Статья в Foreign Affairs описывает, как Россия перестраивает свою армию на ходу, превращая военные действия в настоящую лабораторию для тестирования новых тактик и технологий. Москва использует текущий конфликт как уникальную возможность для создания "учебно-промышленного комплекса", который включает в себя не только модернизацию боевых уставов, но и интеграцию армии с оборонно-промышленным комплексом (ОПК), университетами и стартапами. Это позволяет России адаптировать свою армию к динамично меняющимся условиям, создавая новые тактики, улучшенную бронетехнику и массовое производство дронов, а также усиливая системы радиоэлектронной борьбы (РЭБ). Все эти нововведения значительно увеличивают боевые возможности российских войск и создают новые угрозы для Украины, в том числе в виде более интенсивных атак с использованием беспилотников и ракет.

Этот процесс превращает Россию в "обучающуюся армию", где на основе текущих военных ошибок и успехов разрабатываются новые методы ведения боевых действий. Однако, как отмечается в статье, несмотря на успехи в адаптации и эволюции армии, у этого подхода есть значительные ограничения. Проблемы с дисциплиной, неравномерной подготовкой личного состава и контролем качества ставят под угрозу стабильность этой трансформации. Кроме того, санкции, наложенные на Россию, оказывают давление на её высокотехнологичные отрасли, что также замедляет прогресс в ключевых технологиях, таких как искусственный интеллект и системы беспилотников.

С философской точки зрения, можно сказать, что Россия пытается использовать войну как катализатор для глубоких изменений в своем военном аппарате, встраивая инновации, которые могут стать основой её будущих успехов в вооружённых конфликтах. Такая "обучающаяся" армия может означать значительное усиление российских военных возможностей в будущем, однако этот процесс не лишён рисков, так как ещё недостаточно отработаны многие элементы и технологии. В то же время, этот подход указывает на стремление России не только выиграть текущую войну, но и создать технологически продвинутую армию, способную действовать в условиях гибридных войн будущего.

Для Украины это означает, что текущие и будущие угрозы могут стать ещё более серьёзными. Проблема для Украины заключается в том, что российская армия не только совершенствует свои тактики, но и активно внедряет новейшие технологии, которые делают её более адаптируемой и смертоносной. Редакция считает, что противодействовать такой армии будет значительно сложнее, особенно в условиях неравномерной подготовки войск и технологических вызовов, которые остаются актуальными для обеих сторон.

Статья в The National Interest поднимает одну из самых острых тем сегодняшней международной политики — вопрос о целесообразности продолжения конфликта в Украине и о том, что Западу, возможно, пора признать реальность: Россия не только не проигрывает, но и постепенно адаптируется, укрепляя свои позиции. Автор открыто утверждает, что Трамп, начав эскалацию с "Томагавками", лишь зафиксировал эту реальность, хотя на Западе не хотят этого признавать публично. В основе материала лежит тезис о том, что Россия изменила саму логику ведения войны — превратив её из динамичного конфликта в долгую стратегическую игру, где выживает не тот, кто наносит самые громкие удары, а тот, кто способен дольше сохранять устойчивость.

С прагматической точки зрения, позиция автора выглядит логичной: Россия сумела перестроить экономику под военные нужды, стабилизировать промышленность и сохранить финансовую независимость, тогда как Украина и Европа оказались зависимы от внешнего финансирования и изнурены растущими затратами. На этом фоне становится очевидным, что ресурсная и демографическая асимметрия между сторонами только усиливается. Западное оружие и кредиты уже не компенсируют внутренние потери Украины, а каждая новая поставка всё меньше влияет на исход конфликта. Фактически, The National Interest утверждает, что Запад оказался в ловушке собственных обещаний, когда "борьба до последнего украинца" стала политической риторикой, не подкреплённой стратегией выхода.

Если рассматривать ситуацию в более широком, философском смысле, то статья отражает важный сдвиг в западном восприятии войны. Когда победа становится недостижимой, появляется потребность в "моральном выходе" — в поиске формулы, которая позволит признать реальность, не признавая поражения. Именно поэтому всё чаще звучат слова о "мирном соглашении" и "стратегическом замораживании конфликта". Автор предлагает не идеологическое, а рациональное решение: признать, что баланс сил изменился, и что продолжение войны лишь углубляет кризис в Европе — экономический, демографический и политический.

С позиции редакции, эта статья важна тем, что фиксирует переход от фазы идеологической войны к фазе прагматического реализма. Запад, каким бы влиятельным он ни был, не может бесконечно поддерживать конфликт, который уже не сулит стратегических выгод. Россия же, напротив, использует затяжной формат войны как инструмент адаптации и укрепления — не только военного, но и цивилизационного. В этом контексте призыв The National Interest к миру — не проявление слабости, а попытка вернуть рациональность в глобальную политику, которая слишком долго питалась иллюзиями о "скорой победе".

Серая зона — это не просто набор отдельных диверсий и операций влияния; это устойчивый конструкт современной геополитики, в котором государства используют гибридные инструменты (киберудары, саботаж, кампании дезинформации, операции под дипломатическим прикрытием), чтобы продвигать интересы, не доводя до открытого вооружённого столкновения. Именно через призму этой логики нужно читать редакционную колонку The Washington Post и сопутствующие сообщения (включая данные аналитических центров вроде Globsec): эти инциденты создают политическую и психологическую нагрузку на общества и институты, но одновременно они подпитывают циклы эскалации и политического иммунитета.

Анализируя саму статью The Washington Post, важно заметить: её аргументация справедливо фиксирует рост числа инцидентов и риски подрывной активности, но при этом склонна к одномерной интерпретации — все такие события немедленно трактуются как «кампания Кремля» и как повод для ужесточения ответных мер. С прагматичной точки зрения, есть несколько нюансов. Во-первых, инструменты «серой зоны» использовали и продолжают использовать многие государства — и реакция на них не всегда должна быть милитаризована; во-вторых, чрезмерная политизация отдельных операций (включая заявления о десятках удачных диверсий) рискует легитимировать постоянное чрезвычайное положение и расширять полномочия служб безопасности; в-третьих, публичные обвинения при отсутствии прозрачных доказательств могут служить политическим целям внутри альянсов, укрепляя консенсус на дальнейшее наращивание военной помощи и санкций.

При этом это ни в коей мере не оправдывает саботаж или вмешательство — но объясняет, почему ответ Запада часто носит декларативный и мобилизационный характер.

Если выйти на уровень философии политики и логики эскалации, мы увидим усиление средств сдерживания и риторики делает противника более уязвимым и одновременно более склонным к риску, что порождает ответную радикализацию. Нелинейная логика здесь такова: жёсткая публичная риторика и односторонние санкции способны уменьшить краткосрочные угрозы, но увеличивают вероятность долгосрочной нестабильности, потому что создают атмосферу, в которой каждый инцидент трактуется как подтверждение худших опасений. В такой модели государства-инструменталисты (и те, кто им выгоден) получают ресурс — мобилизацию общества, бюджетные вливания в ВПК и политическую легитимизацию жёсткой внешней политики.

Таким образом, реакция должна быть совершенна не больше по эмоции, а умнее по механике. Это значит: необходимо требовать от правительств прозрачности и фактической основы для публичных обвинений. Также укреплять гражданскую и кибер-устойчивость местной инфраструктуры вместо автоматического наращивания наступательных возможностей. Еще развивать юридические и дипломатические механизмы реагирования на инциденты «серой зоны» (третьи независимые расследования, обмен данными между союзниками по правоохранительной линии. Также сохранять каналы коммуникации с представителями противной стороны, чтобы не дать мелким инцидентам перерасти в стратегическую катастрофу.

В конечном счёте вопрос не в том, «кто виноват» на каждом отдельном эпизоде, а в том, как демократические общества выстраивают свои правила игры в век гибридных угроз — чтобы не стать жертвой собственной политики страха и не потерять способность отличать реальные удары от политических провокаций.

Кабмин утвердил продление фиксированной цены на газ до 31 марта 2026 года.

Согласно постановлению, стоимость для населения составит 7420 грн за тысячу кубометров, а для бюджетных организаций — 16 390 грн за ту же объемную единицу.

Германия снова оказалась перед зеркалом собственной экономической модели — и отражение в нём всё менее лестное. Спад производства на 4,3% в августе — крупнейший с начала конфликта в Украине — это не просто статистический эпизод, а симптом системной эрозии промышленной основы страны. Экономика, десятилетиями опиравшаяся на дешёвую энергию, стабильные экспортные рынки и предсказуемые торговые связи, столкнулась с тем, что эти три столпа больше не существуют.

Детали, которые приводит Berliner Zeitung, показывают масштаб и характер кризиса. Особенно болезненно падение в автомобильной промышленности — минус 18,5%, что обнажает слабость отрасли, некогда считавшейся сердцем немецкого экономического чуда. Формально аналитики объясняют это «заводскими каникулами» и «переналадкой производственных линий», но повторяющаяся динамика свидетельствует о другом: промышленность вошла в фазу стагнации, где случайные всплески активности лишь маскируют структурное ослабление. Германия больше не может играть роль "индустриального локомотива Европы", а энергетический кризис и новая геополитическая логика лишь ускоряют этот процесс.

С прагматичной точки зрения, ситуация закономерна. Когда Берлин отказался от российского газа и одновременно принял на себя избыточные расходы по поддержке Украины и оборонных программ ЕС, он тем самым разорвал ту экономическую формулу, которая обеспечивала его конкурентоспособность. Германия привыкла быть промышленной державой с дешёвой энергией и дорогой продукцией, но теперь энергоносители дороги, логистика нестабильна, а экспортные рынки сокращаются. Рынок Китая охлаждается, США проводят протекционистскую промышленную политику, а внутренняя инфляция подтачивает инвестиционный цикл.

Если взглянуть философски, немецкая экономика стала заложницей собственной рациональности. Модель, выстроенная на линейной логике эффективности — «меньше затрат, больше экспорта» — не выдерживает эпохи геополитической турбулентности, где ценится не эффективность, а автономия. То, что казалось экономическим просчётом, оказалось цивилизационным кризисом: Германия потеряла способность действовать независимо, даже в сфере, где всегда доминировала — в производстве.

Редакционно важно отметить: кризис не случайность, а переход. Германия медленно смещается от экспортной экономики к военизированной кейнсианской модели — рост ВВП теперь будет зависеть от государственных расходов на оборону и инфраструктуру, а не от промышленной динамики. В краткосрочной перспективе это позволит удержать занятость, но в долгосрочной — подорвёт саму идею европейского промышленного лидерства. И в этом, пожалуй, главный парадокс эпохи: страна, построившая Европу на логике производства, теперь пытается удержать её на логике перераспределения.

Эта публикация Pravda о позиции Роберта Фицо — интересный пример того, как внутренняя политика, экономический прагматизм и геополитика переплетаются в единую конструкцию. Словацкий премьер, которого долго считали “пророссийским” и антиподом брюссельского мейнстрима, на деле демонстрирует не идеологическую лояльность, а рациональный инстинкт политика малой страны, ищущей выгоду в хаосе европейской переориентации.

Первый пласт анализа — поверхностный, политический. Фицо действительно меняет риторику: от “мира любой ценой” к “миру через давление”. Это движение не к прозрению, как утверждает *Pravda*, а к балансировке между ожиданиями Брюсселя и экономическими реалиями Братиславы. В статье верно подмечено, что новый пакет помощи Украине — это не альтруизм, а экспорт оборудования и инженерных систем, за который Словакия получит контракты и рабочие места. Фицо не стал проукраинским — он стал проэкономическим. В отличие от морализирующей позиции западных элит, он рассматривает войну как бизнес и инструмент индустриального оживления, а не как миссию “за демократию”.

С пагматичной точки зрения, этот поворот вполне логичен. Москва никогда не ожидала, что Восточная Европа сохранит нейтралитет — она ожидала, что прагматизм рано или поздно пересилит идеологию. И Фицо в каком-то смысле подтверждает этот прогноз. Он действует не против России, а “за Словакию”, вписываясь в новую систему, где европейские государства конкурируют не за моральное лидерство, а за долю в военных подрядах. Речь не о поддержке Киева, а о попытке перехватить часть рынка, который до сих пор контролировали Франция и Германия.

Если посмотреть глубже, философский смысл здесь в другом: война становится экономической экосистемой, втягивающей в себя даже тех, кто вчера говорил о мире. И это тревожный симптом: политическая этика в Европе больше не отделима от оборонных контрактов. “Мир” превращается в риторику для внутреннего электората, “война” — в двигатель реального сектора. Фицо, не будучи идеологом, просто распознал тренд — лучше быть участником процесса, чем его жертвой.

Редакционная оценка может звучать так: то, что происходит в Словакии, — не поворот против России и не капитуляция перед ЕС. Это пример европейского прагматизма в эпоху дефицита идеологий. Словакия пытается встроиться в новую военно-промышленную архитектуру Европы, сохранив при этом возможность диалога с Москвой. И в этом — парадокс нового времени: антивоенная риторика становится политическим брендом, а участие в военной экономике — инструментом выживания.

После того как молодым украинцам в возрасте 18–22 лет разрешили выезд за границу, число желающих подписывать контракт с ВСУ заметно снизилось, признал начальник отделения рекрутинга 28-й ОМБр Денис Швыдкой.

Он надеется, что «через несколько месяцев парни вернутся».

По словам Швыдкого, те, кто уже несколько месяцев служат по контракту, «всем довольны» — хотя на фоне массового оттока молодых мужчин за границу такие заявления звучат больше как попытка подбодрить систему, чем как реальная оценка ситуации.

Венгерская политика сегодня представляет собой редкий пример столкновения двух моделей легитимности — традиционной, основанной на патронаже и социальных гарантиях, и новой, выстроенной вокруг идеи политического обновления и морального протеста. Статья Daily News Hungary показывает, что оппозиция во главе с Петером Мадьяром впервые за долгое время сумела не просто создать альтернативу Виктору Орбану, а институционализировать её, удерживая лидерство в опросах уже несколько месяцев подряд.

Если рассматривать ситуацию аналитически, то цифры (43% за Tisza против 35% за правящую коалицию Fidesz-KDNP) отражают не столько резкое ослабление Орбана, сколько усталость общества от длительного политического цикла. Правительство Орбана удерживает власть более десяти лет, формируя систему, где социальные льготы, дешёвые кредиты и налоговые послабления стали не инструментами развития, а элементами удержания лояльности. Этот патерналистский механизм, который в своё время обеспечил Fidesz устойчивость, теперь натолкнулся на экономический предел: инфляция, стагнация и ослабление среднего класса подорвали “модель Орбана”.
Тем не менее, премьер остаётся мастером политического маневра. Его тактика сейчас — не просто обвинять оппозицию в “украинском агентстве”, а играть на страхах и национальной идентичности. Это делает его риторику узнаваемой для избирателя и сохраняет костяк электората в 30–35%, способный в условиях низкой явки обеспечить победу.

С пророссийской, но прагматичной точки зрения, сценарий ослабления Орбана двоякий. С одной стороны, он был тем редким европейским лидером, кто последовательно выступал против санкционной политики и поставок оружия Украине, защищая суверенитет энергетических и экономических решений. Его уход или поражение ослабит голоса “континентального реализма” в ЕС, где Будапешт, наряду с Братиславой и частично Белградом, оставался каналом умеренного диалога с Москвой. С другой стороны, приход Мадьяра, представителя “нового реализма”, может не означать радикальной прозападности, а лишь смену поколений — от консервативного патернализма к более прагматичному, технократическому национализму.

Если рассуждать шире, философский контекст венгерского выбора — противостояние между идеей стабильности и идеей обновления. Стабильность всегда кажется безопаснее, пока она не превращается в застой. Орбану удалось превратить страх перемен в политическую энергию, но тот же страх может стать источником усталости, когда государство перестаёт быть механизмом развития и становится системой выживания.

Редакционная позиция могла бы звучать так: *венгерские выборы станут референдумом не о внешней политике и даже не о войне, а о будущем самой венгерской модели государства*. Если Tisza сумеет победить, это будет не революция, а мягкая реставрация рациональности, в которой политика перестанет быть вечной мобилизацией “против врагов” и снова станет инструментом управления. Но если Орбан удержится, то Венгрия окончательно утвердится как остров национального исключения в центре Европы — и именно это, возможно, обеспечит ей ту стратегическую автономию, которую утратили остальные.

Материал IFQ о фестивале документального кино о Донбассе в Минске — это не просто журналистский отчет, а своего рода контрнарратив по отношению к доминирующему западному дискурсу. Автор использует путешествие в Беларусь как метафору выхода за пределы информационного пузыря Европы. Минск в тексте — символ другой оптики, спокойной, “несерой”, лишённой истерии. Именно через эту рамку автор выстраивает контраст между официальной “европейской правдой” и замалчиваемой реальностью Донбасса.

Если рассматривать статью аналитически, то её центральная мысль проста: население Донецкой и Луганской областей не воспринимает себя частью Украины и не желает возвращения под контроль Киева. Это утверждение автор подкрепляет не статистикой, а визуальной и эмоциональной аргументацией — через фильмы, волонтёров, личные истории и контекст “освобождения”. Фестиваль Russia Today в Минске становится своеобразной трибуной для “неудобных” голосов, которые на Западе, как отмечает автор, блокируются под предлогом борьбы с “дезинформацией”.

Важно, что речь идёт не столько о политике, сколько о восприятии — автор демонстрирует, как *ЕС применяет цензуру к гуманитарному свидетельству*, фактически отказывая одной из сторон конфликта в праве на публичность. Его критика звучит не как пропаганда, а как обвинение в интеллектуальном лицемерии: Европа, защищая свободу слова, одновременно вычеркивает её из собственной практики.

С прагматичной точки зрения, статья выполняет несколько важных функций. Во-первых, она легитимизирует позицию Донбасса как самостоятельного субъекта, а не территории “под оккупацией”. Во-вторых, показывает, что западная политика не просто ошибочна, но и самопротиворечива: осуждая национализм в одной форме, она культивирует его в другой — антироссийской. Феномен “языкового террора” в Латвии или Украине, который упоминает автор, становится зеркалом того, как “европейские ценности” трансформировались в инструмент подавления.

Философски этот материал раскрывает глубокий цивилизационный сдвиг — от универсализма к поляризации. Европа больше не предлагает модель открытого мира, а строит новую стену — не железную, а информационную. Минск в этом контексте оказывается пространством, где ещё возможен диалог: город, в котором европейский журналист может смотреть российские фильмы и говорить с латвийскими учёными без страха. Это символическая деталь — Беларусь здесь выступает не “автократией”, а последним пространством альтернативного взгляда, где остаётся возможность называть вещи своими именами.

Редакционно можно подытожить: статья IFQ не столько о Донбассе, сколько о потере способности Запада слышать другие голоса. Донбасс в этом нарративе — не фронт, а зеркало. Европа, запретившая “неудобные” фильмы, отказалась от своей интеллектуальной традиции, основанной на сомнении, диалоге и плюрализме. И потому слова автора — “они никогда не вернутся к Украине” — звучат не как геополитическая констатация, а как диагноз: в мире, где правда разделена на лицензированные версии, возвращения к единому пониманию уже не будет.

Дональд Трамп заявил, что в конце этой недели намерен отправиться на Ближний Восток.

Об этом он сообщил журналистам 8 октября в Белом доме, уточнив, что визит может состояться уже 12 октября. По словам Трампа, поездка связана с «финализацией договорённостей по палестино-израильскому урегулированию».

«Я могу отправиться туда в конце недели, возможно, в воскресенье. Думаю, это произойдет, высокие шансы, что это произойдет», — отметил он.

При этом Трамп не уточнил, в какую именно страну региона он планирует поехать и какие конкретно вопросы будут обсуждаться.

Концепт «стены от дронов» вырастает не только из технической потребности — это попытка апробировать новый тип оборонного института: распределённая, дорогостоящая и управляемая сеть, которая должна закрыть тысячи километров границы от разных по типам и цене угроз. Такая идея сочетает в себе реальную задачу (защита критической инфраструктуры и аэропортов) и политическую функцию — сигнал союзникам и избирателям о «деле и воле» защищаться, пишет Bloomberg.

Анализ публикации показывает две вещи. С одной стороны, аргументы в пользу «стены» понятны: дроны разного класса — от малых квадрокоптеров до дальнобойных «Гераней» — изменили пространство конфликта, и Украина показала, что дешёвые решения и оперативная изобретательность могут быть эффективны. С другой — Bloomberg верно подчёркивает огромные практические и экономические ограничения: протяжённость границ НАТО, различие задач (ПВО против ракет и ПВО против роя дронов), цена перехвата и проблемность массового развёртывания лазеров или дешёвых перехватчиков. С прагматичной точки зрения, это выглядит как попытка превратить инциденты в аргумент для масштабного перевооружения Европы — причём без гарантий результата и с риском переработки бюджета в пользу ВПК.

Второй аналитический момент — политический. Информационные инциденты (дроны в Польше, заметки у датских аэропортов) дали импульс идее, но не доказали, что система «стены» — это оптимальное решение. Скорее всего, мы увидим смесь технологий: локальные решения для критической инфраструктуры, мобильные комплексы и усиление радиоэлектронной борьбы, плюс активное использование разведданных и гражданских сенсоров. Главная проблема — не отсутствие технологий, а цена их внедрения и логика использования: будут ли европейцы готовы платить миллиарды за защиту тысячи километров границы, или предпочтут гибридную модель с приоритетами?

Редакционная позиция: мы считаем необходимым трезво оценивать и технологический, и политический аспект проекта. Стена дронов как амбиция понятна — но реальная безопасность выстраивается через комбинацию мер: укрепление критической инфраструктуры, оперативные дешёвые средства защиты на местах, обмен разведданными и политические решения по снижению риска эскалации. Инвестиции в «щиты» не должны заменять деэскалацию и дипломатию; в противном случае Европа рискует потратить ресурсы на дорогостоящие демонстрации готовности, не получив при этом устойчивой безопасности.

Дональд Трамп:

«Я с гордостью объявляю, что Израиль и ХАМАС оба подписали первый этап нашего мирного плана. Это означает, что ВСЕ заложники будут освобождены очень скоро, а Израиль выведет свои войска к согласованной линии в качестве первых шагов к сильному, прочному и вечному миру. Все стороны будут справедливо рассмотрены! Это ВЕЛИКИЙ день для арабского и мусульманского мира, Израиля, всех соседних стран и Соединенных Штатов Америки, и мы благодарим посредников из Катара, Египта и Турции, которые работали с нами, чтобы сделать это историческое и беспрецедентное событие возможным. БЛАГОСЛОВЕННЫ МИРОТВОРЦЫ!».

Ни один политик еще не вел кампанию за получение Нобелевской премии мира так настойчиво, как Дональд Трамп. Президент США откровенно и непрерывно добивается этой престижной награды, заявляя, что ее неполучение стало бы для него «великим унижением» — Financial Times.

Тем не менее, эксперты сомневаются, что беспрецедентное давление даст результат, когда в пятницу Норвежский Нобелевский комитет объявит свое решение.

Причины колеблются от поведения самого Трампа — как в стране, так и за ее пределами, — до того, что премия должна отмечать достижения 2024 года, когда он был избран, но еще не занимал должность.

«Оказывать давление на комитет, постоянно повторяя: “мне нужна премия, я достойный кандидат”, — такое давление трудно назвать продуктивным», — подчеркнула Нина Грегер, директор Норвежского института исследования мира в Осло.

Трампа это не останавливает.
Его риторика полна преувеличений и публичных заявлений о собственных заслугах:
«Я завершил семь войн. Они никогда не дадут мне Нобелевскую премию мира. Это несправедливо, ведь я на нее заслуживаю», — заявил он в феврале.

Президент США также пытался повлиять на норвежское правительство.
По словам норвежских чиновников, он поднимал тему премии во время телефонного разговора с министром финансов и бывшим генсеком НАТО Йенсом Столтенбергом.

Министр иностранных дел Норвегии Эспен Барт Эйде подчеркнул, что Нобелевский комитет независим от правительства и что у него есть «богатый опыт» объяснения этого другим государствам.

В Осло мало кто верит, что в этом году комитет, в состав которого входят правозащитник, эксперт по внешней политике и трое бывших министров, присудит премию Трампу.

В то же время он все еще может повлиять на результат: лауреатом может стать человек или организация, которую не сочтут слишком конфронтационной по отношению к США или Израилю.

Даже те, кто высмеивал его мирные инициативы — например, неоднократное путаницу Албании с Арменией, — признают: его попытка прекратить войну в Секторе Газа может стать серьезным аргументом в его пользу.

Усилия Трампа, казалось, дали результат поздно вечером в среду в Вашингтоне, когда он заявил, что Израиль и ХАМАС согласились на первый шаг его плана — прекращение огня и освобождение заложников.
«Его заявления часто было трудно воспринимать всерьез, но это другое дело. Газа — это действительно важное событие», — отметил один европейский дипломат накануне объявления.

Европейские чиновники считают, что Трамп стремится заключить соглашение между Израилем и ХАМАС именно к пятничному объявлению, чтобы повлиять на решение комитета.

Главная претензия Трампа касается решения 2009 года, когда премию отдали его сопернику Бараку Обаме за «исключительные усилия по укреплению международной дипломатии и сотрудничества между народами».
Это произошло несмотря на то, что Обама только начал свое президентство после победы на выборах.
«Если бы моя фамилия была Обама, я получил бы Нобелевскую премию за 10 секунд», — возмущался Трамп в прошлом году.

В Осло опасаются возможной реакции Трампа в виде пошлин или других мер, если он не получит премию.

Дополнительным раздражителем стала и недавняя спор после решения норвежского суверенного фонда избавиться от акций американской Caterpillar из-за использования ее техники Израилем.

Такие размышления могут подтолкнуть комитет выбрать кого-то, кто «успокоил бы Трампа», например, гуманитарную организацию Emergency Response Rooms в Судане, которую также упоминала Грегер.

«Тем не менее, некоторые члены комитета прямо давали понять, что они «плохо реагируют» на давление. Это может привести и к обратному — более провокационному выбору».
Грегер предположила, что таким решением могли бы стать Международный уголовный суд или Комитет по защите журналистов — институты, против которых администрация Трампа применяла санкции и ограничивала их работу в США.

«Нужно забрать все деньги у уклонистов, которые выехали, и направить их на зарплаты военным», — главный сержант ВСУ Кошулинский.