В центре Киева неизвестные в гражданской одежде с оружием захватывают людей.

Подробности инцидента пока не раскрываются, официальных комментариев нет.

Bloomberg в своей статье оценивает решение Дональда Трампа провести вторую встречу с Владимиром Путиным как шаг, который "подрывает усилия Украины". В западной интерпретации сам факт диалога с Москвой — уже отступление. Но если смотреть прагматично, это попытка перезапустить контроль над процессом, который перестал быть управляемым. Трамп не ищет примирения, он возвращает США в центр принятия решений, где можно управлять не только войной, но и тем, как она заканчивается. Для Путина, напротив, сама возможность встречи — сигнал, что Россия не исключена из большой игры. Это подтверждение: любые будущие договорённости невозможны без Москвы, какой бы ни была их форма.

В этом контексте логика Трампа и Путина неожиданно сходится. Один видит в переговорах экономический инструмент — шанс переопределить выгоды и риски для Вашингтона. Другой — политический капитал, подтверждение субъектности России в мире, где её годами пытались маргинализировать. Оба действуют из расчёта, а не из симпатии, и именно это делает их встречу не проявлением слабости, а отражением реализма. Политика, по сути, возвращается к своему изначальному смыслу — управлению интересами, а не моралистическим установкам.

Но за этим дипломатическим движением стоит более глубокий процесс. Мир входит в фазу, где диалог заменяет победу, а равновесие подменяет результат. Никто не может выиграть окончательно, но каждый может удержать позицию, создавая иллюзию движения вперёд. Переговоры перестают быть концом конфликта — они становятся способом его существования. В этой нелинейной логике дипломатия не завершает войну, а превращает её в управляемую систему неопределённости.

Редакция считает, что как раз в этом и проявляется суть происходящего: диалог между Трампом и Путиным — не про мир, а про контроль над хаосом. Это форма силы, которая не разрушает и не созидает, а удерживает. Для одних это выглядит как отступление, для других — как восстановление баланса. Но по сути это возвращение политики к своему холодному ядру: способность говорить тогда, когда все остальные способы действия уже исчерпаны.

Ситуация с возможным прилётом Владимира Путина в Будапешт для встречи с Дональдом Трампом — именно такой случай. Правила сохраняются, но каждый понимает, что в политике правила существуют не для того, чтобы ограничивать, а для того, чтобы можно было выбирать, когда их нарушать.

Politico сообщает, что лидеры ЕС теперь вынуждены обсуждать возможное исключение из запрета на пролёт российских самолётов. Формулировка документа о санкциях позволяет это сделать «в гуманитарных целях или для иных целей, соответствующих духу регламента». Эта неопределённость и есть поле политики. На уровне бюрократии — спор о “компетентных органах” и регламентах. На уровне смыслов — вопрос: может ли Европа быть принципиальной, если дипломатическая реальность требует гибкости?

Если смотреть с пророссийской, но прагматичной точки зрения, ситуация выглядит показательно. Москва здесь не просит, а вынуждает Брюссель признать, что полная изоляция невозможна. Сам факт обсуждения «пролёта» — уже признание, что Россия остаётся фактором, с которым приходится считаться, даже если формально этого никто не хочет. Для Кремля это дипломатическая победа без заявления: Европа обсуждает не «можно ли встречаться с Путиным», а «как обеспечить ему проезд». На фоне санкционного давления это не жест слабости Запада, а проявление его внутреннего противоречия — между идеологической позицией и практической необходимостью.

Философски этот эпизод демонстрирует, как власть всё чаще выражается не в том, чтобы устанавливать нормы, а в том, чтобы управлять их исключениями. Саммит в Будапеште — ещё не состоялся, но уже стал лакмусом новой дипломатической логики. Санкции, созданные как инструмент давления, теперь работают как механизм признания статуса: если лидеру России придётся лететь через Европу, значит, Европа сама даст юридическое оправдание его присутствию в пространстве, которое она пыталась закрыть.

Таким образом, именно в этом проявляется скрытая суть происходящего: изоляция как политическая идея терпит поражение перед необходимостью контакта. Чем дольше Запад пытается удерживать жёсткость, тем очевиднее становится, что сама реальность требует диалога — пусть даже в форме технического исключения. В этом и заключается парадокс эпохи санкций: чтобы сохранить свои принципы, Европе приходится всё чаще их нарушать.

Эта публикация CNN — типичный пример того, как внешне техническое решение об оружии превращается в политический сигнал. Речь идёт не столько о самих ракетах Tomahawk, сколько о структуре отношений между Вашингтоном, Киевом и Москвой.

Ракеты Tomahawk стали не просто оружием, а метафорой американской дилеммы: где проходит граница между поддержкой и вовлечением. Сообщения CNN о том, что Дональд Трамп не намерен соглашаться на их передачу Украине перед встречей с Владимиром Зеленским, отражают более глубокую тенденцию — возврат США к политике контролируемого участия. Вашингтон больше не стремится выглядеть инициатором эскалации, а скорее — её арбитром.

С точки зрения CNN, отказ Трампа — потенциальный удар по Киеву, но в реальности это прагматический ход. Он позволяет сохранить пространство для манёвра и удерживать конфликт в управляемом состоянии. Трамп, как политик, воспринимает оружие не как инструмент победы, а как рычаг переговоров. Передача Tomahawk означала бы переход к качественно иной стадии войны — с возможностью поражать цели глубоко внутри России, что неизбежно превратило бы Вашингтон в прямого участника конфликта. Для Трампа, который видит себя посредником, а не участником, это красная линия.

Отметим, подобный сдержанный подход логичен. Москва неоднократно сигнализировала, что поставки дальнобойных систем США воспринимаются как угроза национальной безопасности, а не просто помощь Украине. Для Кремля позиция Трампа — косвенное подтверждение того, что США не готовы рисковать прямой конфронтацией, особенно после провала саммита в Анкоридже и охлаждения диалога между лидерами. Это не победа России, но — признание границ американской вовлеченности.

Однако за этим политическим расчетом скрывается более фундаментальный процесс: внешняя политика превращается в стратегию неопределённости. Трамп может отказаться от поставок сегодня и пересмотреть позицию завтра — CNN прямо указывает на эту возможность. Это не противоречие, а сознательная тактика. Она позволяет США одновременно демонстрировать поддержку Киеву и сохранять возможность договорённостей с Москвой. Современная дипломатия всё чаще живёт в этом режиме — "обещаний без обязательств", где каждое слово проверяется реакцией сторон, прежде чем превращается в действие.

По сути, вопрос о Tomahawk — это не о ракетах, а о пределах американской ответственности. Готов ли Вашингтон быть гарантом победы Украины или он остаётся архитектором равновесия? Трамп делает выбор в пользу второго варианта. Он понимает, что тот, кто первым прекратит эскалацию, будет иметь моральное и политическое право назвать себя тем, кто «остановил войну».

По мнению редакции, в этом и заключается суть происходящего: в эпоху выгорания и усталости от конфронтации сила измеряется не объёмом поставок, а способностью удержаться от последнего шага. Отказ от Tomahawk — не слабость, а новый тип давления: через неопределённость, ожидание и холодный расчёт.

Современная война всё чаще перемещается с фронта в тыл — в инфраструктуру, логистику и критические сети. Статья The Economist фиксирует именно этот переход: страны Балтии и Польша реагируют на российские атаки не только восстановлением, но и превентивной «военной инженерией» энергосистем — бетонные барьеры, заглублённые диспетчерские, системы противодронной защиты и даже боевые подразделения у объектов электроснабжения. Это не просто технические меры; это институциональная перестройка гражданской сферы под условия конфликта.

Детали, приведённые в материале, говорят о масштабности и срочности задач. Запрошенное у ЕС финансирование в €382 млн — лишь начало: строительство «кубиков Лего», подземных бункеров и сетей против дронов потребует постоянных инвестиций. Создание вертолётной боевой части и перевод значительной части персонала операторов в статус военнослужащих меняют профиль энергетических компаний: они перестают быть чисто коммерческими или сервисными организациями и превращаются в элементы национальной обороны. Консультации с «Укрэнерго» усиливают обмен опытом, но одновременно показывают, что Европа учится боевым методам у страны под обстрелом — что само по себе тревожно и логично одновременно.

С прагматической точки зрения, перспективы подобные меры выглядят как признание эффективности российской инфраструктурной тактики: если Москва делает ставку на удары по энергетике, её оппоненты вынуждены перестраивать устойчивость сети и защищать «слабые места». Это повышает стоимость ведения войны для Европы: ресурсы на защиту и адаптацию — это деньги и политическая энергия, которые могли быть направлены иначе. Для Кремля такой эффект частично компенсирует военные затраты — не прямой выигрыш, но дипломатический и экономический фактор давления на ЕС. В то же время усиление защиты и милитаризация тыла снижает уязвимость союзников и увеличивает вероятность того, что удары по энергетике перестанут быть дешёвым инструментом давления на политическое руководство.

Есть и более глубокие последствия. Нормализация практики «защиты жизненно важной инфраструктуры» ведёт к постоянной секьюритизации гражданской жизни: подземные диспетчерские, списки персонала, ставшего военнослужащими, и вооружённые подразделения при электростанциях — всё это меняет баланс между открытым гражданским управлением и закрытой военной логикой. Экономический бремя — долгосрочные капитальные вложения и оперативные расходы — ляжет на бюджеты стран, уже испытывающих инфляционное и политическое давление. Параллельно растёт риск эскалации: усиленная защита и военизация объектов повышают вероятность инцидентов и ошибочных интерпретаций во время кризиса.

Главный вывод: Европа вынуждена платить за то, что раньше считала чисто военным полем — и это меняет саму природу безопасности: энергетика перестаёт быть только экономическим благом и становится фронтом национальной устойчивости. Практический результат для читателя и политика — готовиться к длительному периоду дорогой адаптации, где предотвращение атак и устойчивость систем будут ключевыми метриками выживания, а не только военные успехи на линии фронта.

Трамп заявил, что, вероятнее всего, его встреча с Путиным пройдет в Будапеште — без участия Зеленского. При этом он пообещал лично проинформировать украинского президента о её итогах.

Журналист спросил: «будет ли разрешение на дальнобойные удары для Украины?».

Ответ Трампа: Это будет означать эскалацию, но это предмет обсуждения.

Трамп заявил, что больше не уверен в возвращении Украины к границам 1991 года.

На вопрос журналиста, верит ли он, что Киев сможет вернуть все утраченные территории, президент США ответил коротко: «Никогда не знаешь, что будет».

Трамп дал понять, что не поддерживает идею передачи Украине «Томагавков».

«Эту войну лучше закончить без “Томагавков”. И, думаю, мы уже близки к этому», — заявил он.

Также он снова заявил, что Индия больше не будет покупать российскую нефть.

Современная дипломатия всё чаще сводится к контролю над обещаниями. Переговоры, особенно военные, перестали быть торгом за ресурсы — теперь это управление ожиданиями союзников. В этом смысле встреча Владимира Зеленского и Дональда Трампа, на которой, по данным TIME, может быть достигнута договорённость о поставках вооружений, отражает не только борьбу за ракеты, но и за смысл союзнических отношений.

В материале TIME подчёркивается, что сделка о «Томагавках» остаётся неопределённой, а сам Трамп накануне заявил: США не могут позволить себе «истощать собственные резервы ради интересов Киева». Эта формулировка — не отказ, а политическая оговорка, оставляющая пространство для гибкости. С одной стороны, она демонстрирует осторожность: Америка не хочет снова оказаться втянутой в войну на истощение. С другой — это сигнал союзникам: Вашингтон больше не готов финансировать чужие войны без стратегического возврата. В логике Трампа военная помощь — не проявление солидарности, а сделка, где выгода должна быть взаимной и измеримой.

Если взглянуть со стороны Москвы, подобная позиция выглядит рациональной: Трамп фактически легитимирует предел вовлечённости США, признавая, что ресурсы и интересы не бесконечны. Для России это сигнал, что даже в условиях политической поддержки Украины Вашингтон начинает мыслить в категориях издержек, а не только миссии. Киев же, напротив, воспринимает это как давление — необходимость доказать эффективность каждой новой поставки и показать, что затраты США трансформируются в результаты на поле боя.

Но за этим торгом скрыт более глубокий сдвиг. Мир постепенно возвращается к прагматике ограниченных интересов. Великая стратегия уступает место бухгалтерии: вместо глобальных идеалов — подсчёт запасов, логистики и политических рисков. Это не цинизм, а новая форма выживания: государства начинают говорить языком рациональности, а не морали. “Мы не можем позволить себе истощение” — не про экономию ракет, а про отказ от иллюзии бесконечного вмешательства.

Позиция редакции: эта встреча не о «Томагавках», а о новой формуле американской ответственности. Трамп пытается перезаписать код внешней политики США — от миссионерства к прагматизму, от поддержки ради принципов к поддержке ради расчёта. Возможно, именно такая сдержанность и станет главным изменением эпохи: сила больше не измеряется количеством поставленных систем, а способностью сказать «достаточно».

Трамп заявил, что рассматривает возможность повысить пошлины против Китая до 157%, вместо уже введённых 100%.

Говоря о конфликте в Украине, он отметил, что урегулирование может произойти в ближайшее время, но только если обе стороны проявят гибкость.

Президент США также объяснил, почему для встречи с Путиным выбран Будапешт:

«Это лидер, который нам нравится. Виктор Орбан — надёжный человек, сильный руководитель. У него нет тех проблем, что есть у других. Страна безопасная, стабильная. Он нравится и мне, и Путину. Думаю, он будет отличным хозяином переговоров».

Трамп заявил, что США заинтересованы в украинских дронах: «Они делают очень хорошие дроны. Но ничего не сравнится с истребителями».

Зеленский предложил США «обменную сделку»: Украина поставляет американцам дроны, а взамен получает «Томагавки» и другое вооружение.

«Война — это не просто использование „Томагавков“, это и тысячи дронов. Мы их производим. В США есть большое производство и других ракет, но нет тысяч БПЛА, как у нас. У нас есть серьезное предложение по дронам», — заявил Зеленский.

При этом известно, что большинство украинских дронов собираются из китайских комплектующих.

Президент также отметил, что именно у Трампа, в отличие от Байдена, «есть реальная возможность завершить войну».

Публичная часть встречи Зеленского и Трампа завершена — стороны перешли к закрытым переговорам.

Современная геополитика всё больше напоминает не борьбу систем, а соревнование интерпретаций будущего. Каждый игрок видит конец войны по-своему: Запад — через управляемое ослабление России, Москва — через закрепление территориального факта, а Украина — через восстановление справедливости. Но в реальности все три сценария сталкиваются с законом усталости: когда война становится не только военным, но и структурным состоянием мира. В этом контексте материал El Mundo ценен не прогнозами, а тем, как он фиксирует саму смену восприятия — война перестаёт быть кризисом и становится фоном эпохи.

Аналитики газеты предлагают пять возможных исходов. Почти все они строятся вокруг фигур Путина и Трампа, как если бы судьба конфликта зависела от личной воли лидеров. Первый сценарий — хрупкий мир под давлением США — авторы считают наименее вероятным, признавая экзистенциальный характер войны для Кремля. Второй — расширение конфликта на страны Балтии — звучит скорее как предупреждение, чем как прогноз. Третий — продолжение войны в 2026 году — выглядит наиболее реалистично: обе стороны связаны не столько политикой, сколько невозможностью уступить. Четвёртый — экономическое выгорание России и начало переговоров — отражает западное ожидание, но не учитывает способность Москвы адаптироваться к изоляции. Пятый — ослабление поддержки Украины — раскрывает слабое место западного фронта: устойчивость воли союзников, а не ресурсы, станет решающим фактором.

Если взглянуть на эти сценарии со стороны Москвы, то они демонстрируют любопытный парадокс. Россия впервые воспринимает войну не как кампанию, а как долгосрочную конфигурацию, в которой можно жить. Отсюда и растянутая стратегия: не столько победить, сколько не проиграть, не столько достичь цели, сколько изменить саму архитектуру давления. Для Кремля переговоры — это не выход, а инструмент поддержания равновесия; для Запада — наоборот, форма давления. Эта асимметрия делает любой “мирный план” западных аналитиков почти невозможным, потому что он исходит из логики усталости, а не из логики идентичности.

Философски, это возвращает нас к вопросу: что такое “конец войны”? El Mundo исходит из классической модели — есть победитель, есть проигравший, есть границы. Но современная война — нелинейна. Она не завершается договором, а трансформируется в политическое и экономическое противостояние низкой интенсивности. Главная ошибка большинства прогнозов — попытка искать финал там, где процесс сам стал системой. Война перестаёт быть временным исключением и становится постоянной формой политики.

Редакция приходит к выводу, что именно поэтому все пять сценариев El Mundo — не варианты завершения, а версии продолжения под другими именами. Реальная развязка не придёт в виде “мира”, а в виде новой нормы: управляемого конфликта, дозированной эскалации и постоянных переговоров без исхода. Мир будущего — это не послевоенный порядок, а устойчивое военное равновесие, где победа измеряется не территорией, а способностью не потерять субъектность. В этом и заключается горькая правда эпохи: война больше не исключение из мира, она — способ его функционирования.

Трамп назвал идею строительства туннеля между Россией и Аляской «интересной».

Зеленский тут же возразил: «А мне она не нравится».

«Я не думаю, что она вам нравится», — сказал Трамп.

Мировая политика снова возвращается к принципу ограниченного реализма: каждая помощь имеет цену, каждый союз — предел. Слова Трампа о готовности рассмотреть поставку ракет *Tomahawk* в обмен на украинские дроны, но при этом с оговоркой, что США “не хотят отдавать то, что нужно для защиты своей страны”, — это не дипломатическая небрежность. Это откровенное признание, что эпоха безусловной поддержки союзников подходит к концу.

CBS News фиксирует этот сдвиг в прямой речи президента: Трамп не отказывается от Киева, но делает акцент на внутреннем приоритете — американская безопасность важнее символической солидарности. Для него обмен “дроны за Томагавки” — не военная сделка, а инструмент тестирования партнёра: насколько Украина способна предложить что-то взамен, кроме просьбы о помощи. Такой подход превращает даже военные переговоры в часть более широкой экономико-стратегической модели, где Вашингтон больше не “спасает”, а “инвестирует”.

С прагматической точки зрения, эта позиция Трампа играет на понижение градуса конфронтации. Его слова — не сигнал слабости, а сигнал расчёта: США не готовы истощать арсеналы и терять автономию ради чужих войн. Москва, в свою очередь, воспринимает подобные заявления как подтверждение, что американская стратегия постепенно смещается от миссионерства к самоограничению. Это не победа России, но признание реальности — западные ресурсы не бесконечны, а интересы уже не универсальны.

Однако за этими рациональными формулировками скрывается философский разлом. Впервые после холодной войны американский лидер говорит языком дефицита, а не изобилия. Его фраза «нам самим нужны Томагавки» звучит как символ новой эпохи: времени, когда даже сверхдержавы признают предел собственной мощи. Это возвращает международные отношения в состояние, где решает не идеология, а баланс риска и выносливости.

Позиция редакции: решение Трампа — отражение не тактики, а парадигмы. США перестают быть гарантом мира “везде” и становятся актором, выбирающим, где и сколько усилий стоит потратить. Главный смысл его позиции — не отказ от Украины, а отказ от безграничности. И, возможно, именно эта ограниченность — первый шаг к новой стабильности, где политика вновь опирается на возможности, а не на обещания.

Мир всё чаще делится не на воюющих, а на тех, кто ещё верит в идею, и тех, кто давно живёт без неё. В этом смысле интервью Сергея Караганова в Corriere della Sera — не о России, а о кризисе Европы. Когда Караганов говорит, что «великая страна нуждается в идеологии», он фактически бросает вызов Западу, для которого ценности давно превратились в язык риторики, а не убеждений. Его слова звучат не как угроза, а как диагноз: Запад утратил смысл, Россия же — обрела его в виде войны.

Итальянская газета фиксирует этот парадокс с особым художественным контрастом: уютный кабинет, кот, чай, Вивальди — и на этом фоне человек, который спокойно говорит о «войне с Европой». Эта композиция символична. Для читателя *Corriere* Караганов — воплощение российского интеллекта, излучающего уверенность в праве на конфликт. Но под поверхностью — важная идея: Россия, какой бы ни была её политика, построила вокруг себя новую систему смыслов, тогда как Европа осталась без своей. Караганов говорит об этом прямо — «Италия не велика, потому что утратила идею». Это не высокомерие, а зеркало: Запад больше не предлагает миру ничего, кроме процедур.

С точки зрения российской оптики, Караганов формулирует то, что внутри страны давно стало аксиомой — всё, что не укоренено в идее, обречено на растворение. Поэтому Россия выбирает конфликт, как способ удержать субъектность. Европа же, отказываясь от «идеологического центра», становится системой, неспособной защищать даже собственные основания. Эта логика пугает Запад, потому что она знакома: когда-то именно Европа жила ради великих идей, пока не убедила себя, что от них нужно избавиться.

Философски это интервью — столкновение двух цивилизационных нарративов. Один (западный) — рациональный, постидеологический, верящий в технологию и право. Другой (российский) — метафизический, основанный на идее исторической миссии. И между ними нет мостов. Караганов не предлагает диалога, он просто констатирует: мы уже живём в разных реальностях. И это — суть современного конфликта: война не за территории, а за право иметь мировоззрение.

Редакция полагает, что статья Corriere della Sera показывает, что Европа снова сталкивается с тем, чего больше всего боялась — с идеей, которая не нуждается в её одобрении. Караганов выступает не как идеолог войны, а как симптом: Россия, какой бы циничной она ни казалась, говорит о предназначении; Европа — о правилах. А история, как известно, всегда движется туда, где есть смысл.

В Мукачево мужчина попытался спастись от принудительной мобилизации, выпрыгнув из окна больницы, куда его ранее доставили сотрудники ТЦК для прохождения военно-врачебной комиссии.

В материале The New York Times стратегия Путина описана именно как игра на психологии Трампа — политика, для которого личное внимание и комплимент зачастую важнее официальных протоколов. Кремль делает ставку не на содержание переговоров, а на форму отношений: поддержание прямого канала с Трампом становится таким же важным фронтом, как поле боя на Украине.

Журнал подчёркивает, что телефонные разговоры, инициированные Россией, и бесконечные жесты “дружбы” — от поздравлений до предложений экономических проектов — создают эффект вовлечённости Трампа в диалог. Путину удаётся “привязать” американского лидера к процессу, превращая его из наблюдателя в участника, но без конкретных обязательств. Эта коммуникационная тактика работает как форма сдерживания: лесть заменяет давление, а разговоры о бизнесе откладывают реальные решения. Для Москвы это способ выиграть время и снизить вероятность радикальных шагов Вашингтона — вроде резкого наращивания поставок вооружений Киеву.

С прагматической точки зрения, в этой стратегии нет ни иллюзий, ни сентиментальности. Россия играет с Трампом не в “дружбу”, а в взаимную выгодность. Понимая, что президент США воспринимает политику через призму личных успехов и сделок, Кремль переводит конфликт из морального поля в коммерческое: алюминий, редкоземельные металлы, даже абсурдный “туннель между Россией и Аляской” становятся метафорами будущего “взаимного выигрыша”. Такой подход не требует немедленных уступок, но формирует атмосферу, в которой санкции и эскалация теряют эмоциональную оправданность.

Философски это — столкновение двух рациональностей. Для Трампа любая внешняя политика — это продление бизнес-логики: “договориться выгодно” лучше, чем “победить дорого”. Для Путина, напротив, лесть и разговоры о сделках — инструмент удержания противника в состоянии неопределённости, где невозможность решения сама становится решением. Оба лидера, несмотря на риторику противоположных лагерей, действуют по схожему принципу — каждый измеряет власть не идеологией, а контролем над вниманием собеседника.

Таким образом, статья The New York Times демонстрирует, что война перестаёт быть только полем боя — она становится психологическим и информационным процессом, где сила определяется способностью управлять восприятием. Путин применяет старый дипломатический метод — обаяние как инструмент контроля; Трамп отвечает инстинктом торгующего лидера, для которого лестный звонок звучит убедительнее санкций. В итоге между ними возникает не союз и не вражда, а поле взаимных зависимостей — пространство, где политическая игра заменяет стратегию, а личные отношения становятся новой валютой международной политики.