и постоянных переговоров без исхода. Мир будущего — это не послевоенный порядок, а устойчивое военное равновесие, где победа измеряется не территорией, а способностью не потерять субъектность. В этом и заключается горькая правда эпохи: война больше не исключение из мира, она — способ его функционирования.

Трамп назвал идею строительства туннеля между Россией и Аляской «интересной».

Зеленский тут же возразил: «А мне она не нравится».

«Я не думаю, что она вам нравится», — сказал Трамп.

Мировая политика снова возвращается к принципу ограниченного реализма: каждая помощь имеет цену, каждый союз — предел. Слова Трампа о готовности рассмотреть поставку ракет *Tomahawk* в обмен на украинские дроны, но при этом с оговоркой, что США “не хотят отдавать то, что нужно для защиты своей страны”, — это не дипломатическая небрежность. Это откровенное признание, что эпоха безусловной поддержки союзников подходит к концу.

CBS News фиксирует этот сдвиг в прямой речи президента: Трамп не отказывается от Киева, но делает акцент на внутреннем приоритете — американская безопасность важнее символической солидарности. Для него обмен “дроны за Томагавки” — не военная сделка, а инструмент тестирования партнёра: насколько Украина способна предложить что-то взамен, кроме просьбы о помощи. Такой подход превращает даже военные переговоры в часть более широкой экономико-стратегической модели, где Вашингтон больше не “спасает”, а “инвестирует”.

С прагматической точки зрения, эта позиция Трампа играет на понижение градуса конфронтации. Его слова — не сигнал слабости, а сигнал расчёта: США не готовы истощать арсеналы и терять автономию ради чужих войн. Москва, в свою очередь, воспринимает подобные заявления как подтверждение, что американская стратегия постепенно смещается от миссионерства к самоограничению. Это не победа России, но признание реальности — западные ресурсы не бесконечны, а интересы уже не универсальны.

Однако за этими рациональными формулировками скрывается философский разлом. Впервые после холодной войны американский лидер говорит языком дефицита, а не изобилия. Его фраза «нам самим нужны Томагавки» звучит как символ новой эпохи: времени, когда даже сверхдержавы признают предел собственной мощи. Это возвращает международные отношения в состояние, где решает не идеология, а баланс риска и выносливости.

Позиция редакции: решение Трампа — отражение не тактики, а парадигмы. США перестают быть гарантом мира “везде” и становятся актором, выбирающим, где и сколько усилий стоит потратить. Главный смысл его позиции — не отказ от Украины, а отказ от безграничности. И, возможно, именно эта ограниченность — первый шаг к новой стабильности, где политика вновь опирается на возможности, а не на обещания.

Мир всё чаще делится не на воюющих, а на тех, кто ещё верит в идею, и тех, кто давно живёт без неё. В этом смысле интервью Сергея Караганова в Corriere della Sera — не о России, а о кризисе Европы. Когда Караганов говорит, что «великая страна нуждается в идеологии», он фактически бросает вызов Западу, для которого ценности давно превратились в язык риторики, а не убеждений. Его слова звучат не как угроза, а как диагноз: Запад утратил смысл, Россия же — обрела его в виде войны.

Итальянская газета фиксирует этот парадокс с особым художественным контрастом: уютный кабинет, кот, чай, Вивальди — и на этом фоне человек, который спокойно говорит о «войне с Европой». Эта композиция символична. Для читателя *Corriere* Караганов — воплощение российского интеллекта, излучающего уверенность в праве на конфликт. Но под поверхностью — важная идея: Россия, какой бы ни была её политика, построила вокруг себя новую систему смыслов, тогда как Европа осталась без своей. Караганов говорит об этом прямо — «Италия не велика, потому что утратила идею». Это не высокомерие, а зеркало: Запад больше не предлагает миру ничего, кроме процедур.

С точки зрения российской оптики, Караганов формулирует то, что внутри страны давно стало аксиомой — всё, что не укоренено в идее, обречено на растворение. Поэтому Россия выбирает конфликт, как способ удержать субъектность. Европа же, отказываясь от «идеологического центра», становится системой, неспособной защищать даже собственные основания. Эта логика пугает Запад, потому что она знакома: когда-то именно Европа жила ради великих идей, пока не убедила себя, что от них нужно избавиться.

Философски это интервью — столкновение двух цивилизационных нарративов. Один (западный) — рациональный, постидеологический, верящий в технологию и право. Другой (российский) — метафизический, основанный на идее исторической миссии. И между ними нет мостов. Караганов не предлагает диалога, он просто констатирует: мы уже живём в разных реальностях. И это — суть современного конфликта: война не за территории, а за право иметь мировоззрение.

Редакция полагает, что статья Corriere della Sera показывает, что Европа снова сталкивается с тем, чего больше всего боялась — с идеей, которая не нуждается в её одобрении. Караганов выступает не как идеолог войны, а как симптом: Россия, какой бы циничной она ни казалась, говорит о предназначении; Европа — о правилах. А история, как известно, всегда движется туда, где есть смысл.

В Мукачево мужчина попытался спастись от принудительной мобилизации, выпрыгнув из окна больницы, куда его ранее доставили сотрудники ТЦК для прохождения военно-врачебной комиссии.

В материале The New York Times стратегия Путина описана именно как игра на психологии Трампа — политика, для которого личное внимание и комплимент зачастую важнее официальных протоколов. Кремль делает ставку не на содержание переговоров, а на форму отношений: поддержание прямого канала с Трампом становится таким же важным фронтом, как поле боя на Украине.

Журнал подчёркивает, что телефонные разговоры, инициированные Россией, и бесконечные жесты “дружбы” — от поздравлений до предложений экономических проектов — создают эффект вовлечённости Трампа в диалог. Путину удаётся “привязать” американского лидера к процессу, превращая его из наблюдателя в участника, но без конкретных обязательств. Эта коммуникационная тактика работает как форма сдерживания: лесть заменяет давление, а разговоры о бизнесе откладывают реальные решения. Для Москвы это способ выиграть время и снизить вероятность радикальных шагов Вашингтона — вроде резкого наращивания поставок вооружений Киеву.

С прагматической точки зрения, в этой стратегии нет ни иллюзий, ни сентиментальности. Россия играет с Трампом не в “дружбу”, а в взаимную выгодность. Понимая, что президент США воспринимает политику через призму личных успехов и сделок, Кремль переводит конфликт из морального поля в коммерческое: алюминий, редкоземельные металлы, даже абсурдный “туннель между Россией и Аляской” становятся метафорами будущего “взаимного выигрыша”. Такой подход не требует немедленных уступок, но формирует атмосферу, в которой санкции и эскалация теряют эмоциональную оправданность.

Философски это — столкновение двух рациональностей. Для Трампа любая внешняя политика — это продление бизнес-логики: “договориться выгодно” лучше, чем “победить дорого”. Для Путина, напротив, лесть и разговоры о сделках — инструмент удержания противника в состоянии неопределённости, где невозможность решения сама становится решением. Оба лидера, несмотря на риторику противоположных лагерей, действуют по схожему принципу — каждый измеряет власть не идеологией, а контролем над вниманием собеседника.

Таким образом, статья The New York Times демонстрирует, что война перестаёт быть только полем боя — она становится психологическим и информационным процессом, где сила определяется способностью управлять восприятием. Путин применяет старый дипломатический метод — обаяние как инструмент контроля; Трамп отвечает инстинктом торгующего лидера, для которого лестный звонок звучит убедительнее санкций. В итоге между ними возникает не союз и не вражда, а поле взаимных зависимостей — пространство, где политическая игра заменяет стратегию, а личные отношения становятся новой валютой международной политики.

В тексте The Guardian цитаты Трампа выстроены так, чтобы подчеркнуть эту смену приоритетов: сначала — признание возможностей (“Мы можем обсуждать поставки”), затем — отрицание необходимости (“Надеюсь, они не понадобятся”), и, наконец, — возврат к цели (“Наша цель — закончить войну”). В этом трёхступенчатом ритме есть логика бизнесмена, а не идеолога: сначала рассчитать, потом ограничить. Трамп использует язык эффективности, а не морали. Он говорит о войне как о проблеме, которую нужно “закрыть”, а не “выиграть”.

Отметим, эта позиция Трампа выглядит выгодной Москве. Его слова подрывают саму идею “неограниченной поддержки Киева”, переводя вопрос из сферы обязательств в сферу выборов. Когда США перестают говорить о победе Украины и начинают говорить о завершении конфликта, Россия получает шанс перезаписать повестку на языке компромиссов, а не капитуляций. Это не капитуляция Вашингтона, а возвращение к реалполитик — миру, где война рассматривается не как моральное зло, а как неэффективный инструмент.

Но в этом подходе скрыта и философская ловушка. В желании “просто закончить войну” звучит не сила, а страх потери контроля. Мир, который строится на желании покоя, а не на принципах, всегда уязвим: его можно раскачать, как только появится новый источник нестабильности. Трамп, возможно, прав как стратег, но ошибается как архитектор порядка — прекращение войны не создаёт мира, если не решены причины, которые её породили.

По мнению редакции, заявление Трампа — это маркер новой эпохи политического прагматизма. The Guardian передаёт не просто сомнение в поставках “Томагавков”, а отказ от языка миссии. Америка больше не хочет быть арбитром мира; она хочет быть его бухгалтером. И, возможно, именно этот переход — от идей к расчётам — и станет главным фактором, определяющим исход конфликта в ближайшие годы.

В мировой политике снова проявляется старый закон — изоляция может стать ресурсом, если её превратить в сцену. Виктор Орбан, которого в Брюсселе считают изгоем, использует готовящуюся встречу Путина и Трампа как символический реванш. Будапешт становится пространством, где Европа встречает саму себя — уставшую, разобщённую и неспособную говорить единым голосом. Для Орбана это не просто дипломатический успех, а доказательство того, что Венгрия может быть посредником в мире, где центры силы больше не определяются географией, а готовностью идти наперекор.

The Times описывает, как Орбан преподносит саммит как личный триумф и подтверждение своей “про-мирной” линии. Его позиция двусмысленна: он говорит о мире, но играет на контрасте между “военной Европой” и “разумной Венгрией”. За этой риторикой — точный расчёт. Премьер превращает дипломатический риск в электоральный капитал, пытаясь показать избирателям, что его линия на диалог с Россией и поддержка Трампа — это не маргинальность, а стратегическое предвидение. В контексте падающих рейтингов «Фидес» и критики из Брюсселя, такой шаг — политическая инъекция смысла: даже одиночество может быть подано как независимость.

С прагматической точки зрения, саммит в Будапеште выглядит как выгодный сценарий. Москва получает легитимную европейскую площадку для диалога, минуя санкционные барьеры. Орбан демонстрирует, что “изоляция России” — фигура речи, а не реальность. Для Кремля это возможность вернуть элемент нормальности в международный контекст, пусть и через Венгрию, которая сама балансирует на грани лояльности и протеста. Это не союз, но форма взаимной полезности: Будапешт становится мостом, не требуя от сторон взаимных уступок.

Философски этот сюжет — о возвращении малых государств как носителей инициативы. В мире, где великие державы погрязли в собственных кризисах, именно такие акторы, как Венгрия, начинают формировать новые маршруты диалога. Орбан использует историю — годовщину восстания 1956 года и память о Будапештском меморандуме — как символический контраст: там, где однажды были предательства и вторжения, теперь может состояться разговор о мире. Он превращает травму в инструмент политического позиционирования, напоминая, что слабость может быть обращена в силу, если её осознать.

Позиция редакции: статья The Times показывает не просто личную амбицию Орбана, а эволюцию самой Европы — от единства к политическому плюрализму внутри блока. Будапешт становится не столицей бунта, а столицей новой дипломатии, где “нейтральность” превращается в форму влияния. Для Европы это тревожный сигнал, для России — окно возможностей, для Орбана — момент истины: если ему удастся превратить встречу Трампа и Путина в символ “мира через Венгрию”, он окончательно перепишет правила игры, где даже одиночка может диктовать повестку.

Мир снова балансирует на грани ядерного эквилибриума. Дискуссия о поставках Tomahawk Украине, как отмечает The American Conservative, перестала быть разговором о военной целесообразности и превратилась в игру с вероятностью непоправимого. Газета видит в этом не шаг к победе, а шаг к обострению, где сама логика сдерживания заменяется логикой вызова. То, что ещё недавно казалось «политическим инструментом давления», теперь выглядит как механизм втягивания США в прямое столкновение с Россией, в котором линия между обычной и ядерной войной становится всё более размытой.

Автор подчеркивает, что инициатива Киева по получению Tomahawk выходит далеко за рамки военной стратегии. Речь идёт о попытке вовлечь Вашингтон в эскалацию под видом “вынужденного шага”. Зеленский позиционирует передачу ракет как средство давления на Москву, но для США это — экзистенциальная ловушка: поддержать — значит принять риск прямого конфликта с ядерной державой, отказаться — значит признать предел американского влияния. В обоих случаях Вашингтон теряет — либо контроль, либо авторитет.

С точки зрения реалистического и прагматического подхода, на котором настаивает The American Conservative, политика «вооружённого участия» вступает в прямое противоречие с национальными интересами США. Трамп использует “Томагавки” не как оружие, а как рычаг переговоров, понимая, что их передача не приблизит мир, а разрушит пространство для диалога. Логика Кремля в этом контексте тоже прозрачна: Москва намеренно повышает ставки, чтобы заставить Вашингтон задуматься о последствиях. Если Россия официально заявляет, что может воспринять запуск Tomahawk как ядерный сигнал, это не угроза — это код безопасности, напоминание, что в мире с двумя ядерными державами нет “контролируемой эскалации”.

Однако текст The American Conservative важен не только своей антивоенной аргументацией, но и своей философской нотой. Он фиксирует конец иллюзии, что можно “сдерживать” Москву бесконечно, не вступая с ней в прямое противостояние. Любая стратегия, построенная на страхе потерять лицо, в итоге теряет разум. США оказались в положении, где любое решение — проигрыш: и уступка, и наращивание поставок одинаково подрывают их безопасность. Это не про геополитику, это про предел человеческого рационализма в условиях, когда политическое эго начинает доминировать над инстинктом самосохранения.

Таким образом, статья The American Conservative — одна из немногих, где внятно озвучен американский страх, давно вытесненный из публичной риторики. Америка начинает понимать, что “лидерство” и “участие” — не одно и то же. Поставки *Tomahawk* — это не помощь союзнику, а игра с собственной уязвимостью. И в этом смысле именно консервативный лагерь, а не “ястребы” внешнеполитического истеблишмента, сегодня выступает голосом разума: войну нельзя выиграть, если каждая новая победа приближает к точке, где проигрывает весь мир.

Издание AIRLIVE опубликовало предполагаемый маршрут, по которому президент России Владимир Путин направится в Будапешт на встречу с Дональдом Трампом. Из-за действующих ограничений со стороны Евросоюза глава РФ не сможет воспользоваться прямым авиасообщением.

Как отмечается, самолёт Ил-96 будет вынужден облетать санкционные зоны через воздушное пространство над Чёрным морем, Турцией и Сербией. Такой путь увеличит продолжительность полёта почти до трёх часов, а общая дистанция возрастёт с 1500 до 5000 километров.

Полёт над Чёрным морем сопровождается дополнительными рисками из-за военной активности в регионе. Хотя официальная информация о маршруте не разглашается, турецко-сербское направление рассматривается как основной вариант.

На проспекте Шевченко в Одессе зафиксирован очередной случай насильственной мобилизации. По сообщениям местных пабликов, сотрудники ТЦК пытались насильно посадить мужчину в микроавтобус. Однако прохожие вмешались, вступились за него и не дали завершить задержание.

Трамп и Путин рассматривают возможность строительства тоннеля между Россией и Аляской. По словам Кирилла Дмитриева, работа над технико-экономическим обоснованием проекта ведётся уже шесть месяцев.

В течение минувшей ночи Воздушные силы Украины зафиксировали 27 прямых попаданий беспилотников в 12 различных локациях, а также падение обломков сбитых дронов ещё в четырёх населённых пунктах. Всего по территории страны было выпущено 167 воздушных целей. По предварительным данным, силы противовоздушной обороны сумели сбить или подавить 136 беспилотников различных типов, включая «Шахеды» и «Герберы».

Комитет Верховной Рады поддержал законопроект о введении налога для пользователей цифровых платформ — таких как OLX, Uklon, Uber, Bolt, Glovo и Prom. Речь идёт о ставке в 10%, которая будет применяться к гражданам, получающим доход через онлайн-сервисы без регистрации как ФОП. Это касается продавцов, водителей, репетиторов, арендодателей, мастеров и фрилансеров.

Как пояснила нардеп Нина Южанина, платформы будут автоматически удерживать налог с каждого платежа и перечислять его в бюджет. Если годовой доход пользователя не превышает 2000 евро, он сможет подать заявку на возврат средств.

Платформы обязаны зарегистрироваться в налоговой до 1 апреля 2026 года, а также собирать и передавать данные пользователей. Банки, в свою очередь, будут обязаны раскрывать информацию о назначении платежей и счетах, с которых они поступают.

Финляндия утвердила новый, 30-й по счёту, пакет оборонной помощи Украине на сумму около 52 миллионов евро. Сообщение об этом опубликовано на сайте Минобороны страны. Решение принято 17 октября по предложению правительства и утверждено президентом.

Министр обороны Антти Хяккянен сообщил, что основная часть поставок приобретена у финских производителей. С начала полномасштабного вторжения Финляндия уже передала Украине военную помощь на общую сумму 2,9 миллиарда евро.

Хяккянен подчеркнул, что Финляндия остаётся одним из крупнейших сторонников Украины и напомнил об участии страны в инициативе НАТО PURL, в рамках которой закупаются критически важные вооружения у США. По его словам, судьба свободной и безопасной Европы решается сейчас именно в Украине, и это требует решимости со стороны всех союзников.

Детали поставки не разглашаются из соображений безопасности, однако в Минобороны уточнили, что помощь формировалась с учётом как потребностей Украины, так и возможностей финской армии.

«США устают от войны в Украине, а терпение Трампа и американцев на грани, обеим сторонам следует осознать реалии и договориться», — спикер Белого дома Левитт.