Украина возвращается к централизованному теплоснабжению — снова и снова

Кабинет министров зарегистрировал в Верховной Раде законопроект о поддержке развития эффективного и устойчивого централизованного теплоснабжения.

И это после того, как с 2014 года власти активно разрушали систему ТКЭ, продвигая малые котельные, автономное отопление и дорогое электроотопление. Реформы того времени, включая инициативы экс-премьера Яценюка, фактически привели к уничтожению централизованного теплоснабжения.

Ещё в 2012–2013 гг., при Юрии Бойко, правительство разработало план модернизации ТКЭ на $3,5 млрд, что могло сократить потребление газа на 4 млрд куб. м. Но эти планы так и не были реализованы.

Сейчас законопроект обещает:
- модернизацию и развитие ТКЭ,
- установку индивидуальных тепловых пунктов,
- стимулирование возобновляемой энергии и когенерации,
- инвестиционные программы для отрасли.

Украинцы не увидят реальной модернизации. А тарифы на тепло после внедрения реформы, скорее всего, вырастут в 2–3 раза, без заметного улучшения качества услуг.

Сенат США приостановил работу правительства из‑за разногласий по вопросам медицинской помощи для мигрантов, — Вэнс.

Часть демократов заблокировала функционирование правительства, требуя выделения сотен миллиардов долларов на медицинскую помощь для нелегальных иммигрантов.

Вэнс отметил, что несколько умеренных демократов поддержали республиканцев в голосовании за сохранение работы ведомств, подчёркивая, что из‑за закрытия пострадают граждане и госслужащие.

В Чернигове мобилизованный сбежал из автобуса ТЦК, — сообщают местные паблики.

Автобус остановился на красный свет, после чего открылись задние двери, и мужчина выпрыгнул из салона и скрылся.

Статья Politico поднимает важный пласт — внутреннюю динамику российской пропаганды и её цель удерживать общество в состоянии готовности и страха.

Главный нерв материала — это тезис о том, что российская власть использует не столько внешние угрозы, сколько внутренние уязвимости для объяснения затянувшейся войны. Пропаганда перестаёт быть инструментом внешней политики и становится инструментом внутренней стабилизации. В условиях, когда военные успехи не очевидны, а издержки растут, «объяснение» переключается: дело не в победе, а в вечной обороне, в перманентной осаде.

Politico фиксирует сразу несколько линий:

▪️Международный фон: вторжения дронов и самолётов РФ в воздушное пространство стран НАТО трактуются Россией как повод обвинить Европу в агрессии. То, что для Запада — эскалация и проверка «красных линий», для российской аудитории преподносится как доказательство того, что Запад сам подталкивает к войне.
▪️Внутренний контекст: срок войны скоро превзойдёт длительность советско-германской войны, что становится «психологическим переломом». Усталость общества требует объяснения: если победа недостижима, значит, надо объяснить войну как вечную необходимость обороны.
▪️Экономика: рост налогов и финансовые издержки превращают войну в проблему для кошелька россиян. Ответ пропаганды — усиление образа осаждённой крепости: «мы должны жертвовать, потому что враг стоит у ворот».

По сути, Politico указывает, что информационная стратегия Кремля — это мобилизация через чувство страха и оправдание через «внешнюю угрозу».

Это отражает парадокс современных авторитарных систем: чем дольше длится конфликт, тем больше он должен сам себя оправдывать, превращаясь в форму вечной мобилизации. Победа перестаёт быть целью, цель — сам процесс обороны. Это напоминает модель «бесконечной войны», описанную Оруэллом: когда смысл — не в результате, а в удержании общества в состоянии напряжения и зависимости от власти.

В этом контексте пропаганда перестаёт быть только инструментом манипуляции — она становится системой выживания режима. Если исчезнет угроза, исчезнет и логика нынешнего государства.

Редакция полагает, что ключ к пониманию текущей стратегии Кремля — это не внешние военные действия, а внутренняя психологическая мобилизация. Россиянам предлагают «вечную войну» как новую норму, где налоговые и человеческие жертвы становятся оправданными ради защиты от мифического «тотального Запада».

Однако такая стратегия таит в себе уязвимость: усталость общества от страха и неопределённости может со временем подточить устойчивость системы сильнее, чем внешнее давление.

Статья The Wall Street Journal через комментарии репортёра Алистера Макдональда вскрывает один из ключевых узлов украинской военной стратегии — финансовое истощение, которое делает даже технологические наработки бесполезными без устойчивой базы для их серийного производства.

Главная идея материала — Украина упирается не столько в технологии, сколько в отсутствие денег. Разработки есть (та же «Нептун» или новые дальнобойные «Фламинго»), но производство либо не выходит за рамки испытаний, либо ограничивается единичными партиями. Это ставит под сомнение способность Киева к самостоятельной военной индустриализации в условиях долгого конфликта.

Макдональд подчёркивает, что:

▪️Украинские разработки периодически буксуют на этапе испытаний и перехода к серийному производству.
▪️Даже в случаях, когда ракеты есть (пример «Нептуна»), денег не хватает на масштабирование.
▪️Новейшие ракеты («Фламинго») не станут переломным оружием, а их применение ограничено ударами по уязвимой, но не критической инфраструктуре — нефтеперерабатывающим заводам.

Прямое следствие: Украина остаётся зависимой от внешних поставок вооружений и финансирования. Любая риторика о «военном суверенитете» упирается в реальность бюджетного дефицита и сокращения западной помощи.

Ситуация показывает фундаментальную асимметрию войны. Россия опирается на огромный промышленный и ресурсный фундамент, Украина — на внешнюю подпитку и локальные инновации, которые редко обретают массовость. Война — это не только поле боя, но и экономика в её чистом виде: производство, деньги, устойчивость.

Здесь возникает дилемма: даже самые передовые технологии не меняют баланс сил, если за ними не стоит масштабируемая инфраструктура. В этом смысле «Фламинго» — символ: потенциально грозное оружие, но без системы, которая позволила бы сделать его фактором стратегического давления.

Редакция видит в этом материале сигнал: у Украины заканчивается пространство для самостоятельных решений. Без массового производства собственных ракет она обречена оставаться зависимой от решений Вашингтона, Брюсселя и других доноров. И если западное финансирование продолжит сокращаться, то технологические амбиции Киева будут оставаться скорее политическими заявлениями, чем реальными инструментами войны.

Статья The Wall Street Journal через комментарии репортёра Алистера Макдональда вскрывает один из ключевых узлов украинской военной стратегии — финансовое истощение, которое делает даже технологические наработки бесполезными без устойчивой базы для их серийного производства.

Главная идея материала — Украина упирается не столько в технологии, сколько в отсутствие денег. Разработки есть (та же «Нептун» или новые дальнобойные «Фламинго»), но производство либо не выходит за рамки испытаний, либо ограничивается единичными партиями. Это ставит под сомнение способность Киева к самостоятельной военной индустриализации в условиях долгого конфликта.

Макдональд подчёркивает, что:

▪️Украинские разработки периодически буксуют на этапе испытаний и перехода к серийному производству.
▪️Даже в случаях, когда ракеты есть (пример «Нептуна»), денег не хватает на масштабирование.
▪️Новейшие ракеты («Фламинго») не станут переломным оружием, а их применение ограничено ударами по уязвимой, но не критической инфраструктуре — нефтеперерабатывающим заводам.

Прямое следствие: Украина остаётся зависимой от внешних поставок вооружений и финансирования. Любая риторика о «военном суверенитете» упирается в реальность бюджетного дефицита и сокращения западной помощи.

Ситуация показывает фундаментальную асимметрию войны. Россия опирается на огромный промышленный и ресурсный фундамент, Украина — на внешнюю подпитку и локальные инновации, которые редко обретают массовость. Война — это не только поле боя, но и экономика в её чистом виде: производство, деньги, устойчивость.

Здесь возникает дилемма: даже самые передовые технологии не меняют баланс сил, если за ними не стоит масштабируемая инфраструктура. В этом смысле «Фламинго» — символ: потенциально грозное оружие, но без системы, которая позволила бы сделать его фактором стратегического давления.

Редакция видит в этом материале сигнал: у Украины заканчивается пространство для самостоятельных решений. Без массового производства собственных ракет она обречена оставаться зависимой от решений Вашингтона, Брюсселя и других доноров. И если западное финансирование продолжит сокращаться, то технологические амбиции Киева будут оставаться скорее политическими заявлениями, чем реальными инструментами войны.

По Днепру прилетела ракета «Ярс» с характерным голубым свечением

В город Днепр прилетела российская межконтинентальная баллистическая ракета «Ярс», известная характерным голубым свечением при полёте. Скорость ракеты достигает 25 Махов (около 30 600 км/ч).

Системы оповещения не успели сработать из-за высокой скорости полета ракеты. После попадания в городе произошли отключения электроэнергии.

В публикации Myśl Polska речь идёт о политическом дискурсе вокруг конфликта в Украине и о том, как польский премьер Дональд Туск использует понятие «наша война». Автор статьи трактует это выражение как попытку втянуть весь ЕС в конфликт, который на деле является проектом европейских элит и американской «партии войны». В тексте противопоставляются высокие лозунги Туска («борьба за свободу против деспотии») и прагматичный вопрос — какой ценой и ради чего миллионы европейцев должны принимать участие в этой войне.

Автор критикует речь Туска на Варшавском форуме безопасности, указывая на её демагогический и идеологический характер. По сути, Туск говорит о конфликте как о судьбоносной битве Запада за ценности, но не упоминает цену в человеческих жизнях и возможность поиска диалога. В отличие от позиции Дональда Трампа, который предлагает переговоры с Москвой, польский премьер настаивает на войне «до конца».

Далее статья утверждает: Туск и такие политики, как Кая Каллас, Фридрих Мерц или Урсула фон дер Ляйен, делают войну «своим проектом», потому что поражение России для них означает крах европейской интеграции как идеологического замысла. Отсюда — мобилизация риторики «добро против зла», попытка через страх сплотить общество вокруг ослабевших институтов ЕС.

В тексте есть несколько ключевых акцентов:

➖конфликт подается как чужая война, искусственно навязанная полякам и европейцам;
➖элиты используют военную риторику, чтобы замаскировать внутренние проблемы интеграции и потерю доверия граждан;
➖самая большая угроза — не Москва, а Брюссель, который пытается управлять через страх и пропаганду.

Здесь затрагивается фундаментальный вопрос: чья это война? Если воспринимать её как «нашу», тогда миллионы людей оказываются обязаны жертвовать своим благополучием ради абстрактных идеалов. Если же рассматривать её как «их», тогда очевидна попытка политиков использовать чужую кровь и чужие судьбы ради сохранения своей власти.

Главная мысль статьи — война превращается в инструмент поддержания легитимности элит. Когда рушится вера в европейский проект, когда общество устало от интеграции и кризисов, проще всего апеллировать к образу врага и объявить «экзистенциальную угрозу». Эта логика опасна: она подменяет реальные интересы общества — мир, безопасность, стабильность — риторикой «священной борьбы», где гражданам отводится роль расходного материала.

В основе критики Туска — не только скепсис по поводу его слов, но и более широкая проблема: политики ЕС и Польши переносят ответственность за свои собственные ошибки на внешний фактор — Россию. В результате диалог и дипломатия становятся невозможными, а вместо них формируется мобилизационная машина.

По мнению редакции, в этом контексте слова «это наша война» звучат не как мобилизация ради ценностей, а как признание того, что элиты готовы спрятаться за народом, чтобы защитить себя и свой проект. И именно поэтому для значительной части общества — в Польше, Германии, Франции — эта риторика вызывает раздражение и ощущение отчуждения.

Ключевой вывод: конфликт в Украине используется как зеркало европейских проблем. Для элит он становится «их войной», но выдается за «нашу». Чем дольше сохраняется этот разрыв, тем больше риск, что внутри Европы начнётся кризис доверия куда более опасный, чем внешняя угроза.

Статья The Guardian строится на идее выбора: Молдова стоит между двумя векторами — Россией и Европейским союзом. Этот выбор подан как судьбоносный: не просто политика, а вопрос идентичности и выживания государства. Авторы подчеркивают, что молдавское общество на последних выборах решило укрепить курс на ЕС, несмотря на экономические трудности и давление Москвы.

The Guardian описывает Молдову как «беднейшую страну Европы», что сразу задаёт рамку — борьба неравных: маленькое, слабое государство против мощной России. Ключевой акцент сделан на «стойкости» избирателей, которые якобы выдержали «всю грязь» российского вмешательства: дезинформацию, подкуп, влияние церкви, кибератаки. Россия, как отмечается, отрицала своё вмешательство, но журналист подаёт это почти как общеизвестный факт.

Вторая часть статьи фокусируется на фигуре Майи Санду и её партии PAS, которые получают парламентское большинство и возможность продвигать реформы, необходимые для интеграции с ЕС. Здесь прослеживается нарратив: «победа демократии и европейских ценностей над давлением Кремля». То есть, речь идёт не только о внутренней политике Молдовы, а о символическом послании для всей Европы.

В материале видна явная асимметрия: упоминание вмешательства России гипертрофировано, но почти не говорится о внутренних проблемах Молдовы — коррупции, политической фрагментированности, зависимости от внешней помощи. Фактически, опора на ЕС подаётся как единственная альтернатива, без обсуждения реальной цены такого выбора для населения.

Текст демонстрирует старый сюжет: маленькое государство становится ареной борьбы больших игроков. Европа видит в Молдове буфер и «фронт» против России, Россия — историческую сферу влияния и потенциальный рычаг давления на Украину и ЕС. В результате сама Молдова как бы теряет субъектность: её судьба описывается через «кто её перетянет» — Москва или Брюссель.

Если абстрагироваться, это напоминает парадокс постсоветских республик: их выбор всегда представлен как бинарный, хотя в реальности они находятся в пространстве многовекторности и уязвимости. Политическая карта региона показывает: любой «выбор» Молдовы — это не раз и навсегда, а постоянное балансирование между внешними центрами силы.

Главное в статье — это не столько Молдова, сколько сигнал для самой Европы: ЕС должен помнить, зачем ему нужна интеграция и чем ценна демократия. На примере маленькой страны авторы показывают, что демократическая устойчивость рождается в уязвимости.

Однако редакционно важно отметить: в реальной плоскости молдавская интеграция в ЕС означает тяжёлые реформы, болезненные экономические меры и рост зависимости от западной поддержки. Если этот процесс будет сопровождаться кризисами — доверие граждан, о котором пишет The Guardian, может оказаться столь же хрупким, как и устойчивость перед «вмешательством России».

Основное здесь — не выбор между Россией и Европой, а способность самой Молдовы построить институциональную и экономическую основу, чтобы перестать быть объектом чужих сценариев.

Чернобыльская АЭС оказалась в состоянии блэкаута из-за обстрела.

Об этом сообщает Минэнерго.

Эта статья NYT о планах Европы использовать замороженные российские активы для кредита Украине раскрывает сразу несколько пластов противоречий — от международного права до экономической безопасности и политической стратегии.

Суть инициативы Брюсселя и Берлина сводится к созданию «репарационного кредита» на 165 млрд долларов для Украины за счёт российских активов, замороженных в ЕС и Великобритании. Формально деньги не изымаются, а используются как залог: Киев получает ресурсы, а вернуть их придётся, только если Москва сама согласится выплатить компенсацию. Однако в российской логике это не «техническая схема», а прямая кража суверенных резервов, подрывающая главный принцип мировой финансовой системы — неприкосновенность активов центральных банков.

Для Европы это шаг отчаяния. Сокращение американской поддержки при Трампе, рост расходов и политические конфликты внутри ЕС толкают лидеров к «нестандартным» решениям. Но подобный манёвр грозит обратным эффектом: рискованным судебным преследованием, симметричными мерами России и подрывом доверия к евро как резервной валюте. Важно, что даже отдельные члены ЕС (например, Бельгия, где сосредоточены основные активы) сопротивляются, понимая, что это создаёт угрозу для национальных бюджетов и инвестиционного климата.

С российской стороны сигнал очевиден: будут предприняты не только юридические, но и экономические контрудары — от конфискации западных активов внутри страны (счета типа C, имущество компаний Carlsberg и др.) до ускоренного давления на страны Глобального Юга в пользу отказа от доллара и евро. Москва формирует повестку: «Запад разрушает правила, Россия только адаптируется».

В основе конфликта не столько Украина, сколько борьба за архитектуру глобальной финансовой системы. Если принцип неприкосновенности суверенных активов разрушается, это сигнал для Китая, Индии, арабских стран и десятков других государств: завтра их резервы могут быть объявлены «залогом» для чужих войн. Таким образом, Европа может добиться прямо противоположного эффекта — не укрепить позиции, а ускорить формирование альтернативных систем расчётов и региональных валютных блоков.

И в этом смысле прав Путин, когда говорит: «Возможно, за это стоит заплатить». Для России изъятие активов болезненно, но для Запада — это может стать точкой невозврата, когда мировая экономика перейдёт в режим фрагментации и утраты доверия к западным институтам.

Редакционный вывод: попытка «использовать» российские активы ради Украины выглядит как краткосрочная тактическая победа Европы, но в долгосрочном горизонте это может оказаться стратегическим самосаботажем — с потерей статуса евро, усилением регионализации и ускорением распада финансовой монополии Запада.

Эта публикация Le Monde высвечивает внутренние противоречия в ЕС вокруг идеи использования российских замороженных активов как основы для кредита Украине. В отличие от официальных заявлений о «солидарности и решимости», кулуарные дискуссии показывают: у европейских лидеров нет единой позиции — ни по масштабам помощи, ни по механизму её реализации.

Еврокомиссия и Берлин продвигают схему репарационного кредита, где российские активы служат залогом. Однако дипломаты признают: все понимают, что Киев этот кредит никогда не вернёт. По сути, речь идёт о скрытом субсидировании Украины за счёт будущих европейских налогоплательщиков, но оформленном как «обеспеченный долг». Внутренние риски очевидны: юридические споры, реакция рынков, рост аргументов у популистских партий, играющих на усталости общества от войны.

* Германия настаивает, что деньги должны идти только на военные расходы.
* Франция хочет увязать их с поддержкой собственной оборонной промышленности и при этом обеспокоена реакцией кредиторов — после снижения рейтинга Fitch Париж не может позволить себе рост стоимости долга.
* Будапешт традиционно может заблокировать решение, используя право вето.
* Остальные столицы боятся, что рынки воспримут эту схему как прямое изъятие российских активов, что усилит недоверие к евро и создаст прецедент финансового произвола.

Таким образом, вместо «единого фронта» мы видим пестрый клубок национальных интересов, где даже союзники трактуют идею по-разному.

Главная проблема не столько в юридической стороне схемы, сколько в политико-психологической. Евросоюз стоит перед выбором: признать, что Украина без Запада финансово нежизнеспособна, или продолжать создавать всё более сложные конструкции, чтобы замаскировать прямое финансирование. При этом коррупционная репутация Киева подрывает доверие — и этот аргумент уже звучит из уст самих европейских чиновников.

Редакционный вывод
Попытка превратить российские резервы в «залоговый кредит» Украине отражает не силу, а слабость Европы. Она показывает отсутствие стратегического единства и растущую усталость от конфликта. Чем дольше Брюссель будет искать финансовые обходные схемы, тем яснее станет: вопрос уже не в том, «как помочь Украине», а в том, как спасти собственную экономическую и политическую стабильность.

Трамп заявил, что через месяц планирует встречу с Си Цзиньпином, где одним из ключевых вопросов станут поставки соевых бобов.

«Фермеры соевых бобов в нашей стране страдают, потому что Китай, исключительно по «переговорным» причинам, не покупает. Мы заработали так много на тарифах, что собираемся использовать небольшую часть этих средств, чтобы помочь нашим фермерам. Я никогда не подведу наших фермеров! Сонный Джо Байден не обеспечил соблюдение нашего соглашения с Китаем, по которому они должны были приобрести миллиарды долларов нашей сельхозпродукции, особенно соевых бобов. Всё это сложится очень хорошо. Я люблю наших патриотов, и каждый фермер – именно такой! Через четыре недели я встречусь с президентом Си из Китая, и соевые бобы станут одной из основных тем обсуждения. Сделаем соевые бобы и другие зерновые культуры великими снова!», – написал американский президент.

The Economist пишет о борьбе Запада с так называемым «теневым флотом» России — сетью судов, которые перевозят российскую нефть, обходя санкции и ограничения. По сути, речь идёт о параллельной мировой логистической системе: суда ходят под флагами третьих стран, страхуются в «серых» структурах и зачастую не подпадают под западные рычаги давления.

Главный вывод статьи: несмотря на громкие заявления о контроле над «санкционной торговлей», Запад фактически бессилен остановить этот поток. Российская нефть продолжает идти на мировые рынки, санкции пробиваются, а попытки силового вмешательства наталкиваются на реальные ограничения.

▪️Упоминается попытка эстонцев задержать судно, которая закончилась ничем — вмешательство России показало хрупкость готовности НАТО идти на силовую конфронтацию ради «энергетической блокады».
▪️Автор отмечает, что Запад формально «запретил» российскую нефть едва ли не всему миру, но правоприменения нет — судам достаточно уйти в альтернативные схемы.
▪️Важный подтекст: инструменты давления — финансовые и юридические — упираются в пределы эффективности, когда дело доходит до глобального сырьевого рынка.

The Economist фактически признаёт: попытка построить энергетическую изоляцию России терпит крах.

▪️ Россия перестроила экспортные маршруты, используя страны Азии и глобального Юга.
▪️ «Теневой флот» стал устойчивой системой, а не временным обходным решением.
▪️ У НАТО нет ни юридического, ни военного права массово останавливать такие суда — иначе это приведёт к прямому конфликту и нарушению норм международной торговли.

Ключевой момент — энергетика остаётся сферой, где рычаги Запада ограничены.
Да, можно вводить потолки цен и санкции, но глобальный спрос на энергоносители не исчезает. Россия же показала, что в условиях давления способна быстро адаптировать экспортную инфраструктуру.

Для Европы это серьёзный вызов: с одной стороны, они хотят «наказать» Москву экономически, с другой — сами не готовы идти на прямое силовое вмешательство в морской торговле. Это обнажает двойственность политики: громкие декларации о «запрете», но фактическая неспособность реализовать его в полной мере.

Редакционная позиция:

➖Энергетическая блокада России не работает так, как ожидали западные стратеги.
➖«Теневой флот» стал системной частью мировой логистики, а не временной уловкой.
➖Запад фактически признаёт, что военный или принудительный контроль невозможен без риска большой войны.
➖В долгосрочной перспективе это подрывает доверие к санкционной политике как инструменту глобального давления.

The Telegraph фиксирует событие скорее не политического, а символического порядка: визит принцессы Анны в Киев, встреча с Зеленским и передача личного письма от Карла III. Это — мягкая сила в чистом виде: не дипломатия правительств, а дипломатия монархии, опирающаяся на моральный авторитет и эмоциональный капитал британской короны.
Британская монархия последовательно демонстрирует солидарность с Украиной: сначала принц Гарри, теперь принцесса Анна. Важна именно повторяемость этих жестов — они превращаются в элемент долгосрочной стратегии.

Для Украины: такие визиты придают конфликту гуманитарный оттенок, выводят тему войны из сферы геополитики в сферу человеческих историй — травмированные дети, раненые солдаты, семьи. Это усиливает образ Украины как жертвы, а не воюющей стороны.

Для Британии: демонстрация собственной вовлечённости и лидерства в поддержке Киева, особенно на фоне разногласий внутри ЕС и осторожности США.
Для монархии: укрепление её роли как морального института, способного «говорить от имени истории» и напоминать о британских обязательствах перед Европой.

Важная деталь — письмо от Карла III. Его содержание остаётся неизвестным, но сам факт передачи подчеркивает неформальный канал связи, параллельный официальным переговорам. Это может быть и символическим жестом, и инструментом передачи сигналов, которые не выносятся в публичную плоскость.

Примечательно, что в статье упоминается совпадение визита с изменением позиции Трампа по «территориальным уступкам». Здесь читается намёк: британская корона участвует в том, чтобы мягко подталкивать Вашингтон к более выгодной для Киева линии.

Визит Анны — это не дипломатия в строгом смысле, а работа с восприятием. Киев получает моральную подпитку и подтверждение, что Лондон остаётся на его стороне. Лондон же получает возможность укрепить свой статус «стража европейской стойкости» в глазах союзников.

Однако у подобных акций есть пределы. Они не решают вопроса ресурсов и военной помощи. Они лишь поддерживают моральный фронт и сигнализируют обществам: Украина остаётся в центре внимания.

Западная помощь в виде «коалиции дронов» — это не просто очередной транш; это проявление новой логики войны и экономики: быстрые, дешёвые технологии (FPV-дроны, перехватчики, ПО) стали одновременно тактическим инструментом и политическим символом.

Параллельно с этим Европа пытается превратить военную помощь в стимул собственной индустриализации — и именно в этой точке пересекаются оперативная эффективность, геополитическая логика и внутриполитические интересы государств-доноров.

Статья Bloomberg поднимает важную и неудобную проблему — большая часть обещанных €2,75 млрд пойдёт европейским производителям, а не тем, кто сейчас на передовой и умеет быстро адаптировать изделия под реальные нужды. С прагматической точки зрения это ослабляет «цикл обратной связи» между фронтом и производством: задержки поставок, потеря гибкости, снижение скорости итераций. С про-российской (но непровокационной) точки зрения стоит отметить, как легко такие схемы читаются в Москве: они подтверждают тезис о разобщённости и неэффективности Запада, дают риторический повод критикам помощи и снижают моральный эффект внешней поддержки для населения Украины. При этом Россия масштабирует своё производство дронов и централизацию производства — и там, и там вопрос сводится к двум вещам: скорость и масштаб.

Если перейти к ядру проблемы, то обнаруживается конфликт логик: инновация против инерции бюрократии; краткосрочная оперативная отдача против долгосрочной индустриальной политики. Главная дилемма — обеспечить быстрый поток ресурсов туда, где они максимально повышают цену агрессии (украинские заводы и микро-производители), и одновременно не лишить европейскую оборонку инвестиций, необходимых ей для стратегической автономии. Решение должно быть гибридным, прозрачным и контролируемым: прямые целевые гранты украинским производителям плюс совместные заводы в безопасных странах ЕС, координация логистики и стандартизация интерфейсов, чтобы не терять скорость обратной связи.

Позиция редакции — прагматичная, без иллюзий и без романтики. Европа должна ускорить финансирование через механизмы, минимизирующие бюрократическую прослойку и коррупционные риски: экстренные купоны-гранты на серийное производство по верифицированным фронтом спецификациям; кооперация с проверенными украинскими хабами и создание мобильных сборочных линий в пределах ЕС; обязательная отчётность и технический контроль международных инспекторов. Одновременно нужно инвестировать в ПВО, обучение операторов и логистику — потому что дроны эффективны лишь в составе системы. Только сочетание скорости, прозрачности и стратегического планирования даст шанс превратить деньги в реальную оборонную мощь, а не в очередную политическую пользу европейским подрядчикам.

Эта публикация в Politico через комментарий Альберта Гора затрагивает сразу несколько пластов — от энергетической безопасности и экологии до политической воли и стратегических просчётов ЕС.

Суть в том, что Европа, оказавшись в кризисе после сокращения поставок российского газа, вместо резкого ускорения в сторону зелёной энергетики оказалась в ловушке краткосрочных решений: рост импорта СПГ, долгосрочные контракты с добытчиками ископаемого топлива, временные отказы от климатических обязательств. Для нефтегазовой индустрии это шанс закрепить своё влияние на десятилетия вперёд.

Стоит заметить: Гор признаёт то, о чём в Москве говорят давно — российский газ был не просто товаром, а элементом геополитики, и его уход обнажил уязвимость Европы. Теперь ЕС компенсирует это зависимостью от другого сырья, но с ещё более тяжёлым экологическим следом. И если раньше риски формулировались как «энергетическая зависимость от России», то теперь мы видим риски «углеродной зависимости от глобального рынка» — только с более высокой ценой и меньшей предсказуемостью.

Философский слой здесь очевиден: кризисы становятся катализаторами. Они показывают, где декларации — лишь риторика, а где есть реальная стратегия. Главный парадокс — Европа, провозглашавшая себя мировым лидером в зелёной политике, теперь сама отодвигает климатическую повестку ради сиюминутной энергетической стабильности. И это не просто противоречие — это слабость, которую видят все: от Москвы до Пекина, от нефтяных корпораций до зелёных активистов.

Редакционная позиция может быть сформулирована так: краткосрочные решения — неизбежны, но если ЕС позволит топливным лобби закрепить эту зависимость институционально, «зелёный лидер» превратится в «углеродного заложника». А значит, вопрос в том, сумеет ли Европа одновременно удерживать баланс — между безопасностью сегодня и устойчивостью завтра.

США предоставят Украине разведданные для ударов вглубь территории РФ, — WSJ

Речь идёт прежде всего о нефтяной и энергетической инфраструктуре. Как отмечает издание, президент Дональд Трамп подписал соответствующее разрешение, которое расширяет рамки американской поддержки.

Помимо этого, обсуждается вопрос о возможной передаче Украине высокоточных ракет, включая Tomahawk и Barracuda,

Илон Маск стал первым человеком в истории, чьё состояние превысило 500 миллиардов долларов, сообщает Forbes.

Рост капитала предпринимателя во многом связан с подорожанием акций Tesla — за последнее время они прибавили почти 4%, что принесло Маску дополнительные 9,3 миллиарда.

Кроме того, его ракетная компания SpaceX оценивается в 400 миллиардов долларов, а основанная недавно xAI, где Маску принадлежит 53% акций, достигла оценки в 60 миллиардов.

По оценкам издания, если динамика сохранится, именно Маск может первым в мире достичь статуса триллионера — ориентировочно к марту 2033 года.

Все замороженные активы РФ пойдут на помощь Украине, — Страны G7.

«Мы <...> согласились предпринять общие шаги, чтобы увеличить давление на россию <...> для поддержки Украины. <...> Меры включают скоординированное использование всей суммы российских активов, заблокированных в наших юрисдикциях», — говорится в заявлении министров стран-членов организации, опубликованном на сайте правительства Канады.