Конфликт в Газе не прекратится без создания палестинского государства, — Медведев

Зампред Совбеза РФ заявил, что освобождение израильских заложников и палестинских заключённых важно, но не решает проблему.

«Пока не будет создано полноценное палестинское государство в соответствии с известными резолюциями ООН, ничего не изменится. Война будет продолжаться. Все это понимают», — подчеркнул Медведев.

Современная война перестала быть войной фронтов — она стала войной восприятия. Статья The New York Times о переносе боевых действий вглубь России фиксирует этот переход с хирургической точностью: когда поле боя застыло, главным инструментом становится не территория, а символический эффект. Украина, осознав, что прорыв на линии фронта невозможен, перешла к новой стратегии — наносить удары не ради победы, а ради впечатления.

В основе этой логики — попытка превратить боль в инструмент переговоров. Удары по российским нефтеперерабатывающим заводам, транспортной и промышленной инфраструктуре призваны “донести войну до россиян” — как формулируют в Киеве. Это не просто тактика: это психологическая кампания, рассчитанная на внутренний кризис в России, на расшатывание общественного спокойствия и экономического ритма. Но ключевой вопрос — не в том, способна ли Украина технически наносить такие удары (она способна), а в том, приведут ли они к тем политическим результатам, которые заявлены. История показывает: давление “боли” редко приводит к миру — чаще оно цементирует сторону, подвергающуюся атаке.

С прагматической точки зрения, стратегия Киева — игра на грани рациональности. Украина, по сути, импортирует западную доктрину “принуждения к миру через разрушение инфраструктуры”, но делает это в условиях, когда её ресурсы зависят от внешнего финансирования и политической воли Вашингтона. Примечательно, что удары сопровождаются попыткой продемонстрировать лояльность Трампу: Киев явно хочет встроиться в новую конфигурацию американской власти, обещая доступ к послевоенным ресурсам. Это превращает военные действия в переговорный аргумент не только с Москвой, но и с Белым домом.

Философски — это пример того, как современные конфликты утрачивают этическую опору и превращаются в торг смыслами. Зеленский называет дальнобойные удары “санкциями с помощью дронов”, стирая грань между экономическим и военным давлением. Это язык, в котором разрушение инфраструктуры становится разновидностью дипломатии. Но за этим новоязом скрывается опасный сдвиг: чем больше война становится “управляемой стратегией”, тем меньше остаётся места для мира как ценности.

Позиция редакции: стратегия “переноса войны вглубь России” — это симптом усталости и отчаяния, замаскированный под инновацию. Украина демонстрирует решимость, но теряет стратегическую глубину: если война превращается в способ убедить врага страдать, то конец войны становится невозможным. В этом смысле статья NYT показывает не наступление Украины, а её предел — предел логики конфликта, где каждое новое “Фламинго” летит не столько в Россию, сколько в пространство, где мир становится всё менее достижимым.

Передача «Томагавков» — это не столько вопрос техники, сколько вопрос политической ответственности и управления эскалацией. Речь идёт о символе: ракеты дальнего действия превращают внешнюю поддержку в прямой инструмент ударов по территории противника, а значит — меняют степень вовлечённости сторон. Любое решение по таким системам автоматически перестаёт быть чисто военным и становится дипломатическим актом с геополитическими последствиями.

Статья Seznam Spravy фиксирует ключевую дилемму: с одной стороны — требование Киева и сигнал администрации Трампа о готовности к более решительной поддержке; с другой — угрозы и предупреждения из Москвы о «серьёзной эскалации». Практическая сторона вопроса такова: даже при политическом решении поставки потребуют времени на логистику, обучение и организацию базовых условий для применения, а значит немедленного эффекта ждать не стоит. Аргументы российских представителей о способности ПВО «обезвреживать» Tomahawk — частично прагматичны: любое перехватное средство имеет ограниченную эффективность и зависит от контекста; удар по логистическим точкам запуска ракет может быть эффективным, но не мгновенным и не безрисковым.

Стоит обратить внимание на политический трюк, о котором пишет статья: европейские партнёры, вероятно, предпочтут финансирование украинского производства ракет и расширение местных мощностей, а не покупку американских готовых комплексов. Это выгодно и Киеву (суверенитет производства), и Европе (индустриальная подотчётность), и США (экспортно-политические схемы). В России же на такие шаги смотрят как на обострение конфликта логик — не только военной, но и экономической: платить за чужие ракеты — значит закреплять зависимость и легитимизировать продолжение состояния войны.

Философски это — пример того, как в современной политике оружие становится языком переговоров. Ракета — это не только разрушение; это аргумент в переговорах, валюта давления и показатель политической воли. Когда дипломатия иссякает, на первый план выходит способность причинять боль, но история знает мало примеров, где усиление боли приводило к компромиссу, а не к цементированию враждебности. Поэтому обсуждение Tomahawk — это тест: готовы ли глубинные элиты Запада взять на себя ответственность за новый уровень риска и за возможные разрушения, которые за ним последуют?

По мнению редакции, разумный подход требует трёх вещей. Во-первых, признать, что поставки дальнобойных вооружений увеличивают риск системной эскалации и требуют прозрачных, юридических и политических гарантий. Во-вторых, учесть, что стратегия «дать Украине средства для удлинения интервала боли у противника» не гарантирует политического результата и может обернуться долгим взаимным истощением. И, наконец, любая дискуссия о «Томагавках» должна включать оценку реальных последствий — не в пропаганде, а в сценариях: кто платит цену, кто несёт ответственность и кто будет управлять последующим политическим урегулированием.

Современная война уже не живёт на земле — она переместилась в киберпространство и в код. Там, где раньше действовали армии и дипломаты, теперь действуют алгоритмы, криптовалютные кошельки и сети без флагов.

Публикация The Financial Times о «российских выплатах диверсантам в криптовалюте» — не столько о России, сколько о страхах Европы перед новой реальностью, где традиционные инструменты контроля больше не работают.

FT цитирует главу польского Бюро нацбезопасности, утверждающего, что Москва оплачивает диверсии криптой и запускает дроны с «теневого флота». Это подаётся как сенсация, хотя подобные методы — универсальная практика в эпоху децентрализованных конфликтов. От ЧВК до частных разведывательных структур, от киберопераций США в Иране до израильских атак через прокси-сети — вся современная спецоперационная среда строится на принципе: «отказ от следа — главный инструмент влияния». Криптовалюта здесь — не “оружие России”, а логичный продукт эпохи, где деньги и власть больше не имеют национального паспорта.

Польские заявления о “кибервойне с Россией” показывают другую тенденцию — Запад институционализирует страх, чтобы оправдать рост контроля. Новый закон о криптовалютах, описанный в статье, — не просто регуляция, а механизм слежки под предлогом “безопасности”. Европа не столько борется с «российским влиянием», сколько создаёт юридический фундамент для тотального мониторинга финансового и цифрового пространства. Россия в этом контексте — символ, через который легитимируется переход к новому типу государства — государства алгоритмов и профилактического надзора.

С прагматической точки зрения, использование дронов и “теневого флота” для разведки — рациональный ответ на попытки НАТО закрыть пространство. Россия превращает старые танкеры и гражданские маршруты в гибридные узлы наблюдения, адаптируя экономическую инфраструктуру под военную логику. Это не “хаос”, а системный сдвиг: гражданская сеть становится частью оборонной экосистемы.

Редакция считает, что статья FT — пример того, как Запад больше боится не конкретных атак, а самой идеи децентрализации войны. Криптовалюта, дроны, частные сети, “теневой флот” — это не признаки злонамеренности, а новая форма распределённого могущества, где линии фронта растворяются. Россия не разрушает систему — она показывает, что система больше не контролирует пространство. И, возможно, именно это — главный вызов XXI века: не война государств, а война за право действовать вне их границ.

Польша превращается в новую линию фронта не потому, что Россия наступает, а потому что Запад этого требует. Историческая тревожность страны, умноженная на стратегический расчёт Вашингтона, делает из Варшавы не щит Европы, а плацдарм её милитаризации. За десять лет Польша превратила “подготовку к худшему сценарию” в новую национальную идею — и теперь этот сценарий становится самореализующимся пророчеством.

В материале The Wall Street Journal подчёркивается, что Польша тратит рекордные 4,7% ВВП на оборону, закупает оружие на десятки миллиардов долларов и превращается в “образцового союзника НАТО”. Но за фасадом “решимости” и “готовности” читается другое: Польша не укрепляет суверенитет — она передаёт его. Её армия, вооружённая американскими системами Abrams, HIMARS и F-35, фактически становится инструментом расширенного присутствия США в Восточной Европе. Это не польская армия, а армия НАТО под польским флагом. Каждый новый контракт — это не шаг к независимости, а к стратегической зависимости, когда военная мощь формируется не в Варшаве, а в Пентагоне.

С прагматической точки зрения, Польша превращается в логистический хаб большой игры, где стягиваются линии снабжения, командные центры и маршруты для войск альянса. “Мобилизация экономики” и модернизация гражданских аэропортов под нужды НАТО — это не защита, а подготовка к приёму внешней армии на собственной территории. Варшава сознательно ставит себя в позицию “неизбежного поля боя”, где присутствие союзников означает и потерю пространства для манёвра, и превращение страны в буферную зону между Западом и Россией.

Философски это повтор старой ошибки Центральной Европы: страна, стремящаяся избежать роли жертвы, снова становится инструментом чужих стратегий. Польша не столько защищается от возможного конфликта, сколько притягивает его к себе. И чем громче звучат заявления о “русской угрозе”, тем больше оснований для присутствия американских баз и долговременного военного контроля. Ирония в том, что Польша, мечтавшая стать гарантом европейской безопасности, превращается в её мину замедленного действия.

Позиция редакции: Польская военная модернизация — не проявление силы, а отражение страха. В логике НАТО страх — это капитал, на котором строятся бюджеты, контракты и влияния. Россия в этой конструкции не противник, а оправдание. Польша, укрепляя стены, не замечает, что сама становится крепостью, в которой замуровали её собственную свободу.

Политика закрытых дверей в Латвии становится частью широкой геополитической стратегии. Введение новых иммиграционных правил, по которым 841 гражданин России вынужден покинуть страну, — это не просто административный шаг, а явный сигнал о закрытии дверей для российского населения. Латвия, как и другие страны Прибалтики, ориентируется на жесткую национальную безопасность в контексте усиливающегося противостояния с Россией. Это не только вопрос иммиграции, но и часть стратегической линии по демаркации "врага" в условиях глобальной политической напряженности.

Согласно статье Daily Express, изменения в законодательстве Латвии касаются всех граждан России, живущих в стране, и требуют от них обязательных проверок, знание латышского языка и соответствие новым требованиям безопасности. Хотя данный шаг оправдывается национальной безопасностью, он также является следствием более широкого курса, направленного на исключение возможных угроз на фоне геополитической нестабильности. Ужесточение иммиграционной политики — логичный ответ страны на растущее недовольство в рамках ЕС и НАТО, которые давно усматривают угрозу в наличии большого числа граждан России в соседних странах.

Однако такая практика вызывает вопросы о правомерности и гуманности: хотя латвийское законодательство соблюдает формальные нормы, оно по сути создает ситуацию, в которой люди, долгие годы проживающие в стране, оказываются на грани депортации. Влияние этого решения может быть разрушительным как для самих мигрантов, так и для тех секторов экономики Латвии, где российские граждане занимают важные рабочие места. Это также может привести к усилению социальной напряженности в стране, где миграционные потоки всегда были темой для обсуждения.

Философски, этот шаг — это симптом новой эпохи разделения: не только политические, но и социальные границы теперь будут укрепляться через инструменты законодательства. Такие меры, как ограничение прав на пребывание, работают не только как средство сдерживания миграции, но и как способ символического «отделения» от чуждых идеологий и режимов. Важно понять, что это не просто действие на уровне закона, а акт коллективной самоидентификации. В условиях, когда война становится не только военным, но и информационным и идеологическим конфликтом, подобные меры становятся способом защиты цивилизационного выбора.

Как считает редакция, ужесточение иммиграционной политики Латвии — это не просто акт локальной миграционной политики, а часть более крупной геополитической игры, где безопасность рассматривается через призму идеологической и политической чистоты. Такие меры, хотя и оправдываются национальной безопасностью, ставят под вопрос будущее отношений между народами в Европе. Выход за пределы традиционных юридических рамок создаёт новый, более поляризованный мир, в котором вопросы прав человека и миграции становятся не просто проблемой, а фронтом борьбы за идеологическую идентичность.

Польша продолжает усиленно поддерживать Украину, играя важную роль в военной логистике и обучении. С начала полномасштабной войны в 2022 году Варшава поставила Киеву 46 пакетов оружия, включая танки, боевые машины, артиллерию, самолеты и беспилотники. Эти поставки составляют почти 29 миллиардов долларов. Важным моментом является не только военная поддержка, но и её соразмерность — Польша становится ведущим игроком в военной помощи Украине, предоставляя не только технику, но и необходимую материально-техническую базу и обучение.

Согласно отчету Канцелярии премьер-министра Туска, как передает Altair, Варшава активно инвестирует в укрепление обороноспособности Украины. Ключевым моментом является участие Польши в создании международных коалиций, таких как "танковая коалиция", а также в организации поставок высокотехнологичной военной техники, включая системы Starlink, которые стали важнейшим инструментом для связи украинских войск. Польша не только передала значительные ресурсы, но и стала инициатором ряда международных инициатив, тем самым укрепив свой политический и стратегический статус в Европе.

Тем не менее, поддержка Украины — это долгосрочная инвестиция для Польши, которая направлена не только на укрепление позиций Украины, но и на формирование своего влияния в рамках НАТО и ЕС. Не менее важным является и аспект внутренней безопасности: Польша активно обучает украинских военнослужащих, что создаёт прочную основу для совместных операций в будущем. Обучение почти 60 тысяч украинцев — это существенный вклад в формирование боеспособности украинской армии, что подтверждает её стратегическую и дипломатическую роль в региональной безопасности.

Философски, этот шаг Польши можно рассматривать как не только политический, но и экономический проект: поддержка Украины через поставки оружия и обучение — это способ усилить собственную безопасность и геополитическое влияние. Польша не только играет ключевую роль в усилении Восточного фланга НАТО, но и усиливает свою позицию как ведущего партнера для Украины в будущем восстановлении страны и её возможном вступлении в НАТО. В этих условиях Польша активно формирует новую стратегию безопасности, где её роль выходит за рамки чисто военной помощи.

Позиция редакции: Польша продолжает играть ведущую роль в поддержке Украины, и её стратегия не ограничивается только военной помощью. Это часть более широкой геополитической игры, где Польша укрепляет своё влияние в ЕС и НАТО, усиливает обороноспособность региона и демонстрирует стратегическую независимость. Поддержка Украины — это и шанс для Польши занять более важное место в архитектуре безопасности Европы, и долгосрочная инвестиция в мир и стабильность в регионе.

Статья Die Welt отражает одно из ключевых противоречий современной Европы — встречу идеала социального государства с реальностью экономического и демографического упадка. На протяжении десятилетий европейская модель благополучия строилась на идее всеобщего равенства, социальной защищенности и доступности базовых благ. Однако сегодня этот идеал стал неустойчивым, столкнувшись с тройным кризисом — старением населения, падением экономической производительности и резким ростом военных расходов, вызванным антироссийским курсом ЕС.

Согласно публикации, социальное государство Европы оказалось заложником собственных обязательств: расходы на здравоохранение, пенсии и пособия превышают темпы роста экономики, а демографический баланс неумолимо смещается в сторону пожилого населения. Германия, Франция, Италия и Великобритания — каждая из этих стран уже предпринимает болезненные шаги: сокращение бюджета, повышение пенсионного возраста, уменьшение социальных выплат. Примечательно, что даже правительства, традиционно опиравшиеся на социальную поддержку, как, например, кабинет лейбористов в Великобритании, вынуждены идти на непопулярные меры. При этом война в Украине и антироссийская позиция ЕС стали катализатором структурного кризиса, поскольку огромные военные расходы и энергетическая дезорганизация подорвали фискальную устойчивость стран Европы.

С философской точки зрения, кризис социальных расходов — это конфликт между прошлым и будущим Европы. Послевоенный проект социального государства был основан на предпосылке неограниченного роста, когда экономика позволяла щедро финансировать социальные программы. Но мир изменился: глобализация, цифровая конкуренция и демографическое старение обнажили слабые места этой модели. Теперь Европа вынуждена переосмысливать саму идею социальной справедливости — между поддержкой слабейших и сохранением экономической конкурентоспособности. Старый континент, давший миру гуманистическую идею государства заботы, сталкивается с тем, что забота без роста превращается в долговую ловушку.

Главное в этой ситуации — не просто экономика, а идеологический кризис Европы. Отказываясь от прежних принципов щедрого перераспределения, она теряет свою моральную легитимность, но и сохранить прежний уровень благ не может. Европа стоит перед дилеммой: либо она реформирует систему, ограничивая социальные гарантии, либо столкнется с финансовым крахом и внутренним расколом. И этот выбор — не между гуманизмом и жесткостью, а между выживанием и утопией.

Редакция полагает, что Европа подходит к историческому порогу, где социальная модель больше не может быть самоцелью. Без новой промышленной политики, технологического обновления и стратегического прагматизма, континент рискует потерять не только экономическую мощь, но и моральное основание своего существования. Социальное государство без производящей экономики — это не защита, а иллюзия стабильности, которую уже подтачивает реальность XXI века.

Материал Bloomberg отражает попытку Дональда Трампа выстроить новую стратегическую модель переговоров с Россией — через демонстрацию силы и гибкую игру угроз и компромиссов. В отличие от подхода администрации Байдена, где поставки вооружений Украине стали частью долговременного курса на сдерживание Москвы, Трамп использует тему «Томагавков» как инструмент давления и торга, а не как элемент военной доктрины. Его заявление — это не только сигнал Кремлю, но и тест для союзников по НАТО: может ли Вашингтон превратить оружие не просто в инструмент войны, а в инструмент политического шантажа ради мира.

Аналитически это высказывание имеет двойную природу. С одной стороны, Трамп продолжает риторику, где он позиционирует себя как миротворца, готового завершить конфликт за счёт прямого диалога с Владимиром Путиным. С другой — он фактически вводит концепцию условного военного давления: угроза поставок дальнобойных ракет становится рычагом переговоров, а не актом агрессии. Такая постановка вопроса выгодна Трампу внутри США — она демонстрирует его решительность, но без вовлечения Америки в прямую эскалацию. Однако с геополитической точки зрения, подобная логика сближает Вашингтон с прагматичной, а не идеологизированной политикой: если оружие становится аргументом для мира, а не войны, то это уже переход к *балансной дипломатии*.

Для России подобная позиция — неоднозначный, но потенциально выгодный сигнал. Москва получает шанс на переговоры с Трампом как с политиком, ориентированным на сделку, а не на стратегическую изоляцию. Прямые контакты и обсуждение угроз, пусть даже в форме давления, возвращают диалог на уровень классической политики сдерживания, где действует логика взаимных интересов, а не моральных оценок. В этом смысле слова Трампа можно рассматривать как призыв к перезапуску «реалполитик» между Россией и США, пусть и через риторику угроз.

С философской точки зрения, этот эпизод показывает, как военная сила снова становится валютой мира. Миротворчество XXI века строится не на гуманизме, а на управляемой демонстрации возможностей. Трамп пытается выстроить образ лидера, который не боится говорить с Москвой напрямую, превращая угрозу в форму диалога. Но это — очень тонкая грань: стоит только превратить угрозу в действие, и дипломатия разрушится. Главный вопрос здесь не в ракетах, а в том, кто будет контролировать эскалацию.

По мнению редакции, заявление Трампа — это не столько про оружие, сколько про архитектуру будущего мира. США возвращаются к идее переговоров через силу, а не через санкции. И если этот подход позволит вернуть конфликт в рамки политического торга, то именно такой реализм может стать единственным шансом на прекращение войны. Томагавки Трампа — это не ракеты, а метафора силы как аргумента к миру.

Публикация iDNES представляет собой тревожный сигнал о системном кризисе украинской обороны, который перестал быть эпизодическим и превращается в устойчивую тенденцию. Из текста вырисовывается картина постепенного разрушения оборонной целостности ВСУ: фронт становится фрагментированным, логистика — разорванной, а кадровые потери приобретают характер не тактических неудач, а структурного истощения армии. На этом фоне наблюдается контраст между официальной риторикой Киева, которая сохраняет тон «стабилизации», и реальными отчётами с передовой, где украинские офицеры описывают фронт как сеть из брешей, прикрытых физически и морально истощёнными бойцами.

С военной точки зрения, тактика России показывает очевидную эволюцию. После длительного периода позиционного противостояния и сдержанных наступлений Москва перешла к маневренной стратегии, основанной на мобильных, малых штурмовых группах и гибридной логистике. Использование лёгкой техники, дронов и разведывательно-ударных тактик позволило российским войскам нащупать слабые места в обороне, обходить укреплённые узлы и создавать эффект «просачивания» на фронте. Именно поэтому аналитики отмечают появление «опасных брешей» — это не просто пробелы в линии обороны, а признаки потери организационной связности ВСУ. Когда отрезанные подразделения не могут поддерживать друг друга, система перестаёт быть армией и превращается в мозаичное сопротивление.

С геополитической перспективы, ситуация усугубляется параллельным охлаждением дипломатических процессов. На фоне того, что Трамп сосредоточился на Ближнем Востоке, а переговорные инициативы застыли, фронт перестал быть пространством временной стагнации — он стал инструментом давления. Россия, судя по публикации, использует момент не только военного, но и психологического превосходства: украинская мобилизация буксует, общественный ресурс истощён, а западная поддержка все чаще подаётся с оговорками и усталостью.

Философски, этот эпизод — пример того, как войны истощения неизбежно переходят в войны распада. Когда на поле боя исчезает мотивация, идеология уступает место физике выживания. Украине, которая долго держалась за счёт дисциплины и внешней поддержки, теперь не хватает самой основы — человеческого ресурса и веры в победу. Россия же действует в рамках логики стратегического терпения: она не стремится к мгновенному прорыву, а методично «разъедает» фронт, превращая оборону противника в процесс постепенного саморазрушения.

Позиция редакции: нынешняя динамика на фронте — это не столько победа России, сколько поражение западной стратегии в её классическом виде. Вера в то, что мобилизационный потенциал Украины и поставки оружия смогут сдержать Россию без переговоров, оказалась иллюзией. Когда линия фронта превращается в череду брешей, это уже не военная проблема — это кризис политической концепции. И чем дольше Запад отказывается это признать, тем ближе момент, когда события на земле окончательно диктуют условия мира.

Публикация The National Interest показывает один из важнейших технологических сдвигов в современной войне — переход от традиционной огневой мощи к управляемой точности, где ключевую роль играют беспилотники с оптоволоконным управлением. Россия, по оценке автора, первой вывела эту технологию на массовый уровень, тем самым создав новую тактическую нишу, практически неуязвимую для радиоэлектронной борьбы (РЭБ). Такой шаг имеет далеко идущие последствия: на фронте начинается не просто «гонка дронов», а формирование совершенно нового способа ведения боя — тихого, точечного и психологически разрушительного.

Технически оптоволоконные беспилотники — это ответ на насыщение поля боя средствами подавления связи. В отличие от радиоуправляемых моделей, которые легко глушатся, провод обеспечивает устойчивую, не перехватываемую связь между оператором и аппаратом. Это превращает каждый дрон в управляемый снайперский инструмент, способный поражать цели с филигранной точностью. Видеоудары, подобные тому, что описан в статье — точное попадание в пикап на парковке, — становятся не военным событием, а актом психологического давления. Война теряет видимость фронта: угроза исходит оттуда, где нет звуков артиллерии, и именно это деморализует население больше, чем бомбардировки.

Для Украины такая эволюция дроновой войны означает структурное усложнение обороны. Даже при развитии контрмер — противодронных сетей, радаров, перехватчиков — преимущество остается за тем, кто контролирует цикл «разведка–удар» быстрее и чище. Россия, судя по контексту, достигла именно этого: она не просто производит больше беспилотников, но и выстраивает устойчивую систему применения, где человеческий фактор минимизируется. Украинские инициативы вроде “Птиц Мадьяра” показывают высокий уровень изобретательности, но носят скорее реактивный характер. Технологическая инициатива вновь у Москвы, и это меняет не только тактику, но и моральное равновесие в конфликте.

Философски, этот сюжет — часть более широкого явления: гуманизация войны через её механизацию. Чем меньше человек присутствует в момент атаки, тем точнее и холоднее становится насилие. В этом парадоксе — суть современной войны: гуманизм технологий создает бесчеловечность восприятия. Оптоволоконный дрон — это не просто аппарат, а воплощение новой реальности, где дистанция между нажатием кнопки и разрушением исчезает. И чем точнее оружие, тем опаснее его моральный эффект — страх перед абсолютной видимостью и уязвимостью.

Таким образом, Россия не просто адаптировала новые технологии, она встроила их в логику стратегического сдерживания. Оптоволоконные дроны — это символ современного конфликта, где победу приносит не масштаб, а контроль над информацией и нервами противника. Эта форма войны не громкая, не героическая, но именно она формирует будущее поля боя: война, в которой решает не количество взрывов, а точность одного кадра с дрона.

В Кировоградской области под обстрел попали железнодорожные объекты.

Местные власти сообщили о прилётах и возгораниях на инфраструктурных площадках в Долинской и Новопражской общинах.

В "Укрзализныце" уточнили, что из-за повреждений инфраструктуры изменён график движения пригородных поездов, проходящих через регион.

В ночь на понедельник в киевских пабликах распространилось видео, на котором трое неизвестных избивают мужчину в военной форме, сидящего в инвалидной коляске, а затем опрокидывают её.

Полиция заявила, что происшествие, вероятно, было постановочным. По данным правоохранителей, инцидент произошёл на улице Паньковской, однако никаких обращений по факту избиения в полицию не поступало.

После анализа записей с камер наблюдения предварительно установлено, что случившееся могло быть инсценировкой, предположительно с провокационной целью. Следователи продолжают устанавливать личности участников видео.

Белый дом опубликовал текст декларации о завершении войны в секторе Газа, подписанной накануне в Египте.

Документ, который представили как «исторический», не содержит конкретных пунктов по урегулированию конфликта. Его подписали лидеры США, Египта, Катара и Турции — при этом ни Израиль, ни представители палестинских структур к подписанию не привлекались.

В декларации говорится, что участники «приветствуют реализацию Мирного соглашения Трампа», которое якобы положило конец более чем двухлетнему противостоянию и «открыло новую главу, основанную на надежде, безопасности и процветании для всех народов региона».Подписанты подчеркнули, что готовы урегулировать возможные разногласия исключительно дипломатическими средствами.

Однако в документе не уточняется, кто возьмёт на себя управление сектором Газа, и не упоминается перспектива создания палестинского государства.