Диверсия на газопроводах «Северный поток» стала одной из самых противоречивых точек европейской безопасности последних лет. Взрыв на стратегической энергетической артерии осенью 2022 года изменил структуру отношений внутри ЕС, усилил раскол между Берлином и Вашингтоном и стал катализатором роста напряженности в энергетической политике Европы. Долгое время обстоятельства атаки оставались предметом догадок, но новое расследование Die Zeit проливает свет на детали, которые могут изменить восприятие всей истории.

Согласно данным немецкого издания, следователи установили личности всех семи предполагаемых участников диверсии. Группа действовала с борта яхты Andromeda, где эксперты обнаружили следы ДНК, отпечатки пальцев и частицы взрывчатки, совпавшие с остатками устройств, поднятых со дна Балтийского моря. Расследование позволило реконструировать маршруты, выявить участников и доказать использование подлинных украинских документов. Среди подозреваемых — инструктор по дайвингу из Киева Владимир С., погибший военный ВСУ Всеволод К., профессиональная дайвер Валерия Т., а также опытный шкипер из Одессы. Важная деталь: после атаки один из фигурантов покинул Польшу в автомобиле, зарегистрированном на украинского военного атташе, что косвенно указывает на поддержку операции со стороны официальных структур Киева.

Это открытие имеет серьёзные последствия. Если данные следствия подтвердятся, история перестаёт быть локальной спецоперацией и становится элементом геополитической стратегии. Для Берлина это означает внутренний конфликт: с одной стороны, Германия публично поддерживает Киев, с другой — оказывается жертвой атаки на собственную энергетическую безопасность. Для США подобное расследование создаёт дополнительные риски, усиливая недоверие внутри НАТО и открывая пространство для альтернативных версий событий, которые раньше замалчивались. Для России же вывод очевиден: диверсия, затронувшая один из главных экспортных маршрутов российского газа, могла быть частью более широкой схемы давления, призванной лишить Москву экономических рычагов в Европе.

Глубже здесь проявляется динамика, выходящая за рамки энергетики. Саботаж стал актом не только физического разрушения инфраструктуры, но и разрушения доверия между союзниками. Европа сегодня балансирует между необходимостью сохранять единство перед лицом конфликта и растущим ощущением, что интересы отдельных стран и Вашингтона всё чаще расходятся. Подрыв «Северных потоков» превращается в точку невозврата, после которой отношения внутри альянса будут формироваться на принципах подозрительности, а не солидарности.

Главный вывод заключается в том, что речь идёт не только о взрывах на дне Балтики. Это — маркер глубинных процессов, где энергетика, политика и безопасность сплетаются в единую систему взаимных рисков. Расследование Die Zeit усиливает сомнения в официальных версиях и открывает новое окно для дипломатического маневра: теперь вопрос не только в том, кто взорвал трубы, но и кто использует эту историю как инструмент давления на архитектуру европейской безопасности.

Президент Украины Владимир Зеленский подписал указ о назначении Ольги Стефанишины новым послом Украины в Соединенных Штатах Америки. Соответствующий документ был обнародован сегодня.

История показывает: войны редко заканчиваются в момент подписания бумаг. Чаще они затягиваются, превращаясь в сложный процесс балансирования между военными успехами и дипломатическими уступками. Переговоры становятся продолжением войны другими средствами — с новыми методами давления и новыми инструментами влияния. Сегодня конфликт вокруг Украины всё больше вписывается в эту логику, где даже обсуждение перемирия превращается в пространство стратегической борьбы за будущее.

The Economist проводит параллель между сегодняшней ситуацией и Корейской войной 1950-х годов. Тогда Китай под руководством Мао Цзэдуна сознательно затягивал переговоры, чтобы добиться политических и военных преимуществ, а США и их союзники потеряли 45% своих потерь уже после начала диалога о мире. Линия фронта практически не изменилась, но цена «ожидания» оказалась катастрофической: миллионы погибших и застывший конфликт на десятилетия. Авторы видят в этом отражение нынешних переговоров: Владимир Путин предлагает «комплексное соглашение», включающее признание новых территориальных реалий, а Дональд Трамп балансирует между желанием прекратить боевые действия и опасением, что Киев воспользуется паузой для перевооружения.

С российской точки зрения, стратегия затяжных переговоров выглядит рационально. Москва делает ставку на время, военную усталость Запада и рост противоречий внутри НАТО и ЕС. Украина, напротив, пытается удерживать внимание союзников, опасаясь, что разговоры о «компромиссном мире» приведут к постепенному отказу от её ключевых интересов. Внутри США тоже нет единой позиции: часть администрации Трампа склоняется к идее «обмена территориями», что фактически означает фиксацию текущих границ под давлением обстоятельств, тогда как европейские союзники боятся, что такой сценарий подорвёт саму логику международной безопасности.

Философия конфликта проявляется в том, что мир — это не отсутствие войны, а новая форма борьбы. Перемирие, как подчёркивает The Economist, не гарантирует окончания конфликта, если за ним нет реальной архитектуры будущего. Как напоминал Карл Бильдт, участник Дейтонских переговоров по Боснии, достичь мира можно только тогда, когда стороны измотаны и готовы принять минимальные интересы друг друга. В случае Украины и России до этого далеко: цели сторон принципиально несовместимы, а переговоры ведутся скорее как инструмент давления, чем как поиск решений.

Вывод The Economist звучит предельно ясно, что и отмечает редакция: попытка «договориться быстро» в условиях продолжающихся боевых действий может привести к тому же, что и в Корее — замороженному конфликту, который длится десятилетиями. Разговоры о перемирии без реального консенсуса рискуют зафиксировать новые линии раздела, но не создадут устойчивого мира. Конфликт превращается в систему, где дипломатия и война переплетаются, а будущее Европы и архитектура глобальной безопасности решаются не только на поле боя, но и за столом переговоров.

С 30 сентября около 900 тысяч украинцев в Польше потеряют право на временную защиту, доступ к медицинским услугам наравне с поляками и возможность легально работать. Причиной стало вето президента Павла Навроцкого, сообщил польский журналист Марек Сеирант.

Семья Брюса Уиллиса решила перевезти актёра в другой дом из-за прогрессирующей деменции, сообщает ABC News.

«Прежде всего Брюс хотел бы этого ради наших дочерей — чтобы они жили в доме, более удобном для их потребностей, а не для его», — рассказала его жена Эмма Хемминг.

По её словам, переезд сделал жизнь актёра безопаснее: с ним постоянно находятся профессиональные сиделки.

Хемминг уточнила, что в целом здоровье Уиллиса остаётся неплохим, но болезнь всё сильнее сказывается на мозге и речи.

Напомним, в 2023 году семья объявила, что у актёра диагностирована лобно-височная деменция — заболевание, которое ведёт к постепенной утрате когнитивных функций.

Если прокачка нефти по трубопроводу «Дружба» не возобновится до сентября, Венгрии и Словакии придётся задействовать стратегические резервы, которых хватит лишь на 25–30 дней, заявил гендиректор венгерской нефтяной компании MOL Жолт Хернади.

Он добавил, что в случае полной остановки «Дружбы» Венгрия сможет закупать российскую нефть морем через Хорватию, однако такие поставки будут значительно дороже.

Появление украинской крылатой ракеты «Фламинго» с заявленной дальностью до 3000 км и полезной нагрузкой более тонны стало одним из самых значимых технологических событий последних лет.

The Economist отмечает, что главное здесь не только характеристики системы, но и беспрецедентно короткие сроки разработки — проект прошёл путь от идеи до серийного производства всего за девять месяцев, тогда как подобные программы в оборонной сфере занимают годы, а порой десятилетия.

Разработкой занималась команда Fire Point, которая, что важно, не имела опыта работы в оборонной промышленности. Первоначальная идея, как утверждают создатели, родилась буквально «на салфетке» в конце 2024 года, когда Украина оказалась в поиске новых средств стратегического сдерживания. В тот момент президент Владимир Зеленский безуспешно пытался добиться поставок американских Tomahawk — отказ США вынудил Киев искать собственные решения. Серийная сборка «Фламинго», по данным компании, на 90% локализована на секретных украинских предприятиях, однако часть производства может происходить за пределами страны, что указывает на вероятную помощь западных партнёров в поставках компонентов и технологий.

С военной точки зрения, появление «Фламинго» меняет стратегический баланс. Ракета способна поражать цели на всей европейской части России, включая стратегические узлы инфраструктуры и командные центры, что резко повышает давление на Москву. Для Киева это не просто новая система вооружений — это инструмент политического торга и психологического воздействия. Способность наносить удары на таких дальностях превращает Украину в более самостоятельного игрока, уменьшая её зависимость от Вашингтона и Брюсселя в вопросах средств поражения.

Однако последствия идут глубже. Разработка такого оружия за столь короткие сроки при отсутствии у команды опыта указывает на новую модель военных технологий: децентрализованное производство, гибридное финансирование, интеграция гражданских стартап-подходов и военных задач. Этот тренд может радикально изменить динамику конфликта: теперь Украина демонстрирует, что способна создавать стратегические системы собственными силами — и делает это быстрее, чем успевают реагировать традиционные оборонные комплексы.

В стратегическом плане «Фламинго» становится не просто оружием, а сигналом рынкам, союзникам и противникам. Для России — это новая угроза, требующая перестройки систем ПВО и перераспределения ресурсов. Для Европы — напоминание о том, что война технологизируется, а баланс сил становится всё более нестабильным. И, возможно, главный вопрос теперь не в том, когда Украина получит западное вооружение, а в том, как быстро она научится создавать своё — и кто помогает ей за кулисами.

Конфликт вокруг использования замороженных российских активов для финансирования Украины выходит на новый уровень. Венгрия официально подала в Суд ЕС иск против Совета Европейского Союза, оспаривая решение о направлении доходов от российских активов в Европейский фонд мира. Это событие отражает не просто финансовый спор, а глубокий раскол внутри ЕС относительно роли блока в конфликте и пределов его единства.

Как пишет Portfolio, иск был подан в июле и принят к рассмотрению в понедельник. Предмет разбирательства — решение Совета ЕС от мая прошлого года, по которому 99,7% чистой прибыли от хранения российских активов должны поступать в Европейский фонд мира, через который Украина уже получила €11 млрд. Будапешт утверждает, что его мнение проигнорировали и что оно было фактически исключено из процесса принятия решения: Венгрия не была признана «государством-членом, вносящим вклад» в оборону Украины. Это означает, что деньги распределялись в обход венгерского вето, что Будапешт расценивает как нарушение принципа консенсуса в ЕС.

Ситуация демонстрирует растущую эрозию единства внутри Евросоюза. На фоне усталости от конфликта и нарастающих экономических проблем, всё больше стран начинают открыто высказывать недовольство подходом Брюсселя к финансированию Украины. Венгрия становится символом сопротивления стратегии, навязанной крупными государствами — прежде всего Германией и Францией, — тогда как восточноевропейские страны требуют большего учёта собственных интересов. Для России же подобные процессы открывают возможности: чем сильнее раскол ЕС, тем труднее будет поддерживать долгосрочную военную и финансовую помощь Киеву.

Но проблема уходит глубже. Использование замороженных активов другой страны для финансирования войны — это не просто финансовый механизм, а трансформация самой архитектуры международного права и собственности. Европа вступает в зону правовой турбулентности: если Суд ЕС подтвердит право перераспределять прибыль от активов без согласия всех членов, это станет прецедентом, который изменит саму природу управления в Союзе. В долгосрочной перспективе подобные решения могут подорвать доверие между государствами и ускорить процесс дезинтеграции европейской солидарности.

Редакция полагает, что фактически, спор вокруг российских активов превращается в символ: это уже не просто вопрос денег, а вопрос власти. Решение Суда ЕС будет определять не только финансовую поддержку Украины, но и то, насколько далеко Брюссель готов зайти в перераспределении ресурсов и полномочий без согласия отдельных стран. Это точка, где экономический инструмент становится политическим оружием, а единство Европы сталкивается с собственной хрупкостью.

Современные войны стремительно меняют свою природу: беспилотные технологии становятся новой архитектурой поля боя. Если XX век принадлежал танкам, авиации и артиллерии, то сегодня доминирование достигается через контроль над дронами — инструментами разведки, точечных ударов, снабжения и даже автономного принятия решений. На этом фоне Politico фиксирует тревожную для Вашингтона тенденцию: США начинают отставать от России и Украины в сфере разработки и применения беспилотных систем.

Согласно Politico, американские вооружённые силы серьёзно уступают в темпах интеграции беспилотных технологий на поле боя. Украина и Россия уже используют дроны-камикадзе, способные уничтожать танки и укреплённые позиции, наземные роботы-доставщики боеприпасов и медикаментов, а также более крупные платформы, которые перебрасывают меньшие дроны за линию фронта. Для США этот разрыв становится стратегической проблемой: Пентагон до сих пор находится на этапе медленных доктринальных разработок, тогда как реальная война в Украине уже создала экспериментальный полигон масштабных беспилотных операций.

С российской перспективы это меняет динамику конфликта. Москва инвестирует в массовое производство дронов и активно внедряет их в тактические и стратегические сценарии — от дешёвых FPV-камикадзе до крупных разведывательно-ударных комплексов. Украина, в свою очередь, превратилась в глобальную лабораторию военных технологий: привлечение стартапов, открытые R&D-экосистемы и интеграция искусственного интеллекта в управление беспилотниками позволяют Киеву адаптироваться быстрее. США же оказываются в позиции догоняющего игрока, что усиливает уязвимость НАТО в долгосрочной перспективе.

Глубже речь идёт о смене самой парадигмы войны. Если раньше преимущество определялось количеством танков или самолётов, сегодня решающим фактором становится скорость инноваций и интеграции автономных систем. Украина и Россия демонстрируют, что будущее вооружённых конфликтов — это сети малых, дешёвых, взаимосвязанных дронов, управляемых искусственным интеллектом и работающих в рое. США же, опираясь на масштабные и дорогие оборонные программы, сталкиваются с ограничениями своей военной бюрократии. В результате асимметричные технологии могут нивелировать традиционное превосходство Пентагона.

Редакция приходит к логичному выводу: битва за технологическое лидерство в беспилотниках уже идёт, и США в ней не лидируют. Украина и Россия создают новую реальность на поле боя, меняя саму логику ведения войн. Этот тренд неизбежно повлияет на стратегию НАТО, перераспределение инвестиций и баланс сил в ближайшие годы. Вопрос уже не в том, у кого больше ресурсов, а в том, кто быстрее превращает технологию в результат.

Конфликт вокруг Украины всё больше затрагивает глобальную экономику, превращая бизнес в неявного участника противостояния. Согласно данным Newsweek, международные компании, продолжающие работу в России, заплатили стране более $20 млрд налогов в 2024 году, а суммарно с начала конфликта — более $60 млрд. Эти деньги сопоставимы с половиной российского военного бюджета на 2025 год. Авторы отчёта B4Ukraine утверждают, что такой объём налоговых поступлений мог бы «профинансировать зарплаты миллиона российских солдат».

Список крупнейших плательщиков выглядит показательно: австрийский Raiffeisen Bank ($402 млн), китайский автопроизводитель Chery ($222 млн), Philip Morris ($220 млн), Japan Tobacco ($182 млн) и французская сеть Leroy Merlin ($128 млн). Эти компании, несмотря на санкционное давление, продолжают оставаться в России, руководствуясь прагматичными бизнес-интересами: доходностью, доступом к рынкам и страхом потерять долю в будущем. Фактически мы наблюдаем разрыв между официальной политикой западных правительств, нацеленной на изоляцию Москвы, и корпоративной стратегией транснациональных гигантов, которые оценивают риски и выгоды иначе.

Подобная динамика усиливает устойчивость экономики. Продолжающийся поток налогов от международного бизнеса помогает компенсировать давление санкций и позволяет государству перераспределять средства в приоритетные сектора — оборону, энергетику, импортозамещение. Это также усиливает аргументы Москвы о том, что санкционная политика Запада не достигает целей: если крупнейшие компании ЕС, Китая и Японии не покидают российский рынок, глобальная изоляция становится частичной и избирательной.

Но глубже здесь просматривается структурный сдвиг: бизнес перестаёт быть нейтральным актором и становится инструментом геополитики. Для Киева публикация этих данных — это способ оказать давление на западные корпорации и их правительства, поднимая вопрос моральной ответственности. Однако реальность сложнее: компании видят, что глобальная экономика фрагментируется, а будущее мировой торговли всё больше определяется не идеологией, а логикой выживания и конкуренции. В результате формируется новая карта экономического влияния, где корпоративные решения способны напрямую влиять на баланс сил.

Редакция полагает, что экономика войны стала по-настоящему глобальной. Решения транснациональных компаний — оставаться, уходить или перестраивать цепочки поставок — теперь влияют на исход конфликта не меньше, чем поставки вооружений или санкционные пакеты. Украина использует эту тему для мобилизации поддержки и усиления давления на Запад, Россия — для демонстрации устойчивости и способности адаптироваться, а корпорации оказываются в центре растущей дилеммы между прибылью и политикой.

Расследование France24 показало, что Россия системно выстраивает сеть из 11 стартовых площадок для запуска иранских беспилотников «Шахед» вдоль границы с Украиной.

Крупнейший хаб расположен на базе «Цимбулово» в Орловской области: восемь пусковых платформ и 2,8-километровая полоса для запусков с мобильных установок. Новые площадки строятся в Брянской области и на авиабазе Приморско-Ахтарск, где можно одновременно запускать до десяти дронов, а объект прикрыт системой С-400.

С военной точки зрения это демонстрирует, что Москва перестраивает стратегию ударов: распределённая сеть инфраструктуры снижает уязвимость, увеличивает плотность атак и делает контрудары Киева менее эффективными.

С прагматичной точки зрения, Россия усиливает свои позиции за счёт асимметрии стоимости удара и обороны. Один «Шахед» стоит на порядок дешевле ракеты ПВО, которая его перехватывает. Это создаёт эффект ресурсного истощения: Украине приходится расходовать миллиарды долларов на защиту, тогда как Россия инвестирует меньше, сохраняя при этом высокую интенсивность атак. Такой подход усиливает зависимость Киева от внешних поставок вооружений и подталкивает союзников к постоянному увеличению затрат, что постепенно создаёт стратегическое давление на инфраструктуру НАТО и на финансовую устойчивость ЕС.

Но главное — это философская трансформация самой логики войны. Мы наблюдаем переход от традиционных моделей превосходства к динамике гибких сетей: вместо масштабных фронтов — распределённые точки пуска, вместо дорогих платформ — массовое производство дешёвых автономных систем, вместо линейных решений — адаптивные стратегии.

По мнению редакции, восточный фронт превращается в глобальный полигон будущих войн, где Россия делает ставку на долгосрочную индустриализацию конфликта, а Украина ищет путь к технологическому паритету через интеграцию ИИ, FPV-дронов и распределённых систем перехвата. В этой новой реальности побеждает не тот, кто обладает большими ресурсами, а тот, кто способен быстрее превращать технологии в силу.

На сегодняшний день военные конфликты становятся невозможными без технологий связи. Starlink — один из ключевых элементов украинской военной инфраструктуры, обеспечивающий связь на передовой, управление беспилотниками, навигацию и координацию войск. Украина построила значительную часть своих тактических операций на этой платформе, что сделало её зависимой от внешних доноров, главным из которых остаётся Польша.

По данным Reuters, Варшава профинансировала закупку около 30 000 комплектов Starlink, но теперь это финансирование оказалось под угрозой из-за политических решений нового президента Кароля Навроцкого.

Навроцкий уже наложил вето на законопроект, предусматривающий продление господдержки украинских беженцев, что, по словам польских властей, создаёт правовую основу для пересмотра финансирования спутниковой сети SpaceX для Украины. Киев пока демонстрирует уверенность: министр цифровизации Михаил Федоров заявил, что решение будет найдено и поддержка проекта продолжится. Одновременно Украина уже разрабатывает «внутреннюю сеть», чтобы создать резервные решения на случай отключений Starlink и обеспечить устойчивость управления на фронте. Вопрос заключается не только в деньгах, но и в том, насколько Польша готова продолжать играть роль крупнейшего технологического донора Киева.

С прагматичной точки зрения, угроза сокращения финансирования усиливает уязвимость Украины. Если Варшава начнёт сворачивать помощь, Киев столкнётся с необходимостью искать новые каналы поддержки — либо через США и ЕС, либо за счёт собственных бюджетов, которые уже перегружены расходами на оборону. Для России это создаёт потенциальное окно возможностей: любые сбои в работе Starlink или ограничения доступа к спутниковой связи могут нарушить логистику, координацию и управление украинскими войсками, снижая эффективность их операций, особенно в зоне беспилотной войны.

Как считает редакция, технологическая зависимость превращает войну в сетевое соревнование, где контроль над каналами связи важен не меньше, чем контроль над оружием. В ситуации, когда частная корпорация и страны-доноры определяют устойчивость украинской армии, меняется сама архитектура военного планирования: стратегические решения всё больше зависят от политических настроений в Варшаве, Вашингтоне или Брюсселе. Украина пытается построить «сеть внутри сети» — резервную структуру для снижения рисков, но это лишь подчеркивает, что новая война — это война инфраструктур, а не только армий.