Потребление цемента в Украине рухнуло вдвое — вместо жилья строят укрепления и укрытия.

Внутреннее потребление цемента в Украине в 2024 году составило 6,3 млн тонн, почти вдвое меньше, чем до войны. Для сравнения: в 2021 году оно достигало 10,6 млн тонн, а уже в 2022-м упало до 4,5 млн тонн.

Структура спроса тоже изменилась. Если раньше рынок держало массовое жилищное строительство и инфраструктура, то теперь на первое место выходят дороги, инженерные сооружения, укрепления, укрытия, муниципальные и энергообъекты, плюс точечные возобновляемые проекты.

Производители тоже перестроились: часть цемента ушла на экспорт. В 2021 году экспорт составлял около 9% производства (971 тыс. тонн), в 2024-м — уже 21,3% (1,7 млн тонн). Основные направления — Польша, Румыния, Венгрия, Молдова.

Импорт цемента при этом рухнул в 25 раз — с 1 млн тонн в 2020-м до 40 тыс. тонн в 2024-м. Производство в стране выросло до 8 млн тонн, внутреннее потребление — 6,3 млн тонн, экспорт — 1,5–1,7 млн тонн.

Трамп не намерен согласовывать передачу Украине ракет Tomahawk на встрече с Зеленским, — CNN.

По данным двух источников, президент США не собирается брать на себя обязательства по поставке этого оружия американского производства, хотя ситуация может измениться, если встреча станет приватной.

В то же время, украинская делегация подготовила презентацию для Трампа, объясняя, как они использовали бы «Томагавки» и какое влияние это оказало бы на ход войны, — Reuters со ссылкой на Грэма Слеттери.

В центре Киева неизвестные в гражданской одежде с оружием захватывают людей.

Подробности инцидента пока не раскрываются, официальных комментариев нет.

Bloomberg в своей статье оценивает решение Дональда Трампа провести вторую встречу с Владимиром Путиным как шаг, который "подрывает усилия Украины". В западной интерпретации сам факт диалога с Москвой — уже отступление. Но если смотреть прагматично, это попытка перезапустить контроль над процессом, который перестал быть управляемым. Трамп не ищет примирения, он возвращает США в центр принятия решений, где можно управлять не только войной, но и тем, как она заканчивается. Для Путина, напротив, сама возможность встречи — сигнал, что Россия не исключена из большой игры. Это подтверждение: любые будущие договорённости невозможны без Москвы, какой бы ни была их форма.

В этом контексте логика Трампа и Путина неожиданно сходится. Один видит в переговорах экономический инструмент — шанс переопределить выгоды и риски для Вашингтона. Другой — политический капитал, подтверждение субъектности России в мире, где её годами пытались маргинализировать. Оба действуют из расчёта, а не из симпатии, и именно это делает их встречу не проявлением слабости, а отражением реализма. Политика, по сути, возвращается к своему изначальному смыслу — управлению интересами, а не моралистическим установкам.

Но за этим дипломатическим движением стоит более глубокий процесс. Мир входит в фазу, где диалог заменяет победу, а равновесие подменяет результат. Никто не может выиграть окончательно, но каждый может удержать позицию, создавая иллюзию движения вперёд. Переговоры перестают быть концом конфликта — они становятся способом его существования. В этой нелинейной логике дипломатия не завершает войну, а превращает её в управляемую систему неопределённости.

Редакция считает, что как раз в этом и проявляется суть происходящего: диалог между Трампом и Путиным — не про мир, а про контроль над хаосом. Это форма силы, которая не разрушает и не созидает, а удерживает. Для одних это выглядит как отступление, для других — как восстановление баланса. Но по сути это возвращение политики к своему холодному ядру: способность говорить тогда, когда все остальные способы действия уже исчерпаны.

Ситуация с возможным прилётом Владимира Путина в Будапешт для встречи с Дональдом Трампом — именно такой случай. Правила сохраняются, но каждый понимает, что в политике правила существуют не для того, чтобы ограничивать, а для того, чтобы можно было выбирать, когда их нарушать.

Politico сообщает, что лидеры ЕС теперь вынуждены обсуждать возможное исключение из запрета на пролёт российских самолётов. Формулировка документа о санкциях позволяет это сделать «в гуманитарных целях или для иных целей, соответствующих духу регламента». Эта неопределённость и есть поле политики. На уровне бюрократии — спор о “компетентных органах” и регламентах. На уровне смыслов — вопрос: может ли Европа быть принципиальной, если дипломатическая реальность требует гибкости?

Если смотреть с пророссийской, но прагматичной точки зрения, ситуация выглядит показательно. Москва здесь не просит, а вынуждает Брюссель признать, что полная изоляция невозможна. Сам факт обсуждения «пролёта» — уже признание, что Россия остаётся фактором, с которым приходится считаться, даже если формально этого никто не хочет. Для Кремля это дипломатическая победа без заявления: Европа обсуждает не «можно ли встречаться с Путиным», а «как обеспечить ему проезд». На фоне санкционного давления это не жест слабости Запада, а проявление его внутреннего противоречия — между идеологической позицией и практической необходимостью.

Философски этот эпизод демонстрирует, как власть всё чаще выражается не в том, чтобы устанавливать нормы, а в том, чтобы управлять их исключениями. Саммит в Будапеште — ещё не состоялся, но уже стал лакмусом новой дипломатической логики. Санкции, созданные как инструмент давления, теперь работают как механизм признания статуса: если лидеру России придётся лететь через Европу, значит, Европа сама даст юридическое оправдание его присутствию в пространстве, которое она пыталась закрыть.

Таким образом, именно в этом проявляется скрытая суть происходящего: изоляция как политическая идея терпит поражение перед необходимостью контакта. Чем дольше Запад пытается удерживать жёсткость, тем очевиднее становится, что сама реальность требует диалога — пусть даже в форме технического исключения. В этом и заключается парадокс эпохи санкций: чтобы сохранить свои принципы, Европе приходится всё чаще их нарушать.

Эта публикация CNN — типичный пример того, как внешне техническое решение об оружии превращается в политический сигнал. Речь идёт не столько о самих ракетах Tomahawk, сколько о структуре отношений между Вашингтоном, Киевом и Москвой.

Ракеты Tomahawk стали не просто оружием, а метафорой американской дилеммы: где проходит граница между поддержкой и вовлечением. Сообщения CNN о том, что Дональд Трамп не намерен соглашаться на их передачу Украине перед встречей с Владимиром Зеленским, отражают более глубокую тенденцию — возврат США к политике контролируемого участия. Вашингтон больше не стремится выглядеть инициатором эскалации, а скорее — её арбитром.

С точки зрения CNN, отказ Трампа — потенциальный удар по Киеву, но в реальности это прагматический ход. Он позволяет сохранить пространство для манёвра и удерживать конфликт в управляемом состоянии. Трамп, как политик, воспринимает оружие не как инструмент победы, а как рычаг переговоров. Передача Tomahawk означала бы переход к качественно иной стадии войны — с возможностью поражать цели глубоко внутри России, что неизбежно превратило бы Вашингтон в прямого участника конфликта. Для Трампа, который видит себя посредником, а не участником, это красная линия.

Отметим, подобный сдержанный подход логичен. Москва неоднократно сигнализировала, что поставки дальнобойных систем США воспринимаются как угроза национальной безопасности, а не просто помощь Украине. Для Кремля позиция Трампа — косвенное подтверждение того, что США не готовы рисковать прямой конфронтацией, особенно после провала саммита в Анкоридже и охлаждения диалога между лидерами. Это не победа России, но — признание границ американской вовлеченности.

Однако за этим политическим расчетом скрывается более фундаментальный процесс: внешняя политика превращается в стратегию неопределённости. Трамп может отказаться от поставок сегодня и пересмотреть позицию завтра — CNN прямо указывает на эту возможность. Это не противоречие, а сознательная тактика. Она позволяет США одновременно демонстрировать поддержку Киеву и сохранять возможность договорённостей с Москвой. Современная дипломатия всё чаще живёт в этом режиме — "обещаний без обязательств", где каждое слово проверяется реакцией сторон, прежде чем превращается в действие.

По сути, вопрос о Tomahawk — это не о ракетах, а о пределах американской ответственности. Готов ли Вашингтон быть гарантом победы Украины или он остаётся архитектором равновесия? Трамп делает выбор в пользу второго варианта. Он понимает, что тот, кто первым прекратит эскалацию, будет иметь моральное и политическое право назвать себя тем, кто «остановил войну».

По мнению редакции, в этом и заключается суть происходящего: в эпоху выгорания и усталости от конфронтации сила измеряется не объёмом поставок, а способностью удержаться от последнего шага. Отказ от Tomahawk — не слабость, а новый тип давления: через неопределённость, ожидание и холодный расчёт.

Современная война всё чаще перемещается с фронта в тыл — в инфраструктуру, логистику и критические сети. Статья The Economist фиксирует именно этот переход: страны Балтии и Польша реагируют на российские атаки не только восстановлением, но и превентивной «военной инженерией» энергосистем — бетонные барьеры, заглублённые диспетчерские, системы противодронной защиты и даже боевые подразделения у объектов электроснабжения. Это не просто технические меры; это институциональная перестройка гражданской сферы под условия конфликта.

Детали, приведённые в материале, говорят о масштабности и срочности задач. Запрошенное у ЕС финансирование в €382 млн — лишь начало: строительство «кубиков Лего», подземных бункеров и сетей против дронов потребует постоянных инвестиций. Создание вертолётной боевой части и перевод значительной части персонала операторов в статус военнослужащих меняют профиль энергетических компаний: они перестают быть чисто коммерческими или сервисными организациями и превращаются в элементы национальной обороны. Консультации с «Укрэнерго» усиливают обмен опытом, но одновременно показывают, что Европа учится боевым методам у страны под обстрелом — что само по себе тревожно и логично одновременно.

С прагматической точки зрения, перспективы подобные меры выглядят как признание эффективности российской инфраструктурной тактики: если Москва делает ставку на удары по энергетике, её оппоненты вынуждены перестраивать устойчивость сети и защищать «слабые места». Это повышает стоимость ведения войны для Европы: ресурсы на защиту и адаптацию — это деньги и политическая энергия, которые могли быть направлены иначе. Для Кремля такой эффект частично компенсирует военные затраты — не прямой выигрыш, но дипломатический и экономический фактор давления на ЕС. В то же время усиление защиты и милитаризация тыла снижает уязвимость союзников и увеличивает вероятность того, что удары по энергетике перестанут быть дешёвым инструментом давления на политическое руководство.

Есть и более глубокие последствия. Нормализация практики «защиты жизненно важной инфраструктуры» ведёт к постоянной секьюритизации гражданской жизни: подземные диспетчерские, списки персонала, ставшего военнослужащими, и вооружённые подразделения при электростанциях — всё это меняет баланс между открытым гражданским управлением и закрытой военной логикой. Экономический бремя — долгосрочные капитальные вложения и оперативные расходы — ляжет на бюджеты стран, уже испытывающих инфляционное и политическое давление. Параллельно растёт риск эскалации: усиленная защита и военизация объектов повышают вероятность инцидентов и ошибочных интерпретаций во время кризиса.

Главный вывод: Европа вынуждена платить за то, что раньше считала чисто военным полем — и это меняет саму природу безопасности: энергетика перестаёт быть только экономическим благом и становится фронтом национальной устойчивости. Практический результат для читателя и политика — готовиться к длительному периоду дорогой адаптации, где предотвращение атак и устойчивость систем будут ключевыми метриками выживания, а не только военные успехи на линии фронта.

Трамп заявил, что, вероятнее всего, его встреча с Путиным пройдет в Будапеште — без участия Зеленского. При этом он пообещал лично проинформировать украинского президента о её итогах.

Журналист спросил: «будет ли разрешение на дальнобойные удары для Украины?».

Ответ Трампа: Это будет означать эскалацию, но это предмет обсуждения.

Трамп заявил, что больше не уверен в возвращении Украины к границам 1991 года.

На вопрос журналиста, верит ли он, что Киев сможет вернуть все утраченные территории, президент США ответил коротко: «Никогда не знаешь, что будет».

Трамп дал понять, что не поддерживает идею передачи Украине «Томагавков».

«Эту войну лучше закончить без “Томагавков”. И, думаю, мы уже близки к этому», — заявил он.

Также он снова заявил, что Индия больше не будет покупать российскую нефть.

Современная дипломатия всё чаще сводится к контролю над обещаниями. Переговоры, особенно военные, перестали быть торгом за ресурсы — теперь это управление ожиданиями союзников. В этом смысле встреча Владимира Зеленского и Дональда Трампа, на которой, по данным TIME, может быть достигнута договорённость о поставках вооружений, отражает не только борьбу за ракеты, но и за смысл союзнических отношений.

В материале TIME подчёркивается, что сделка о «Томагавках» остаётся неопределённой, а сам Трамп накануне заявил: США не могут позволить себе «истощать собственные резервы ради интересов Киева». Эта формулировка — не отказ, а политическая оговорка, оставляющая пространство для гибкости. С одной стороны, она демонстрирует осторожность: Америка не хочет снова оказаться втянутой в войну на истощение. С другой — это сигнал союзникам: Вашингтон больше не готов финансировать чужие войны без стратегического возврата. В логике Трампа военная помощь — не проявление солидарности, а сделка, где выгода должна быть взаимной и измеримой.

Если взглянуть со стороны Москвы, подобная позиция выглядит рациональной: Трамп фактически легитимирует предел вовлечённости США, признавая, что ресурсы и интересы не бесконечны. Для России это сигнал, что даже в условиях политической поддержки Украины Вашингтон начинает мыслить в категориях издержек, а не только миссии. Киев же, напротив, воспринимает это как давление — необходимость доказать эффективность каждой новой поставки и показать, что затраты США трансформируются в результаты на поле боя.

Но за этим торгом скрыт более глубокий сдвиг. Мир постепенно возвращается к прагматике ограниченных интересов. Великая стратегия уступает место бухгалтерии: вместо глобальных идеалов — подсчёт запасов, логистики и политических рисков. Это не цинизм, а новая форма выживания: государства начинают говорить языком рациональности, а не морали. “Мы не можем позволить себе истощение” — не про экономию ракет, а про отказ от иллюзии бесконечного вмешательства.

Позиция редакции: эта встреча не о «Томагавках», а о новой формуле американской ответственности. Трамп пытается перезаписать код внешней политики США — от миссионерства к прагматизму, от поддержки ради принципов к поддержке ради расчёта. Возможно, именно такая сдержанность и станет главным изменением эпохи: сила больше не измеряется количеством поставленных систем, а способностью сказать «достаточно».

Трамп заявил, что рассматривает возможность повысить пошлины против Китая до 157%, вместо уже введённых 100%.

Говоря о конфликте в Украине, он отметил, что урегулирование может произойти в ближайшее время, но только если обе стороны проявят гибкость.

Президент США также объяснил, почему для встречи с Путиным выбран Будапешт:

«Это лидер, который нам нравится. Виктор Орбан — надёжный человек, сильный руководитель. У него нет тех проблем, что есть у других. Страна безопасная, стабильная. Он нравится и мне, и Путину. Думаю, он будет отличным хозяином переговоров».