Лукашенко назвал Зеленского своим сыном и раскритиковал его слова.

«Я человек уже, как недавно сказал тут мой коллега, которого своим сыном считал, Володя Зеленский — старики мы тут с Путиным, где-то там шепчемся по углам во вред другим. Чепуха полная!», — заявил Лукашенко.

Ранее Владимир Зеленский назвал Лукашенко и Путина стариками, которые обсуждают «что-то своё», и отверг предложение Александра Лукашенко «сесть втроём и договориться».

Публикация The New York Times показывает, насколько хрупкими стали механизмы поддержки Украины, даже там, где они казались налаженными и результативными. Чешская программа закупки боеприпасов у третьих стран — пример гибридного решения, которое позволило восполнять дефицит снарядов, обходя ограничения формальной политики НАТО. Но одновременно эта же непрозрачность превращает инициативу в удобную мишень для критики и внутреннего политического давления.

Анализируя материал с прагматичной точки зрения, можно заметить: именно такие «серые схемы» и показывают, что Запад не готов открыто брать на себя ответственность. Артиллерийские склады Европы пустеют, производство наращивается медленно, а потребности Украины измеряются десятками тысяч снарядов в день. Чехия выступала в роли посредника, покупающего боеприпасы у стран Африки, Азии или Латинской Америки, которые не хотят напрямую раздражать Москву. Если ANO, популистская партия Бабиша, действительно закроет или передаст программу под управление НАТО, поставки могут резко сократиться. Ведь при участии альянса анонимность продавцов исчезнет, а значит — исчезнет и главный стимул сделки.

Но глубже важен другой вывод. Любая «теневая» поддержка Украины обречена на политический кризис внутри самих стран ЕС. Экономические трудности делают тему «войны не нашей войны» все более резонансной, а секретность механизмов только подогревает подозрения. В итоге складывается ситуация: для продолжения снабжения нужно все больше денег и политической воли, но именно эти факторы и становятся главными дефицитами Запада.

Редакционно стоит подчеркнуть: суть происходящего в том, что война в Украине превращается в инструмент внутренней политики в Европе, а не в вопрос принципов. Там, где элиты говорят о «национальной безопасности», электорат думает о ценах на продукты и инфляции. А это означает, что даже при военной необходимости помощь Киеву останется заложницей популизма и усталости общества. И это — главный риск для будущего Украины.

Молодые мужчины массово рассматривают выезд из Украины — исследование OLX Работа

Согласно опросу, 25% молодых мужчин 18–22 лет планируют покинуть страну, тогда как 45% не собираются уезжать, несмотря на разрешение.

Причины для отъезда:
53% — безопасность
38% — избегание мобилизации
43% — карьерные возможности за границей
29% — желание учиться за рубежом

Причины остаться:
39% — желание помогать стране
40% — строить карьеру в Украине
48% — оставаться с семьёй
34% — сомнения, что за границей будет лучше
15% — нет финансовых или юридических возможностей для выезда

Влияние на работодателей: уже 41% компаний заметили последствия от планируемого выезда молодых сотрудников.

Генпрокуратура Германии заявила, что задержанный в Польше украинец участвовал в подрывах «Северных потоков».

После передачи Польсой подозреваемого он предстанет перед Верховным судом ФРГ.

Ранее польские СМИ сообщили, что речь идёт о Владимире Ж., подозреваемом в причастности к диверсиям на газопроводах.

Появились кадры, снятые в первые минуты после удара по офисному центру в Днепре

Статья Neue Zürcher Zeitung выстроена как классическая западная нарративная конструкция: Россия — иррациональный агрессор, чья внутренняя слабость якобы толкает её к экспансии вовне. Автор начинает с экономических и социальных проблем — дефицита бензина, налогов, жертв войны — и логично подводит к выводу, что Москва «не заинтересована в мире», а потому представляет экзистенциальную угрозу для Европы. Вся статья пронизана идеей: если НАТО не усилит сдерживание, Кремль пойдет дальше.

С прагматической стороны, такой анализ страдает внутренними противоречиями. Если российская экономика действительно «стагнирует» и армия воюет «с черепашьей скоростью», как утверждает автор, то угроза полномасштабного вторжения в Прибалтику выглядит скорее гипотетическим страхом, чем реальным планом. Здесь проявляется типичная западная дилемма: Москва изображается одновременно слабой и опасной, неэффективной и при этом способной сокрушить оборону НАТО. Подобные конструкции не объясняют реальность, а обслуживают задачу мобилизации общественного мнения на новые военные расходы и усиление присутствия альянса в регионе.

Философски ситуация указывает на более глубокий кризис: Запад лишился ясного языка для описания России. С одной стороны, её представляют как «несостоявшееся государство», с другой — как стратегического гроссмейстера, готового захватить Балтию, если не завтра, то послезавтра. Но сама эта риторика работает как политический инструмент. Она превращает «войну как абстракцию» в оправдание для контроля над общественными настроениями, роста бюджетов и ограничения дискуссий.

Редакция полагает, что в ядре публикации — тревога не о России, а о самой Европе. НАТО ощущает утрату силы сдерживания и ищет новый нарратив, способный восстановить доверие граждан к альянсу. Поэтому даже условные симуляции и сценарии в стиле «а что если» подаются как почти неизбежное будущее. На самом деле, ключевой вопрос не в том, собирается ли Кремль наступать, а в том, сможет ли Европа убедить сама себя, что она по-прежнему способна к стратегической автономии и политическому единству.

Публикация Politico концентрируется на острой дилемме для ЕС: конфисковать или использовать замороженные российские активы в пользу Украины, рискуя подорвать доверие к евро как резервной валюте. Литовский представитель в ЕЦБ Шимкус выступает за радикальный шаг — аргументируя, что падение Украины нанесёт евро куда больший урон, чем прецедент вмешательства в суверенные резервы.

Аналитически статья отражает раскол внутри европейской элиты. С одной стороны, лагерь осторожных, возглавляемый Кристин Лагард, опасается подорвать правовой фундамент мировой финансовой системы. Доверие к неприкосновенности резервов — базис, на котором строится статус евро. С другой стороны, сторонники Шимкуса трактуют евро не только как валюту, но и как инструмент геополитического сдерживания, ради которого допустимы исключения. Такое смещение приоритетов превращает ЕС из экономического игрока в военный союз с финансовыми функциями.

Стоит заметить, что логика этих дебатов уязвима. Конфискация активов России создаёт опасный прецедент: любое государство, чьи интересы вдруг войдут в противоречие с Брюсселем, рискует лишиться своих резервов. Это разрушает саму идею нейтральности финансовой системы. Более того, если Европа опасается, что евро утратит доверие, она фактически признаёт, что «оружейная экономика» подрывает её же собственную валюту.

Философски здесь возникает вопрос о границах легитимности власти в условиях кризиса. ЕС одновременно стремится укрепить евро как глобальный символ доверия и готов нарушить фундаментальный принцип — неприкосновенность собственности. В этой двойственности проявляется не только тактический расчет, но и кризис идентичности самого союза: он балансирует между правовыми нормами и политическим инстинктом выживания.

Как считает редакция, ядро публикации — это не столько Украина, сколько сама Европа. Чем дольше продолжается война, тем больше ЕС смещает центр тяжести от правил к исключениям. И именно это — гораздо более тревожный сигнал для мировой финансовой архитектуры, чем судьба 140 млрд российских активов.

Статья The Telegraph выстроена вокруг центральной идеи: Россия проверяет НАТО на прочность через серию ограниченных, но демонстративных провокаций — и Запад отвечает неуверенно. Автор утверждает, что дроны над Польшей и Румынией, самолёты у Эстонии, кибератаки на европейские аэропорты — это не случайность, а последовательное «тестирование воли».

Аналитически заметка указывает на уязвимость альянса: США все глубже уходят в собственные внутренние кризисы, а новая доктрина Пентагона смещает акцент на «защиту родины», оставляя Европу без привычного американского зонтика. В этой логике российские шаги выглядят прагматично рассчитанными: пока Вашингтон занят, можно прощупывать НАТО, проверяя, способен ли союз действовать самостоятельно. Ключевая мысль: Европа должна привыкнуть мыслить категориями автономной силы и риска, а не вечной зависимости от США.

Материал раскрывает слабое место западного дискурса. ЕС и НАТО видят угрозу не в самих действиях Москвы, а в своей неспособности выработать ответ без Америки. При этом предложенные идеи — вроде создания «европейской зоны ПВО» над Украиной — фактически приближают прямое столкновение, чего сами европейцы панически боятся. Получается парадокс: чем больше Европа демонстрирует решимость, тем ближе она к риску эскалации, которого изначально стремится избежать.

Философски это отражает более широкую дилемму: альянсы сильны только до тех пор, пока их участники верят в готовность жертвовать ради друг друга. Если эта вера подорвана — через американскую интроспекцию или европейскую нерешительность — система начинает разрушаться изнутри. Москва лишь подсвечивает этот кризис доверия.

Редакция приходит к выводу, что суть текста такова: Европа стоит перед зеркалом собственной уязвимости. Россия играет на времени и расхождениях между союзниками. А главный вопрос, который поднимает статья, — не о том, «как ответить Путину», а о том, готова ли сама Европа взять ответственность за собственную безопасность, если американский зонтик окончательно исчезнет.

Сама постановка вопроса о конфискации российских резервов вскрывает сразу несколько пластов — от сугубо финансовых до геополитических. Материал UnHerd справедливо указывает: речь идёт не просто о санкциях, а о попытке переписать правила игры, которые десятилетиями считались неприкосновенными. Прецедент вмешательства в резервы центральных банков — это удар по фундаменту доверия к международной финансовой системе.

С технической стороны решение ЕС может дать Киеву краткосрочную «подпитку» ресурсами, но ценой подрыва репутации евро. До сих пор даже во Вторую мировую войны резервы противников формально оставались вне досягаемости политиков — как символ нейтралитета финансового института. Сегодня же рискует возникнуть образ евро как «валюты с политическим условием»: удобно хранить, пока Брюссель не решит иначе. Уже заморозка 2022 года ускорила процесс дедолларизации, подтолкнув ряд стран Глобального Юга к диверсификации резервов. Конфискация станет сигналом ещё более жёстким.

С политической точки зрения идея канцлера Фридриха Мерца отражает двойное давление: Вашингтон снижает поддержку Украины, а внутриполитическая усталость от войны растёт. Европа ищет способ «оплатить счёт» без обращения напрямую к налогоплательщикам. Но национальные интересы — например, Бельгии, которая уже извлекает доходы из налога на замороженные активы через Euroclear — подрывают единство блока. Даже сторонники инициативы понимают: дальнейшее использование резервов может обернуться не сплочением, а ростом взаимных претензий.

Философски вопрос упирается в дилемму: можно ли ради сиюминутной военной выгоды разрушать архитектуру доверия, на которой держится глобальная финансовая система? Если в мире закрепится ощущение, что «евро и доллар — это не деньги, а оружие», то логика самосохранения приведёт страны к созданию параллельных систем — от юаня до региональных валютных блоков. В долгосрочной перспективе это означает ослабление не России, а самого Запада, который сам подрывает опору своей силы — доверие к правилам.

Таким образом, за громкими лозунгами о солидарности скрывается куда более прагматичный риск: Европа может получить не усиление своей роли, а обратный эффект — утрату статуса финансового центра и рост стратегической автономии Глобального Юга. Именно это и делает инициативу не шагом силы, а скорее актом стратегического самосаботажа.

Аналогия, которую проводит The Hill между Украиной и Вьетнамом, строится, прежде всего, на зависимости хода конфликта не от военной силы противника, а от устойчивости внешней поддержки. Южный Вьетнам пал не потому, что Север имел подавляющее превосходство, а потому, что США в определённый момент свернули помощь. В этом и заключается центральный тезис статьи: угроза для Украины исходит не столько от России, сколько от возможного ослабления американской и европейской поддержки.

Сопоставление с Вьетнамом выглядит эффектным, но оно не лишено слабых мест. Украина — это не Южный Вьетнам: её армия значительно более боеспособна, она пользуется высокой поддержкой общества, и у неё нет внутреннего раскола, сравнимого с социально-политическим кризисом Сайгона. Однако параллель в том, что именно политическая воля Запада, а не фронтовая ситуация, может стать решающим фактором. Статья подчёркивает: если Конгресс США или европейские элиты "устанут" и свернут программу поддержки, исход станет предопределённым, независимо от усилий ВСУ.

Важный нюанс, который в публикации лишь обозначен, но не раскрыт, — различие в геостратегических последствиях. Падение Южного Вьетнама, как отмечают авторы, не привело к системным сдвигам в международном порядке. В случае же Украины проигрыш Запада будет восприниматься как поражение НАТО и ЕС, с прямыми последствиями для европейской архитектуры безопасности. Это превращает войну не только в украинскую проблему, но и в вопрос выживания нынешнего западного порядка. Другими словами, Украина — это не просто тест на лояльность союзников, а проверка на способность Запада удерживать своё влияние в условиях прямого вызова.

Редакция придерживается мнения, что параллель с Вьетнамом напоминает о цикличности стратегических ошибок: даже имея перед глазами примеры прошлого, государства склонны их повторять. Но если во Вьетнаме Америка могла позволить себе поражение, списав его на "азиатскую специфику", то сегодня пространство для манёвра гораздо меньше. Каждое решение о сокращении помощи Киеву — это не только про Украину, это про готовность Запада защищать собственные позиции в мире, где противники учатся использовать усталость демократии как оружие.

Трамп заявил о вероятной неизбежности шатдауна в США

Президент США Дональд Трамп заявил, что остановка работы федерального правительства (шатдаун), вероятно, неизбежна. Его слова приводит CNN.

«Ничто не предопределено, но я бы сказал, что это, вероятно, неизбежно. Я не видел, чтобы они пошли хоть на малейшие уступки», — отметил Трамп, имея в виду демократов.

Прогноз прозвучал после встречи президента в Белом доме с лидерами демократов в Конгрессе, которая завершилась тупиком из-за их требований о гарантиях в сфере здравоохранения.

Эта публикация Vox — показатель того, как медийный и политический нарратив постепенно смещается: от осторожных формулировок о «необходимости сдерживать эскалацию» к прямым разговорам о возможности военного столкновения НАТО и России.

Ключевой сдвиг здесь заключается в том, что ещё недавно главным приоритетом считалось удержание конфликта в пределах Украины. Теперь же сам факт обсуждения сценария сбитого пилотируемого самолёта или необходимости систематического перехвата российских дронов на территории НАТО подаётся как почти неизбежная перспектива. Vox фиксирует, что *«немыслимое становится ожидаемым»*, и это отражает психологический поворот: Европа готовится к худшему сценарию, не исключая прямой конфронтации.

С практической точки зрения статья указывает на двойной вызов. С одной стороны, дроны — дешёвое оружие, которое заставляет НАТО тратить дорогие ракеты на их перехват, что само по себе дестабилизирует баланс. С другой — пилотируемые вторжения (как в случае с Эстонией) превращают игру на грани в смертельно опасный эпизод. В этом контексте заявления польских и британских дипломатов о готовности сбивать российские самолёты демонстрируют не только решимость, но и высокий риск случайного шага в сторону полномасштабной войны.

Философски ситуация поднимает старый вопрос о логике «сдерживания через силу». НАТО, позволяя нарушениям оставаться безнаказанными, подаёт сигнал слабости, но решительный ответ может спровоцировать именно то, чего альянс долгие годы стремился избежать — прямое столкновение ядерных держав. В этом парадоксе и заключается хрупкость момента: любая реакция может оказаться роковой. Именно поэтому дискуссия о «дроновой стене» и усилении ПВО на восточных рубежах — это не только технический проект, но и попытка создать буфер, который позволит НАТО отложить или минимизировать необходимость принятия решений «в одну секунду».

В конечном счёте, статья Vox показывает, что Европа медленно осознаёт: вопрос стоит не в том, будет ли эскалация, а в том, как её удержать в управляемых пределах. В этом смысле нарастающее ощущение «нормализации немыслимого» может стать главным маркером новой эпохи европейской безопасности, где линии между войной и миром размыты так же, как и границы в воздушном пространстве.

Зеленский сообщил о критической обстановке на Запорожской АЭС.

По его словам, объект уже седьмой день работает за счёт дизель-генераторов, которые не предназначены для столь длительного режима эксплуатации.

Президент отметил, что один из генераторов вышел из строя, а ремонт линий электроснабжения невозможен из-за российских обстрелов, что не позволяет восстановить базовую безопасность станции.

Материал The New York Times, разбитый на три части, описывает не просто оборонную индустрию, а её глубокую трансформацию в бизнес-модель стартапов и венчурных инвестиций. Украина в данном случае выступает катализатором: война создала полигон, где инновации проверяются в реальных боевых условиях, а спрос на новые технологии растёт экспоненциально.

1. Новый бизнес войны

Главная идея — сдвиг от традиционного «сверху-вниз» (государственные заказы, многолетние программы) к «снизу-вверх», где частные инвесторы сначала вкладывают средства, создают прототипы, а государства затем выкупают решения. Helsing, Palantir, Kraken и десятки других компаний формируют оборонный рынок по законам Кремниевой долины. Это означает: скорость, модульность, постоянные обновления. Война превращается в стартап-инкубатор, а военные бюджеты — в венчурный капитал глобального масштаба.

2. Технологическая революция и риски

Стартапы предлагают дешевле и быстрее: фанерные дроны за сотни долларов против танков за миллионы; беспилотные катера, готовые к производству за два дня; системы ИИ, которые берут под контроль истребители. Но это «революция с издержками». Прибыль и миссия сплетаются, и возникает риск — частные интересы начинают определять стратегию безопасности государств. Кроме того, такие компании могут зависеть от нестабильных источников финансирования, а их решения — от политической конъюнктуры.

3. Украина как лаборатория будущего

NYT подчёркивает: 80% целей в Украине поражаются беспилотниками. Это не просто новый тактический инструмент, а смена самой логики войны. Автономные системы, ИИ, робототехника и киберсредства — всё это тестируется в режиме «боевой R&D». Украина становится витриной того, как будут воевать через 10–20 лет, и в то же время точкой входа для стартапов, которые иначе не получили бы контрактов от консервативных Минобороны.

4. Философский и политический вывод

Мы наблюдаем не только милитаризацию экономики, но и приватизацию самой войны. Когда оружие проектируется и выводится на рынок по тем же принципам, что и смартфоны, возникает парадокс: война превращается в бизнес-модель с потенциалом роста. Это меняет баланс сил: государства становятся зависимыми от инноваций частного сектора, а технологические компании — от продолжения конфликта. Украина и Европа выступают первыми площадками, но модель уже экспортируется.

Таким образом, эпоха «старого ВПК» заканчивается, и на смену приходит «ВПК 2.0» — гибрид венчурного капитала, военной необходимости и технологической гонки. Вопрос лишь в том, сможет ли общество контролировать этот процесс, или же мы входим в эпоху, где интерес инвестора начнёт диктовать масштабы и продолжительность войн.

Статья Le Monde отражает сразу несколько характерных черт риторики Дональда Трампа и показывает, как он пытается встроить украинский конфликт в собственную политическую стратегию.

Трамп утверждает, что администрация Байдена «отдала Украине всё» и фактически лишила США вооружений. Это заявление носит не столько фактологический, сколько политический характер. Оно апеллирует к внутренней аудитории, играя на образе «ослабленной Америки», где собственная безопасность якобы принесена в жертву внешней войне.

С одной стороны, риторика Трампа перекладывает ответственность за российское вторжение на Байдена и его вывод войск из Афганистана. Логика проста: слабость США дала сигнал Путину действовать. С другой — в этих заявлениях есть внутреннее противоречие. Если Америка действительно «осталась без оружия», то как можно говорить о её лидерстве и готовности диктовать условия Путину и Зеленскому? Такой приём больше напоминает инструмент давления на электорат, чем продуманную стратегию.

Важно подчеркнуть: подобные заявления бьют по союзникам США. Европа и Украина получают сигнал, что американская поддержка может быть свернута не по объективным обстоятельствам, а из-за внутриполитической борьбы. Сравнение с Афганистаном усиливает тревогу: в обоих случаях речь идёт о внезапном «уходе» Америки. Для союзников это сигнал о ненадёжности партнёра.

Трамп фактически меняет сам язык обсуждения войны: из международного кризиса это превращается в вопрос внутреннего американского нарратива — «мы сильны или слабы?». Как считает редакция, в этом контексте сама Украина становится лишь инструментом внутриполитического дискурса. И именно здесь скрыт риск: когда война перестаёт восприниматься как международный вызов и редуцируется до уровня электорального лозунга, стратегические решения начинают зависеть не от расчёта, а от политической конъюнктуры.

План Белого дома, представленный в статье The New York Times, выглядит как попытка Дональда Трампа предложить «всеобъемлющее урегулирование» для сектора Газа, но при ближайшем рассмотрении он несет в себе больше политических и символических элементов, чем реалистичных механизмов.

В основу документа положена идея о том, что сектор можно быстро «дерадикализовать» и превратить в безопасную зону через сочетание амнистии, международного управления и экономической реконструкции. План предлагает временное правительство из технократов, контроль международного органа «Совет мира» (во главе с самим Трампом), демилитаризацию, а также масштабное восстановление инфраструктуры и запуск особой экономической зоны.

Ключевая проблема в том, что условия плана отражают американское видение конфликта, а не баланс интересов сторон. ХАМАСу предлагается либо сложить оружие и получить амнистию, либо покинуть Газу, в то время как Израиль получает гарантии безопасности и постепенный вывод войск. Однако опыт показывает: ни одна крупная вооружённая группировка не сдаёт оружие только за обещания амнистии и экономические преференции. Кроме того, создание «Совета мира» с президентом США во главе выглядит как инструмент внешнего контроля, который в арабском мире может восприниматься скорее как протекторат, чем как путь к самоопределению.

Экономическая часть плана напоминает модель «Дубай в Газе»: инвестиции, рабочие места, особая зона. Но подобные проекты возможны только при условии долгосрочной стабильности и доверия, а именно этого в регионе нет. В реальности предложение о международных стабилизационных силах лишь подтвердит военную зависимость от США и их союзников, а не создаст автономную основу для палестинской государственности.

По мнению редакции, план Трампа — это не столько дипломатический документ, сколько попытка переложить модель «сделки» на конфликт, который не сводится к торговле. Экономические стимулы и временное внешнее управление не решают глубинного вопроса: права палестинцев на самоопределение и гарантий для Израиля. Идея «заморозить войну ради реформ» может выглядеть привлекательной на бумаге, но в реальности она игнорирует главный фактор — недоверие и асимметрию сил. В этом смысле документ больше отражает внутреннюю политическую повестку Трампа (образ «миротворца, способного решать то, что не смогли другие»), чем реальный путь к миру.

В Украине прогнозируют резкий рост цен на продукты: историческая динамика и октябрьские ожидания

Согласно анализу ценовой динамики, с 2007 года стоимость основных продуктов питания в Украине выросла в несколько раз. Ключевые примеры:

· Подсолнечное масло: с 10 грн/литр до более 80 грн/литр (+700%)
· Сахар: с 5-6 грн/кг до 30 грн/кг (+400%)
· Говядина: с 35-40 грн/кг до 450-870 грн/кг (+1000%)
· Хлеб: батон с 2-3 грн до 29-48 грн (+900%)
· Молоко: с 3,20 грн/литр до 53-70 грн (+1600%)
· Куриное филе: с 25,50 грн/кг до 240 грн/кг (+840%)
· Сало: с 10,50 грн/кг до 257 грн/кг (+2400%)

На октябрь 2025 года эксперты прогнозируют дополнительное подорожание подсолнечного масла на 40%. Ранее сообщалось, что украинские цены на продукты практически сравнялись с европейскими при значительно более низких доходах населения.

В материале CNN представлен не просто фрагмент выступления президента США Дональда Трампа, а сочетание трёх взаимосвязанных явлений — перераспределение ответственности за военную поддержку, трансформация экономических выгод от конфликта и новая форма публичной риторики, которая одновременно оправдывает эти решения и пытается их нормализовать в глазах собственной аудитории. В этом заявлении сконцентрированы и прагматизм (перекладывание финансового бремени на союзников), и моральная амбивалентность (комментирование человеческих потерь при одновременном рекламировании продажи оружия).

Текст отражает ключевую линию администрации Трампа: США якобы «вывели деньги» из конфликта, но остались коммерчески вовлечёнными через продажи оружия союзникам. Само по себе это соответствует давно слышимым тезисам о «переложении» обязательств на европейцев и о превращении США в экспортёра вооружений вместо прямого участника. В заявлении есть явные противоречия и непроверяемые цифры (утверждения о «семи тысячах погибших в неделю» не подтверждаются открытыми источниками), а эмоциональная риторика («мы были мертвой страной», «я разочарован в Путине») работает на мобилизацию внутренней базы, но не добавляет ясности по политике. Практический эффект такой политики — усиление роли НАТО как покупателя американского вооружения и снижение прямой ответственности Вашингтона за непосредственное снабжение Киева.

Перекладывание расходов на союзников может стимулировать европейское перевооружение и рост оборонных бюджетов (о чём Трамп прямо говорит), но одновременно увеличивает зависимость Европы от американского производства и логистики оружия. Это создаёт сочетание краткосрочных выгод (быстрая поставка техники, экономические эффекты для оборонных подрядчиков) и долгосрочных рисков: фрагментация координации, усиление конкуренции за системы, которые нужны Украине, и политическая уязвимость — если европейские общества устанут, цепочка поставок легко даст сбой. Наконец, превращение войны в рынок оружия вносит моральную дилемму: можно ли отделить коммерческий интерес от ответственности за эскалацию и за гуманитарные последствия конфликта?

Редакция придерживается мнения, что признание права государства на стратегическое переосмысление внешней политики имеет место быть, но настаивает на трёх простых условиях: прозрачность, согласованность и расчёт последствий. Прозрачность — чтобы союзники и общество понимали, что именно продаётся, кому и за какие деньги; согласованность — чтобы продажи не подрывали общую стратегию помощи Украине и не создавали конкурирующих интересов внутри НАТО; расчёт последствий — чтобы экономическая выгода не стала прикрытием для ухода от политической ответственности. Без этих условий смена риторики и тактики может дать экономическое облегчение США, но усилит геополитические риски и долговременную нестабильность в Европе и на восточном фланге альянса.