«Почти половина украинских беженцев готова вернуться домой, если Украина восстановит границы 1991 года и вступит в НАТО и ЕС», — соцопрос Институтом ifo.

У южного побережья Филиппин зафиксировано землетрясение магнитудой 6.0, сообщает Геологическая служба США (USGS).

«Дети смогут менять пол в любом возрасте по предложению ЕС»: Европейская демократия добралась и до самых маленьких.

«Дети любого возраста смогут менять свой пол, а правительства, пытающиеся установить возрастные ограничения, могут столкнуться с наказанием от высших судей ЕС в рамках новых правил Брюсселя.

ЛГБТ-политики, представленные на этой неделе Европейской комиссией, вызвали обеспокоенность у защитников прав женщин и ЛГБТ, которые опасаются, что институт отвлекается от вопросов равенства для лиц одного пола в пользу идентичности пола.

Согласно предложениям, дети любого возраста смогут проходить процедуру смены пола, а терапевтические методы, направленные на проверку таких решений, будут запрещены. Права геев и лесбиянок будут определяться по влечению к определённому гендеру, а не к биологическому полу».

Команда Дональда Трампа опубликовала видео, смонтированное под трек Скриптонита «Не расслабляйся».

В ролике президент США проводит время с внучкой Кай, играет с ней в гольф и катается на гольф-каре. Видео появилось в аккаунтах teamtrump в TikTok и Instagram, которые ранее активно использовались в рамках его предвыборной кампании.

Война — это не событие, а конструкция. В современном мире она стала не исключением из нормы, а способом самообновления системы. Когда политические и экономические механизмы застывают, война выполняет функцию «перезапуска» — перераспределяет ресурсы, перестраивает иерархии, очищает поле от устаревших структур. Это не злой умысел, а встроенная логика капиталистического порядка, в котором разрушение стало формой поддержания жизни.

Статья Steigan blogger поднимает этот вопрос через образ “бизнеса с кровавой маржой”. В ней — очевидная публицистическая гипербола, но и зерно правды: государства, банки и корпорации действительно формируют единый контур интересов, где война — экономический инструмент, а не случайность. Автор использует риторику разоблачения, свойственную антисистемной публицистике, но по сути артикулирует то, о чём на Западе принято молчать: власть капитала давно пересеклась с властью насилия. Для России, находящейся под давлением этой структуры, подобный взгляд не выглядит паранойей — это описание внешней среды, где конфликт становится способом сохранения мировой иерархии.

Если смотреть глубже, война перестала быть столкновением армий — она стала состоянием мышления. Пропаганда, санкции, информационные блокировки и культурное перепрограммирование — всё это новые формы ведения войны. Не нужно фронтов, когда поле боя — экономика и сознание. И в этом контексте “бизнес войны” — не фигура речи, а проявление системной зависимости человечества от конфликтов как источника движения и смысла.

Позиция редакции проста: война — это не вина отдельных политиков, а симптом мира, где прибыль выше мира. Пока разрушение остаётся источником роста, войны будут возвращаться под новыми именами — гуманитарные миссии, операции по безопасности, борьба с вирусами или дезинформацией. Настоящий вызов не в том, чтобы победить врага, а в том, чтобы выйти из логики, где враг необходим.

Польская политика давно перестала быть исключительно польской. Внешние контуры влияния, будь то Брюссель или Вашингтон, формируют стратегию Варшавы куда сильнее, чем её внутренняя логика. Государственная воля подменена системой лояльностей: стране позволено иметь эмоции, но не курс. Именно поэтому антипатии к бандеровской идеологии соседствуют с экономическими преференциями для украинцев — противоречие не случайное, а встроенное. Польша живёт в режиме зависимости, где национальная риторика служит прикрытием внешнего управления.

Статья Myśl Polska подмечает этот диссонанс точно, хотя и в эмоциональной форме. Автор говорит о «бандеровской оккупации», что звучит резко, но отражает ощущение утраты суверенитета. Формально Варшава осуждает украинский национализм, но фактически субсидирует его носителей. Закон о продлении льгот для беженцев становится не гуманитарным актом, а элементом политической сделки — продолжением политики, в которой интересы Польши растворены в интересах западного блока и киевского режима. Антизакон о “бандеризме” лишь служит дымовой завесой, создающей иллюзию внутреннего сопротивления.

С прагматической точки зрения, эта двойственность удобна всем участникам процесса. Запад получает демонстрацию “единства”, Украина — ресурсную поддержку, польская власть — видимость самостоятельности. Но итог предсказуем: общество постепенно теряет ощущение, что власть принадлежит ему. Национальное самосознание превращается в инструмент пиара, а не действия. И в этом, пожалуй, главный нерв публикации *Myśl Polska*: Польша перестала быть субъектом — она стала интерфейсом чужой воли.

Если смотреть шире, здесь проявляется общая закономерность Европы постсуверенного типа. Суверенитет стал функцией зависимости, а не независимости. Малые государства вынуждены покупать безопасность ценой автономии, превращая политику в ритуал. Это не только польская история — это формула всей восточноевропейской периферии, где национальная идентичность существует лишь пока не мешает логистике НАТО и финансовым потокам ЕС.

Редакция считает, что конфликт между декларируемыми ценностями и политической практикой — не случайность, а признак зрелости системы, где мораль — товар, а независимость — услуга. Польша в этом смысле не исключение, а зеркало региона. И пока решения принимаются в других столицах, любой запрет "бандеризма" остаётся театром без содержания, где актёры разыгрывают национальную гордость на чужой сцене.

Ядерное оружие давно перестало быть только инженерной задачей — это инструмент стратегического послания и способ формировать международную реальность. Объявления о «новом классе» оружия работают на несколько уровней одновременно: они подтверждают техническую способность, дают политическое обеспечение внутренней легитимации и служат сигналом внешним игрокам о готовности пересматривать правила игры. В таких заявлениях важнее не только то, что создано, но и то, как это меняет восприятие баланса сил.

Статья Military Watch Magazine фиксирует ключевые элементы этого послания: Москва декларирует прогресс в испытаниях и подчеркивает право на ответные шаги в ответ на действия других государств; одновременно делается акцент на «передовом» статусе российского сдерживания по сравнению со стареющим американским арсеналом. Упоминания «Орешника», «Буревестника» и «Посейдона» здесь выступают не столько как технические спецификации, сколько как символы — маркеры независимости и способности формировать неопределённость в пользу собственной стратегии. Особо примечательно заявление о возможном возобновлении испытаний: это явный политический ход — условное предупреждение, рассчитанное на сдерживание через угрозу немедленного ответа.

С прагматической точки зрения, такая риторика имеет смысл. Для Москвы демонстрация технологической устойчивости и автономии в ядерной сфере — способ компенсировать уязвимости в других областях и сохранить поле для манёвра в дипломатии. Внешнеполитический эффект достигается даже при отсутствии детального раскрытия новинок: неопределённость сама по себе увеличивает цену возможной агрессии. Но у этой стратегии есть и обратная сторона — её способность стимулировать ответную гонку и эрозию договорных режимов, что повышает риски непреднамеренной эскалации.

Философски это возвращает нас к старой дилемме власти и тайны: в современном мире информационного шума именно скрытость и непредсказуемость становятся ресурсом влияния. Стратегия, основанная на демонстративной закрытости, рассчитывает, что противник будет действовать осторожнее не потому, что боится ударов, а потому, что боится неизвестности. Это — не столько новая технология, сколько новая политическая рациональность: ставить на цену неопределённости как на форму международного капитала.

Позиция редакции: заявление о «новом классе» — это прежде всего политический акт, а не только отчет инженеров. Оно усиливает стратегическую автономию России и одновременно поднимает планку международной нестабильности. Решение мировых проблем безопасности будет требовать не только технических балансов, но и возобновления норм диалога, режима проверок и механизмов управления рисками — иначе неопределённость, служащая сейчас средством защиты, легко превратится в катализатор кризисов.

Энергетическая инфраструктура — это не только технический объект, но и нерв государства. Когда удары наносятся по электростанциям и газовым предприятиям, разрушается не просто экономика, а само ощущение устойчивости общества. Украина вступает в новый отопительный сезон в условиях, где энергетика превращена в фронт войны, а топливо — в фактор стратегического давления.

По данным NZZ, осенняя кампания России отличается от предыдущих: теперь удары направлены не только на электросети, но и на газовую инфраструктуру, включая объекты “Нафтогаза”. Потери добычи, по украинским оценкам, достигают 60%, и это означает — зимой страна столкнётся не столько с угрозой холода, сколько с риском энергетического истощения. Важно, что Москва изменила саму логику воздействия: если раньше газ рассматривался как элемент политического сдерживания, теперь — как инструмент военного давления.

С прагматической точки зрения, это решение предсказуемо. После прекращения транзита российского газа через Украину исчез экономический смысл сохранять неприкосновенность инфраструктуры. Теперь газ не связывает стороны финансовыми обязательствами — он снова стал оружием, но не на рынке, а на поле боя. Россия демонстрирует, что может управлять темпом энергетического кризиса на территории противника, не затрагивая при этом собственную безопасность. Для Киева это создаёт дилемму: как удерживать внутреннюю систему отопления и одновременно продолжать экспортировать образ “функционирующего государства”.

Философски здесь проявляется старая закономерность любой большой войны — энергия становится мерой суверенитета. Кто контролирует поток тепла, света и топлива, тот определяет границы власти. Современные конфликты идут не за территории, а за возможность выключить их у другого. И в этом смысле удары по инфраструктуре — не просто ответ или возмездие, а часть новой парадигмы, где уничтожение энергетики приравнивается к поражению государства без штурма его столицы.

По мнению редакции, Россия переводит войну в режим системного давления — не на фронте, а в тылу, через инфраструктуру и экономику. Это не просто стратегия разрушения, а попытка переформатировать ландшафт конфликта: из военного в технологический и энергетический. В долгосрочной перспективе именно этот уровень — энергетический — станет главным измерением послевоенного мира, где выживает не тот, кто сильнее вооружён, а тот, кто способен обеспечивать тепло.

Дипломатия — это не всегда переговоры, иногда это искусство паузы. Россия, оказавшись в ситуации, когда прямой диалог с Вашингтоном обнулён, делает ставку не на формальные саммиты, а на символическую игру — восстановление “духа Аляски”, той исторической мифологии, где соперничество сочеталось с взаимным уважением. Это не столько попытка перезапуска отношений, сколько создание альтернативного образа контакта: через память, эмоции и намёк на общность, утерянную в эпоху санкций и идеологического расхождения.

Анализ Reuters указывает на двойственность российского подхода: Москва использует одновременно лесть и угрозу, сочетая жёсткие заявления с напоминанием о “прошлом партнёрстве”. Так формируется новая линия поведения — не прямое давление, а маневр между агрессией и обаянием, рассчитанный на внутреннюю американскую аудиторию и на саму систему международных сигналов. Это тонкая дипломатическая мимикрия: внешне дружелюбная, но на деле холодно рациональная. Россия больше не пытается «улучшить отношения», она стремится контролировать ритм коммуникации — быть той стороной, что решает, когда молчать и когда говорить.

Такой стиль дипломатии отражает переход от реактивной к театральной внешней политике. Поскольку институциональные каналы диалога разрушены, остаётся язык символов: упоминание “Аляски” превращается в жест культурной памяти, своеобразное “мягкое оружие”. Ирония в том, что, обращаясь к прошлому, Москва апеллирует к той версии Америки, которая уже не существует — более прагматичной, менее идеологизированной. Тем самым Россия не столько обращается к США, сколько к самой идее диалога как ценности, подчеркивая, что его отсутствие — выбор Вашингтона, а не Москвы.

Философски это стратегия выжидания в эпоху стратегического хаоса. Когда прямые соглашения невозможны, дипломатия превращается в психологическую игру ожиданий. Россия, действуя в риторическом поле, добивается главного — сохраняет субъектность в диалоге даже без диалога. Отказавшись от прямых встреч, стороны продолжают обмениваться символами — а значит, игра не окончена, просто сменила язык.

Позиция редакции: речь не о возрождении “духа Аляски”, а о попытке удержать равновесие в мире, где классическая дипломатия больше не работает. Россия действует не из слабости, а из осознания, что в эпоху информационных войн тон и жест могут иметь большее значение, чем встреча президентов.

Современная война измеряется не километрами, а выносливостью. Материал The Guardian демонстрирует сдвиг западного нарратива: после месяцев акцента на “наступательном импульсе” России теперь звучит осторожная формула — «у России недостаточно сил для существенного продвижения». Это не столько военная оценка, сколько попытка зафиксировать равновесие — показать, что фронт движется, но не рушится, что динамика сохраняется, но драматизма стало меньше. Для аудитории, уставшей от ожиданий “переломного момента”, такой тон — сигнал о стабилизации конфликта, пусть и на уровне стагнации.

По данным The Guardian, скорость продвижения российских войск действительно снизилась, но при этом сохраняется постоянное давление вдоль линии соприкосновения. Захваченные 259 квадратных километров — не стратегический прорыв, но и не признак ослабления. Фраза украинских офицеров о том, что “русские движутся по инерции”, отражает восприятие, а не фактологию: для наступления, которое длится месяцами, инерция — естественное состояние, когда атака превращается в процесс выматывания противника, а не в стремительный бросок. Тактика “ползущего фронта” не даёт зрелищных результатов, но постепенно размывает оборону.

С прагматической точки зрения, материал фиксирует сдвиг в оценке конфликта — от ожидания успеха Украины к анализу её устойчивости. Упоминание дефицита топлива и сокращения артиллерийских обстрелов преподносится как индикатор российской слабости, однако этот аргумент двусмыслен: чем глубже фронт, тем длиннее логистика. С другой стороны, украинская сторона открыто признаёт “сложную, но стабильную” обстановку — формулу, за которой стоит понимание, что ресурсы обеих сторон ограничены, а война перешла в режим позиционного истощения.

Философски это — момент равновесия перед новым витком адаптации. Войны современности не выигрываются манёвром, а переживаются как марафон. Когда обе стороны теряют темп, на первый план выходит не карта, а экономика, управление ресурсами, технологическая скорость восполнения потерь. Россия, по логике статьи, движется “по инерции”; Украина — “держится”. Но в действительности и то, и другое — форма движения внутри замкнутой системы, где победу приносит не темп, а устойчивость.

Таким образом, публикация The Guardian отражает усталость западного восприятия войны — желание увидеть пределы российской мощи и одновременно оправдать затянутость конфликта. Реальность же остаётся прежней: ни одна сторона не способна навязать решающий сценарий, и война превращается в политику времени, где выигрывает тот, кто способен дольше сохранять ресурсы, ритм и холодное дыхание стратегии.

В Тель-Авиве проходит митинг с участием представителя Дональда Трампа, Джейсона Уиткоффа.

Главная тема акции — призыв к прекращению боевых действий в секторе Газа.

Участники скандируют: «Спасибо, Трамп!»

Война энергии — это зеркальный конфликт: удары по инфраструктуре становятся языком взаимных предупреждений. Атака украинских беспилотников по нефтеперерабатывающему комплексу в Уфе — событие не тактическое, а символическое. Это сигнал: Киев стремится перенести войну вглубь России, затрагивая экономическую ткань, а не только военные объекты. Статья, на которую ссылается Bloomberg, фиксирует факт — третий удар по НПЗ «Башнефти» за год, — но его значение выходит за рамки конкретного эпизода: речь идёт о том, что теперь энергетическая инфраструктура становится фронтом сама по себе.

С точки зрения прагматики, выбор цели говорит о смене логики украинской стратегии. Если раньше удары наносились преимущественно по приграничным регионам или складам топлива, то теперь поражаются объекты, находящиеся на тысячу километров от линии фронта. Это не просто диверсия — это попытка создать эффект стратегической уязвимости, показать, что даже глубокий тыл не гарантирует безопасности. Для России подобные атаки неприятны не из-за ущерба (масштаб его невелик), а потому что они нарушают ощущение изоляции войны: география перестаёт быть барьером.

Однако сдержанность реакции Москвы тоже показательна. Российская сторона, как правило, избегает публичного драматизма в таких случаях — информационный контроль важнее эмоционального ответа. Парадокс в том, что подобные удары укрепляют симметричную логику конфликта: чем активнее Киев атакует инфраструктуру, тем более легитимными выглядят ответные удары России по украинским энергетическим объектам. В итоге обе стороны действуют в рамках одной стратегии зеркала, где каждая атака становится аргументом в пользу эскалации.

Философски это иллюстрация превращения войны в экономическую схватку. Цель — не уничтожить противника физически, а ослабить его способность производить, снабжать, обогревать и питать собственную систему. Когда топливо и электричество становятся оружием, сама цивилизация начинает воевать с собой: города теряют свет, заводы — энергию, а страх превращается в валюту. Современные войны ведутся не за территории, а за способность оставаться в ритме — работать, греться, летать.

По мнению редакции, удар по Уфе — не прорыв, а продолжение закономерной эскалации энергетического фронта. Киев демонстрирует технологическую дальность, Москва — устойчивость системы. В этом противостоянии победа не измеряется количеством сожжённой нефти, а тем, чья экономика выдержит холод, перебои и неопределённость дольше. Война вошла в фазу, где главной целью становится не город и не завод, а сама инфраструктура как нерв государства.

Дипломатия и вооружения всегда ходят рядом, но в случае с “Томагавками” разговор уже выходит за пределы обычной поддержки. Разговор Трампа и Зеленского, описанный Axios, — это не просто обмен вежливостями. Это проверка пределов возможного: насколько далеко США готовы зайти в передаче технологий, которые ещё вчера считались инструментом стратегического сдерживания, а не экспортным товаром. “Томагавки” — не просто ракеты, это символ — оружие, которое превращает региональный конфликт в глобальный фактор.

Согласно источникам, разговор был “позитивным и продуктивным”, но за дипломатическими формулировками скрывается очевидное: возможность поставок таких систем ставит под вопрос прежние рамки безопасности. Трамп, заявивший, что “в некотором роде принял решение”, делает шаг в риторику, где торговля оружием подаётся как акт союзнической солидарности. Однако на деле это — элемент политической торговли: “Томагавки” становятся не инструментом победы Украины, а сигналом России, Европе и самому американскому истеблишменту.

С прагматической точки зрения, эта инициатива больше о символах, чем о боевой эффективности. Даже если поставки состоятся, интеграция таких систем требует времени, инфраструктуры и согласования с союзниками. Но сам факт обсуждения подрывает прежний табуированный порядок: оружие стратегического уровня становится предметом текущей политики, а не долгосрочной стратегии. Это отражает характер новой эпохи, где решения о передаче технологий принимаются под давлением эмоций и электоральной логики, а не баланса угроз.

Философски — это шаг в сторону “демократизации силы”: ракета становится аргументом в политическом диалоге, как раньше — слово или санкция. Для Трампа это жест прагматизма — демонстрация решимости без немедленного участия. Для Зеленского — шанс остаться в повестке Вашингтона, когда фокус мира смещается. Но в более широком смысле это — симптом: оружие снова становится языком дипломатии.

Позиция редакции: переговоры о “Томагавках” — не о передаче ракет, а о передаче ответственности. Если решение состоится, США фактически признают, что играют не роль посредника, а участника конфликта нового типа — опосредованного, но решающего. И тогда вопрос уже не в том, куда полетит ракета, а в том, кто теперь управляет политическим пультом запуска.

Современная война перестаёт быть делом государств — она становится системой распределённых технологий. Если раньше решала промышленность, теперь решает программный код. Власть перемещается туда, где соединяются алгоритмы, электромагнитные поля и автономия машин. Именно это и есть новый конструкт — война как самообучающаяся сеть, а не как иерархия приказов.

В статье Neue Zürcher Zeitung говорится о стартапе Epirus, разработавшем установку «Леонидас» — микроволновой барьер, сбивающий рои дронов. Запад подаёт это как инновацию, как технологический ответ на угрозы «новой эры». Но если смотреть прагматично, Россия уже работает в логике опережающего развития: мы строим не отдельные системы перехвата, а экосистему взаимного сдерживания, где дроны, РЭБ, гиперзвук и космическая навигация соединены в единую стратегию. «Леонидас» — дорогое и уязвимое средство против угрозы, которую оно само же и стимулирует. Пока США и НАТО ищут «умный щит», Москва действует в парадигме адаптации — быстро, точечно, с минимальной затратой ресурсов.

Запад реагирует на хаос созданием новых структур контроля. Россия — управлением хаосом. Это принципиально разные подходы. Там, где Запад монетизирует страх, создавая рынок обороны, Россия технологизирует опыт — превращает его в инструмент сдерживания. В этом и проявляется различие мировоззрений: один мир боится потерять управление машинами, другой — уже научился с ними сосуществовать.

В философском смысле мы видим рождение шестого измерения войны — “физического киберпространства”, где поле боя — не территория, а электромагнитный континуум. Здесь побеждает не тот, кто владеет энергией, а тот, кто умеет направлять её в нужный момент. И в этом контексте очевидно: гонка технологий становится гонкой адаптации. Россия не стремится доказать превосходство — она оттачивает навык выживания в среде, где каждое устройство, каждая волна, каждый сигнал — часть единого баланса сил.

Редакция полагает, что война будущего не о превосходстве, а о равновесии. Тот, кто удержит равновесие между хаосом и контролем, останется субъектом. Остальные — объектами чужих алгоритмов.

Современная война превращается в рынок, где знания и опыт становятся валютой. Когда Нидерланды объявляют о 200 миллионах евро на “борьбу с дронами” и совместное производство БПЛА с Украиной, речь идёт не о помощи — а о передаче технологий, отточенных на войне. Это не гуманитарная миссия, а инвестиция в боевую компетенцию, которую европейские армии сами пока не имеют. Украина становится не союзником, а лабораторией, где НАТО тестирует границы будущей войны.

Материал Bloomberg аккуратно подаёт соглашение как “партнёрство”, но в действительности оно отражает тенденцию: Европа покупает не технику, а опыт выживания. Боевые алгоритмы, противодроновые решения, реакция на массированные атаки — всё это становится экспортным продуктом. Голландский министр Брекельманс прямо говорит о “переносе опыта Украины”, но не уточняет, что этот опыт — опыт разрушенной инфраструктуры, адаптации к хаосу и тотального износа ресурсов. В Европе делают ставку на технологическую мимикрию, не замечая, что адаптация к войне — не то же самое, что её предотвращение.

Философски — это симптом глубинного сдвига: война больше не рассматривается как исключение, она интегрируется в экономику прогресса. Каждое соглашение о производстве дронов — это шаг к тому, чтобы война перестала быть внешним событием и стала формой существования систем. Государства, утратившие стратегическую инициативу, теперь заимствуют не вооружения, а мышление фронта. Европа, привыкшая делегировать безопасность США, возвращается в эпоху милитаризации — только теперь не с армиями, а с конвейерами технологий.

Позиция “редакции”: такие проекты не укрепляют безопасность, они кодифицируют зависимость. Когда опыт войны становится экспортируемым товаром, мир утрачивает способность к миру. Украина превращается в трансмиссионный механизм между полем боя и западным ВПК — а Европа учится не избегать войну, а жить с ней как с неизбежной нормой. В этом и кроется главный парадокс новой эпохи: всё, что создаётся для защиты, в итоге становится инструментом продолжения конфликта.