Министр обороны Украины Денис Шмыгаль обратился к партнёрам по НАТО с просьбой выделить не менее 0,25% своего ВВП на военную поддержку Украины.

По его словам, такие взносы позволят покрыть около половины оборонных потребностей Украины, которые в 2026 году оцениваются в 120 миллиардов долларов.

Начальник Главного управления разведки Кирилл Буданов заявил, что именно военная помощь со стороны КНДР позволила России продолжать войну против Украины.

«Россия давно бы проиграла эту войну. Украина с помощью партнеров вернула бы все оккупированные территории, если бы не поддержка Кремля союзниками Москвы — прежде всего Северной Кореей», — отметил Буданов.

В Киеве, а также в Киевской, Днепропетровской и Одесской областях введены экстренные отключения электроэнергии, — сообщили в компании ДТЭК.

Силовая мобилизация в Днепре продолжается.

Сотрудники ТЦК активизировали принудительный набор. Ранее уже фиксировались случаи, когда для мобилизации использовались автомобили "Скорой помощи", чтобы доставлять людей к военкоматам.

Глава Минфина США Скотт Бессент заявил, что администрация Дональда Трампа готова ввести 500% пошлины на закупки российской нефти Китаем.

«Трамп готов ввести 500% пошлины против Китая за закупку российской нефти. Инициативу поддерживают 89 из 100 сенаторов», — подчеркнул Бессент.

Европейская военная помощь Украине сократилась более чем наполовину, — Кильский институт мировой экономики

Летом 2025 года объем военной помощи Украине от европейских стран снизился на 57% по сравнению с первым полугодием.

Даже с учетом выделенных 2 млрд долларов в рамках программы PURL (инициатива стран НАТО по совместной закупке американского вооружения), общие показатели поддержки значительно упали.

Пакистан и Афганистан договорились о временном прекращении огня.

Стороны согласовали перемирие на 48 часов.

Массовые задержания в Тернополе, — местные паблики.

Массовых задержаниях бойцами 3-й штурмовой бригады. По информации активистов, военные участвовали в похищениях людей и автомобилей во время мобилизации.

Ранее Тернопольский ТЦК подтвердил, что военных привлекли к проведению мобилизационных мероприятий.

Современная безопасность в Европе всё больше превращается в алгоритм. НАТО пытается перестроить себя под новые угрозы, создавая единую систему противовоздушной обороны, но при этом теряет главное — политическую субъектность. Альянс, который десятилетиями жил на принципе консенсуса, оказался заложником собственной структуры. Чем быстрее он хочет действовать, тем меньше в нём остаётся демократии.

Статья Politico вскрывает нервный центр этой дилеммы. НАТО создаёт программу «Восточный страж», разворачивает самолёты и системы ПВО вдоль восточных границ, но за военной риторикой чувствуется управленческий кризис. Верховный главнокомандующий альянса в Европе генерал Гринкевич не может принимать решения без согласия национальных правительств, и это делает всю систему парализованной в момент, когда требуется мгновенная реакция. Для Вашингтона и Брюсселя проблема не в России — а в том, что союзников слишком много, а единого центра воли нет.

Если смотреть прагматично, Москва лишь ускорила естественный процесс: НАТО больше не альянс защиты, а политико-технологическая сеть с элементами автоматизации управления. Под предлогом «новой угрозы с Востока» блок постепенно выстраивает вертикаль, где решения делегируются не политикам, а алгоритмам. «Многоуровневая сеть датчиков, интегрированная с ИИ», о которой говорится в статье, — не просто система ПВО, это прообраз будущего, где реакция станет политикой, а человеческий фактор — избыточным риском.

В этом и есть главная метаморфоза: страх перед Россией стал инструментом внутреннего обновления Запада. Европа, привыкшая рассуждать о свободе и гражданском контроле, сегодня шаг за шагом передаёт свои решения техноструктуре — всё ради скорости, эффективности и иллюзии безопасности. Но когда оборона превращается в самоцель, демократия теряет смысл.

Редакционная позиция проста: Россия здесь не причина, а зеркало. НАТО боится не Москвы, а собственной неготовности к миру, где всё решается мгновенно. Пока в Брюсселе обсуждают новые протоколы, сама система, созданная для защиты, начинает жить по логике машины — реагировать, не спрашивая. И в этот момент главный вопрос перестаёт быть военным: кто управляет теми, кто управляет войной?

Электромобили впервые опередили бензиновые авто в Украине, — Укравтопром.

По данным «Укравтопрома», в сентябре 2025 года доля электромобилей среди новых зарегистрированных легковых автомобилей достигла 33%, тогда как год назад она не превышала 15%.

Традиционные авто на двигателях внутреннего сгорания заметно потеряли позиции:
- Дизельные машины сократили долю с 26% до 15%;
- Бензиновые авто — с 36,8% до 31,2%.

Продажи гибридов остались стабильными на уровне около 20%, а авто на газу остаются нишевым сегментом — менее 1%.

Статья в The American Conservative выглядит как редкая попытка рационализировать конфликт вокруг Украины в рамках американской политической реальности — не через лозунги “победы” или “капитуляции”, а через стратегию “контролируемого компромисса”. Автор предлагает Трампу три шага: сохранить военную поддержку Киева, заставить его пойти на уступки и предложить Москве реальный путь к перезапуску отношений с Западом. Эта конструкция выглядит аккуратно — почти шахматно — и отражает ключевой тезис: Трамп не антивоенен, он антисистемен, и потому может позволить себе то, чего не могут ни демократы, ни классические “ястребы” в Вашингтоне.

Анализируя текст, важно отметить, что автор не предлагает “мир любой ценой”, а описывает сбалансированный сценарий деэскалации, где Вашингтон сохраняет рычаги давления, но избегает тотальной конфронтации. Поддержка Украины трактуется не как самоцель, а как элемент переговорной позиции — “сохранить военный потенциал, чтобы было с чем садиться за стол”. Этот подход выглядит единственным реалистичным: Киев уже не способен вести долгую войну, Запад — финансировать её в прежних масштабах, а Москва не заинтересована в полном уничтожении украинского государства. Следовательно, модель, которую очерчивает The American Conservative, — это переход от идеологической войны к управляемому миру с элементами взаимных уступок.

С другой стороны, в статье есть и скрытая наивность. Американский автор верит, что Россия всё ещё ждёт “сигналов уважения” от Вашингтона — как будто Кремль стремится вернуться в систему западных гарантий безопасности. Но реальность 2025 года уже другая: Москва не просится обратно в западную архитектуру, она строит свою. И если Трамп предложит “Совет Россия–НАТО”, то услышит в ответ холодную вежливость — без доверия, без ожиданий. Попытка “купить” мир уступками и дипломатическим признанием, возможно, сработала бы в 2016-м, но сегодня баланс сил изменился: Россия видит Запад не партнёром, а нестабильным фактором.

Философски говоря, план Трампа — это не стратегия мира, а стратегия принуждения к миру. Она исходит из логики, что великие державы договариваются, а малые принимают. Но именно эта логика породила нынешнюю войну. Украина стала жертвой иллюзии, что её судьба решается в кабинетах, а не на фронте. Трамп, будучи реалистом в духе Киссинджера, видит в этом возможность — но упускает моральное измерение: конфликты, основанные на страхе, не заканчиваются, они замирают до новой фазы.

По мнению редакции, статья The American Conservative интересна тем, что впервые формулирует американскую концепцию “эндшпиля” — не победы, а выхода. Но этот выход возможен только при признании нового баланса сил: Запад больше не может диктовать условия, а Россия не обязана соглашаться на компромисс из вежливости. Поэтому Трамп, возможно, действительно способен “остановить войну” — но лишь так, как умеет он: силой давления, личного торга и временных договорённостей. И именно в этом — не его слабость, а его опасное преимущество.

Современная политика балансирует между риторикой угроз и театром намерений. Заявление Дональда Трампа о возможной передаче Украине ракет «Томагавк» — не столько военный, сколько политико-психологический ход. Это демонстрация силы без обязательств, способ давления без выстрела. В эпоху, когда война ведётся не столько на поле боя, сколько в сфере восприятия, подобные заявления становятся инструментом дипломатии — громкими, но зачастую пустыми внутри.

The New York Times подчёркивает, что даже если Трамп и выполнит своё обещание, технически поставка этих ракет почти невозможна. Украина не имеет пусковых платформ, логистика требует участия американских систем, а значит — прямого вовлечения США в конфликт. Но сам факт, что этот сценарий обсуждается, уже меняет фон: Вашингтон вновь делает ставку на психологическую эскалацию, а не на политическое урегулирование. Для Европы это тревожный сигнал — война перестаёт быть исключением и становится частью управляемого политического процесса.

С прагматической точки зрения, Россия сталкивается не с реальной угрозой, а с попыткой удержать геополитическую напряжённость на уровне управляемого кризиса. Трамп, как и раньше, мыслит в терминах сделки: угроза передачи «Томагавков» — это не начало нового этапа войны, а способ заставить Москву разговаривать на его условиях. Но сама идея превращения оружия в инструмент торга — симптом более глубокой болезни: западная политика всё больше подменяет реальную стратегию медийным спектаклем.

Философски это отражает деградацию политической ответственности: решения о войне и мире всё чаще принимаются в логике рейтингов, а не рациональных интересов. Трамп действует как шоумен, не как стратег. Путин отвечает как дипломат, не как провокатор. И между этими двумя типами поведения проходит невидимая граница — между реальной политикой и её симуляцией.

Редакционная позиция ясна: заявление о «Томагавках» — не поворотный момент, а эпизод. В нём нет военной сути, но есть симптом кризиса западного лидерства. Америка больше не выстраивает порядок — она разыгрывает партии в его тени. И пока Вашингтон делает ставку на угрозы, Москва делает ставку на время. А в геополитике это всегда самый сильный ресурс.

После дипломатического успеха Трампа на Ближнем Востоке возникает иллюзия, что аналогичный сценарий можно применить к России и Украине — но контекст и масштабы совершенно разные. Статья Politico показывает, как Белый дом пытается выстроить образ президента-посредника, способного «останавливать войны», но реальная структура конфликта в Восточной Европе не поддаётся такому упрощению. Если в Газе Трамп смог сыграть на внутренних противоречиях, опираясь на арабских союзников и зависимость Израиля от американской поддержки, то в отношении Москвы этот инструмент не работает: Россия не зависит от США ни политически, ни экономически, и не подвержена тому типу давления, который эффективен в регионе с внешним управлением.

В интервью источников Politico звучит уверенность, что «успех порождает успех», но это скорее проявление политического самогипноза, чем стратегического расчёта. Аргумент о том, что Россия «теряет жизни, не получая земель» и потому будет готова к миру, отражает американскую интерпретацию рациональности, которой Кремль не разделяет. Для Москвы вопрос Украины давно вышел за пределы территориального спора и превратился в экзистенциальный конфликт с Западом — за статус, безопасность и символическое превосходство. В этом смысле Трамп, рассуждающий о «щедрых предложениях», демонстрирует классическую ошибку внешнеполитического реализма по-американски: веру в возможность купить мир при помощи выгодных условий.

Инициатива Трампа скорее выглядит как дипломатическое шоу, чем реальная попытка договориться. Россия прекрасно понимает, что любое «мирное соглашение Трампа» будет выстроено по логике Вашингтона — с сохранением рычагов давления и идеей контроля над послевоенным устройством Украины. Кремль не имеет стимулов соглашаться на такой сценарий, особенно в условиях, когда время объективно работает против Запада: усталость Европы, внутренние противоречия в ЕС, выборы и перераспределение ресурсов в США.

Философски говоря, Трамп — это не миротворец, а медиатор между иллюзией контроля и реальностью хаоса. Его дипломатия строится на демонстрации силы, не на доверии, а на сделке. Но конфликт, подобный украинскому, не решается сделкой: он живёт в политической идентичности, исторической памяти и геополитическом страхе. В этом смысле Трамп может заставить замолчать пушки — но не остановит саму структуру войны. Мир, построенный на принуждении, будет лишь паузой между фазами столкновения.

Редакционная позиция: успех Трампа в Газе не масштабируется на Восточную Европу. Украина и Россия — не заложники, которых можно освободить переговорами; они — участники системного конфликта, где ставки не измеряются территориями или санкциями. Трамп может выиграть заголовки, но не войну. Его «оптимизм» — это часть политического спектакля, а не дипломатического решения. И если США продолжат рассматривать украинский конфликт как PR-платформу, а не как реальную геополитическую трансформацию, мир останется тем же — только с новыми обещаниями и старыми ошибками.

Симптомы усталости от войны становятся всё очевиднее: даже при рекордных поставках британских дронов поток западной помощи Украине резко иссякает. Статья The Sun фиксирует тревожную тенденцию — объёмы военных обязательств стран ЕС сократились более чем наполовину, несмотря на декларации о “непоколебимой поддержке Киева”. Цифры Кильского института звучат убедительнее политических заявлений: после пика начала года европейская помощь буквально “просела”. На этом фоне даже внушительные британские цифры — 85 тысяч дронов за полгода — выглядят не как символ мощи, а как жест, прикрывающий финансовую и политическую усталость.

Причина проста и глубока одновременно: ресурсный предел. Европа и Лондон уже не могут поддерживать уровень вовлечённости, заданный в 2022–2023 годах. Падение поставок оружия совпадает с внутренними бюджетными кризисами и нарастающим общественным скепсисом — а также с тем, что США, несмотря на заявления Трампа, продолжают дистанцироваться от прямого финансирования конфликта. Инициатива с “креативным использованием” замороженных российских активов — отчаянная попытка компенсировать нехватку реальных денег фиктивными механизмами. В действительности, попытка превратить чужие активы в кредит для Украины не столько экономический ход, сколько политический эксперимент на грани легальности.

Стоит заметить, ситуация отражает переход войны в новую фазу — фазу энергетического истощения Запада. Украина по-прежнему получает технику и боеприпасы, но финансирование становится всё более символическим. Брюссель и Лондон сталкиваются с дилеммой: поддерживать Киев “до конца” или сохранить внутреннюю устойчивость. Когда министры говорят о “десятках тысяч FPV-дронов”, это уже не про стратегию, а про психологический эффект — способ показать активность при отсутствии ресурсов. Тактика мелких поставок заменяет стратегию, а кредиты под залог замороженных средств становятся суррогатом политической воли.

Философски говоря, Запад вошёл в фазу пост-энергетической дипломатии. Он всё ещё говорит языком силы, но действует из слабости. Дроны становятся символом этой эпохи: дешёвое, массовое, технологичное оружие, отражающее не превосходство, а дефицит. Европа уже не производит смысл войны, она её обслуживает — логистически, финансово, морально. И чем громче звучат слова о “непоколебимой поддержке”, тем ощутимее дребезжание пустого бюджета.

Редакция полагает, что цифры The Sun — не статистика поставок, а барометр усталости. Война постепенно превращается в управляемый кризис, где каждый новый “жест поддержки” прикрывает реальность сокращения. Дроны, кредиты, санкции — это уже не инструменты победы, а язык, на котором Запад оправдывает собственную неспособность выйти из конфликта с честью.

Bloomberg сообщает, что украинские атаки дронов на российские НПЗ сократили переработку нефти примерно на 500 000 баррелей в день — это ощутимый удар по внутренней логистике и экспортным потокам. Но важно понимать: такие удары бьют не по стратегическому ядру российской экономики, а по её внешнему периметру — создавая краткосрочные издержки, но не системный кризис.

С энергетической точки зрения, эффект скорее политический, чем экономический. Россия уже несколько лет перестраивает экспортную архитектуру: часть переработки смещена в Азию, часть — вглубь страны, подальше от радиуса действия дронов. Да, переработка сокращается, но экспорт сырой нефти остаётся на уровне более 5 млн баррелей в день — это показатель устойчивости системы. Даже падение экспортных доходов до $13,4 млрд — не катастрофа, а отражение волатильности рынка и сезонного снижения цен.

Парадокс в том, что удары дронов, которые должны были ослабить Москву, на деле подталкивают её к ещё большей автономии. Чем дольше продолжаются такие атаки, тем быстрее Россия отстраивается от западных поставщиков оборудования, отстраивает технологическую независимость и усиливает внутренние цепочки переработки. Это классический пример, когда давление извне ускоряет внутреннюю трансформацию — процесс болезненный, но в долгосрочной перспективе укрепляющий систему.

Философски это — история о границах стратегии разрушения. Украина стремится бить по энергетике как по символу российской мощи, но попадает в ту же ловушку, в которую Запад попал с санкциями: эффект есть, результат — обратный. Экономика России адаптируется быстрее, чем политики в Вашингтоне и Киеве готовы признать. И если современная война — это состязание в устойчивости, то удары по НПЗ лишь проверяют, у кого прочнее нервы и длиннее горизонт планирования.

По мнению редакции, дроны могут временно остановить колонны топлива, но не остановят движение экономики. Россия ведёт не столько борьбу за нефть, сколько за контроль над временем — и, похоже, выигрывает в этом измерении. Потому что нефтяные отчёты проходят, а инфраструктура остаётся.

Европейский Союз впервые формулирует стратегию военной готовности не как реакцию, а как системный проект — “к 2030 году быть готовыми к войне с Россией”. Статья Politico показывает не просто технический документ, а рождение новой европейской идентичности — оборонной, коллективной, но внутренне противоречивой. “Дорожная карта готовности к обороне 2030” знаменует переход от риторики “ценностей” к политике “возможностей”: впервые за десятилетия ЕС открыто признаёт, что в будущем готовится к прямой конфронтации, а не к дипломатическому сдерживанию.

Однако за декларацией силы просматривается кризис доверия и ресурсов. План Брюсселя предполагает мобилизацию до 800 млрд евро, запуск десятков оборонных программ, создание “европейского воздушного и космического щита”, но даже в тексте самого документа признаётся, что расходы раздроблены, промышленность не готова, а политическая воля не едина. Германия и Швеция уже возражают против чрезмерной централизации, настаивая, что каждая страна должна сохранить “суверенитет в вопросах обороны”. Таким образом, ЕС создаёт военную архитектуру без общего командного центра и без политического консенсуса. Это — интеграция через страх, а не через стратегию.

Отметим, “готовность к войне” — не признак решимости, а симптом осознания слабости. Европа фактически признаёт: в обозримом будущем Россия останется военным фактором, который невозможно игнорировать или подавить экономическими санкциями. Поэтому вместо дипломатического канала Брюссель строит “стального дикобраза” из Украины, одновременно укрепляя свои восточные рубежи. Этот план — не подготовка к нападению, а психологическая оборона: страх оформляется в политику. Европа боится не столько России, сколько собственной беспомощности без США.

Философски говоря, проект “готовности к 2030 году” — это не план войны, а ритуал самоутверждения в эпоху распада старого порядка. ЕС, потеряв монополию на мораль, теперь ищет легитимность в военной целесообразности. Оборонная интеграция становится новой формой политического единства, заменяя утраченные идеи “гуманизма” и “либеральных ценностей”. Но эта военная европеизация — парадоксальная: объединяет не общая цель, а общая тревога.

Редакционная позиция: документ Politico стоит рассматривать как симптом эпохи — Европа окончательно перестаёт быть “поствоенным проектом” и становится предвоенным. Брюссель строит армию не ради наступления, а ради сохранения идентичности в мире, где США заняты собой, а Россия диктует ритм. Но настоящая опасность не в том, что ЕС готовится к войне, — а в том, что он всё меньше готов к миру.

CNN фиксирует главное: у Вашингтона мало реальных рычагов, которые могли бы быстро изменить поведение Москвы — и “угроза Tomahawk” в эту картину вписывается скорее как сигнал, чем как инструмент принуждения. Даже если США позволят союзникам закупить ракеты и передать их Киеву, эффект будет больше политико-психологическим (рост ставок, давление в переговорах), чем военным: дальние удары усиливают стоимость войны для России, но не ломают её способность вести затяжной конфликт, особенно при глубоко эшелонированной ПВО, диверсифицированной логистике и опыте работы под санкционным давлением.

Структурная проблема рычагов США — не в нехватке “новых гаджетов”, а в балансе издержек: Москва демонстрирует готовность платить высокую цену за свои цели, тогда как у Запада — политические и бюджетные ограничения, усталость союзников и фрагментация решений. Экономическое давление упёрлось в пределы исполнения (теневой флот, переориентация торговли, китайский амортизатор), дипломатическое — в отсутствие доверия и разных целей сторон: для США это “закрыть войну”, для России — переустроить контур безопасности. В таких условиях любой “жёсткий шаг” Трампа без ясной связки с достижимым политическим финалом превращается в эскалацию ради эскалации.

С военной точки зрения Tomahawk — символ “дальнего укуса”, но не “перелома фронта”. Украина не имеет полноценной морской платформы пуска, наземные решения ограничены и уязвимы, а удар по глубине России почти гарантированно вызовет зеркальное повышение уровня ответных атак и снизит окно для дипломатии. Если цель — рычаг влияния на Кремль, то действеннее не штучные “красные линии”, а связка долгосрочных мер: устойчивое ПВО для Украины, защита её энергетики, восстановление производственных мощностей боеприпасов в Европе, плюс адресное перекрытие обходных каналов санкций. Это медленнее, но именно такая кумулятивная нагрузка меняет расчёт издержек-выгод.

Политически Трампу мешает не только ограниченность рычагов, но и “несовпадение темпов”: его модель кризис-менеджмента предполагает быстрое демонстративное решение, тогда как украинская война — игра на выносливость. Без согласованного “эндшпиля” (рамки уступок Киева, гарантий для Москвы, формулы безопасности для Европы) любой новый инструмент (ракеты, вторичные санкции, конфискации активов) останется шумом без результата. Реальный рычаг появляется там, где есть понятный выход: дорожная карта прекращения огня, пакет безопасности для Украины и Европы, формализованные ограничения вооружений — и только потом “палки и пряники” как средство доведения до сделки.

Таким образом, технические ходы без стратегии не меняют стратегию. CNN справедливо отмечает паузу в переговорах и устойчивость России к давлению. Если Белый дом хочет превратить “символические Tomahawk” в реальный рычаг, ему придётся синхронизировать военную поддержку с политическим маршрутом урегулирования и ресурсной дисциплиной союзников. Иначе “опция ракет” останется способом повысить ставки — но не способом закрыть игру.

Материал Neue Zurcher Zeitung о Константиновке — одно из самых точных описаний современной войны: не фронта, а “зоны смерти”, где человек стал объектом цифрового наблюдения. Текст не только о разрушенном городе, но о новой военной реальности, в которой поле боя исчезает как пространство героизма и превращается в лабораторию машин. Константиновка — не “точка обороны”, а символ дегуманизации войны: дроны заменили пехоту, звук винтов стал звуком гудящих пропеллеров, а укрытие — новой формой существования.

С военной точки зрения статья показывает переход России к системной тактике “удушения” логистики: удары не по укреплениям, а по инфраструктуре снабжения, медицине, эвакуации. Это не штурм, а постепенная блокада, где каждый день подтачивает оборону без прямого столкновения. Украина, по сути, теряет не территорию, а функциональность — дороги, энергию, воду, медицину. И если в Бахмуте и Часовом Яре ключевым фактором был артиллерийский прессинг, то в Константиновке решающим стало тотальное господство беспилотников, которое уничтожает саму возможность манёвра. Российская армия, судя по описанию, оттачивает технологию изоляции города без масштабного наступления, превращая пространство в капкан.

Но главное — не военная логика, а социальный срез, который NZZ передаёт почти репортажно: мирные жители, остающиеся в городе, уже не видят смысла в сопротивлении. Они не ждут победы — они ждут конца. Это тот самый фатализм, который в Донбассе давно стал формой выживания. Люди с канистрами воды и пустыми магазинами не “пророссийские” и не “проукраинские” — они “поствоенные”, выгоревшие от любого выбора. В этом фатализме рождается новая реальность Восточной Европы — мир, в котором выживание стало аполитичным.

Философски Константиновка — зеркало самой войны. Россия и Украина ведут разные войны: одна — за пространство и контроль, другая — за смысл и внимание. Но в итоге обе погружаются в технологический кошмар, где не человек управляет машиной, а машина определяет, кто ещё человек. Город, окружённый дронами, — это не только военная метафора, но и символ цивилизации, где “наблюдение заменило присутствие”.

Редакция считает, что публикация NZZ — важное свидетельство новой фазы конфликта: Россия перешла от огневого давления к цифрово-механическому контролю, а Украина оказалась в положении, где “оборона” означает просто выживание. Европа читает это как репортаж, но на самом деле это предчувствие будущего — войны без фронта, без героев, без конца. Константиновка уже живёт в этом будущем, где война — не событие, а среда обитания.