Прочитала статью С. Тхи Нгуена – автора книжки о философии геймификации – про то, как Твиттер игрофицирует общение.

Он там пишет интересную вещь: в жизни мы подбираем средства ради достижения целей. Все, как учили: определяем критерии достижения цели, декомпозируем ее на отдельные задачи, находим способы решить каждую из задач. В игре же все наоборот, конструируются цели и задачи для поддержки базового процесса.

Чтобы обеспечить зрелищную борьбу в коммандных видах спорта придумали специальные правила и систему целей: забитые голы, выигранные матчи, выход в очередной этап чемпионата. Фитнес-приложения предлагают более или менее залипательные цели для поддержки базовой физической активности и ее трекинга. Но суть не в счетчике абстрактных баллов, а в самом процессе.

Твиттер (и многие другие социальные сети) мощно использует игрофикацию, чтобы люди как можно больше времени проводили в аккаунте и создавали как можно больше контента. Но там нет важных игровых механизмов безопасности, которые защищают людей от этой бездны. Игра должна быть ограничена во времени, изолирована от реальности, отсоединена от реальных ценностей. Как только эти предохранители снимаются, игрофикация становится опасной практикой.

И тут я вспомнила про мой декабрьский эксперимент с Threads.

Про эксперимент в Threads. Я давно хотела попробовать, потому что много раз читала, что там хорошо идет органическое продвижение, сеть текстовая. И тут Катя написала, что собирает группу, чтобы вместе разобраться, как это работает. Никакой особой системы, просто весь декабрь тестируем и обмениваемся впечатлениями.

На вид Тредз выглядит совершенно дедовски, но это не так. В классическом случае между создателем контента и платформой есть условная договоренность: ты создаешь то, ради чего другие люди открывают приложение. В обмен получаешь площадку, на которую направляется больше или меньше человеческого внимания – как заслужишь, как повезет, как вложишься.

Threads же обнуляет и эту довольно неравную сделку. Он максимально снижает видимость автора, делая подписки бессмысленными и продвигая кратчайший, ситуативный контент, автором которого никто и не заинтересуется. Не важно, кто пошутил эту шутку или опубликовал провокационный вброс.

Удерживает же пользователей на месте даже не игрофикация, а практически гэмблизация процесса: периодически почти каждый активный автор получает заметный дофаминовый выигрыш: алгоритм отсыпает его ветке или комментарию десятки, сотни тысяч просмотров и связанных с ними знаками внимания других. Это, ну, штырит каждый раз. Но никаких закрепляемых результатов выигрыш не дает, только острый трепет и желание повторить.

Это идеальная машина по сжиганию мотивационных контуров. Вести/читать Threads правда приятно. По возможности, избегайте.

Любопытный факт из серии постов о кормилицах канала Ревизская сказочница.
И в Российской Империи, и в Европе девятнадцатого века у богатый семей была традиция одевать кормилиц в полувыдуманный народный костюм. Почему так – понятно, кормилица должна была представлять здоровое, традиционное начало, которое лучше всего символизируется сказочно-былинными нарядами.

Думаю, что это связано с большим этапом конструирования выдуманного о себе прошлого – национального эпоса, настоящих и собственных, а не чужих, народных сказок и всего фольклора. В Германии братья Гримм как раз в это время создавали корпус тру-немецких сказок, суровых и добродетельных, в отличие от жеманных французских, с которыми они полностью совпадают в сюжетах. В Финляндии составляли из отдельных сюжетов и песен целую Калевалу, в Чехии Эрбен оформил букет настоящих чешских сказок, знаменуя тем отдельность чешской культуры от соседской.

В России кормилицы ходили в рубахах, сарафанах и кокошниках. Вот тут нет на поверхности готового исследования, но было бы очень интересно узнать, как они отличались от действительно традиционного костюма, который, в добавок, еще и не был чем-то единым, а заметно отличался в разных регионах.

Заодно прочитала в одном из чатов горячую дискуссию о том, является ли сейчас ношение кокошника как аксессуара, вписанного в современный образ, признаком лоялизма (потому что народное как бы равно скрепному, и все скрепное хочет выглядеть традиционным) или, наоборот, знаком продвинутых взглядов, в том числе, на моду.

История о том, умер ли автор, на материале свежего интервью Джорджа Мартина, которое взял его «постоянный» журналист, встречавшийся с ним уже почти дюжину раз.

Мне кажется, что весь сюжет вокруг того, напишет ли он два последних романа серии или умрет раньше – это совершенно мартиновская история, ровно, как в романах, изрядная часть увлекательности которых состояла в том, что читатель не был уверен, дотянет ли очередной «главный» герой до конца главы. Единство текста и контекста кажется мне замечательной, и сейчас вся серия интересна уже не внутри себя, а вот этим развернутым вокруг нее миром, в который уже влито столько человеческого внимания. Если бы эти же романы просто вышли прямо сейчас вместе с финалом, без нашей огромной общей биографии, было бы не так уж и интересно.

В «зимнем» и «весеннем» романах Мартин планирует разыгрывать старую карту, обещая не убивать кого-то из тех, кого сгубили шоураннеры сериала, и убить кого-то из тех, кого они оставили в живых к финалу. Совсем плохие шансы у Тириона, жизнь которого, по замыслу автора, должна быть ужасной от начала и до конца. Под вопросом Санса.

И просто интересное.

В 2022 году исполнитель роли Джона Сноу участвовал в разработке истории о том, как бывший король Севера живет со своим неизбывным ПТСР. Меч выбросил, лютоволка прогнал. Бродит по лесу, строит хижины и сжигает их. Неплохо! Но сердца топов HBO не приняли концепт.

В детстве Мартин держал черепашек, которые однажды начали умирать одна за другой – а он начал придумывать истории, в которых черепашки были враждующими феодалами, которые вели хитроумные интриги для взаимного устранения. Мы не жалкие букашки, супер-лорды черепашки.

Трогательная ремарка: Мартин бездетен и считает персонажей своими детьми. So Dany Targarien! И хорошие, славные дети – 120 миллионов гонораров не шутка.

Книга о философии игрофикации всего в жизни The Score: How to Stop Playing Somebody Else’s Game (Счет: как перестать играть в чужую игру) больше тяготеет к задумчивому селф-хелпу, где автор рассказывает, как это было у него, делая не слишком концептуализированные выводы.

И у него там есть интересная линия про игры без накопления баллов и формализованных систем скоринга. Поразила игра Sign, вдохновленная жестовым языком Никарагуа, который родился из эксперимента: неслышащих детей собрали в лагерь, где они быстро разработали свой язык, который стал основой никарагуанского жестового языка, не восходящего к французскому.

У игры довольно развесистый регламент (описание доступно бесплатно), но суть в том, что участники должны совершенно молча придумывать знаки для слов и понятий, объяснять свои знаки другим через другие знаки и учиться различать чужие, договариваться о лексике и правилах общего жестового языка, чтобы к концу научиться понятно для других выражать что-то довольно сложное, типа «Мой друг говорит, что занят, а сам остается дома с котом». Игра может быть более терапевтичной – про понимание, взаимодействие, а может и более соревновательной.

Здорово придумано, на мой взгляд. В каком-то книжном клубе может здорово сработать, потому что опыт обсуждения книг уже создает общий язык.

Также стало понятно, что Нгуен написал эту книгу про игрофикацию «как перестать играть в чью-то чужую игру», потому что сам он склонен вовлекаться в рейтинги, звездочки и прочее.

Рассказывает, например, как два года спокойной занимался йогой, а потом перешел в зал, где участников «мотивировали»: когда человек сдавал норматив по асане, в его личную коллекцию асан добавляли следующую, у кого больше – тот победил. В итоге, с ним произошло то, что происходит с любым, кто с достаточной самоотверженностью заставляет себя как можно быстрее освоить как можно больше асан.

И тут я вспомнила, как один очень отдаленный знакомый похвалился, что он – чемпион мира по охоте. Я поразилась, потому что не смогла сообразить, как это вообще может выглядеть. Региональные отборочные охоты и потом великие голодные игры? Оказалось, что это еще та секта. Чтобы соревноваться, надо быть членом Safari Club International, все трофеи после охоты давать на обмер сертифицированному обмерщику, а потом вместе с результатом заносить в он-лайн систему. Разных номинаций там много, поэтому занять первую строчку в одной из них вполне посильно. И станешь чемпионом мира по охоте. В каком-то смысле. Для рыбаков тоже что-то такое есть.

Из более раннего: еще в нулевые мне регулярнейшим образом спамили лестными предложениями войти в одну из версий книги «Лучшие люди России» - в удобное для меня время приедет интервьюер, чтобы узнать, как мне удается быть такой замечательной, фотограф, а потом я могу получить любое количество экземпляров этого сборника.

Я каждый раз думала, что сборник – отличная штука, потому что это готовая клиентская база для аналогичных продуктов, скажем, генеалогических древ, дворянских патентов, участков на Марсе, парадных портретов, написания мемуаров, фэнтезийных наград, просветлительных поездок, проектирования семейных усадеб замкового типа, тайных обществ и так далее. Если не хочется возиться, можно для веселья разослать по лучшим людям сообщение "Он знает, делай, как договаривались". Но это все не мой профиль, я так не делаю.

Прочитала детектив с фантастическим допущением «Копия неверна» Татьяны Дыбовской, который замечательно ложится в линию общих размышлений, можно ли в жанре whodunit придумать новый ход, который поразит читателя.

Вся базовая комбинаторика убийц, жертв, детективов была перебрана к середине прошлого века, теперь же авторы детективов делают аранжировки. Это заметно, например, в серии «Достать ножи». Показателен пример романа The Plot (Сюжет) Джин Ханфф Корелиц и его продолжения, где центр интриги – найденный одним из персонажей совершенно небывалый и ошеломительный детективный твист, который становится сокровищем, своеобразным эквивалентом бриллианта размером с лесной орех из детективов классической школы, потому что гарантирует, что превращенный в книжку он сделает автора богатым и знаменитым, даже если тот пишет, как полена рубит.

Вообще, чудо-кунштюк не обязателен, возможен отличный роман с расследованием и без невероятного поворота. Процесс распутывания и прояснения коллизии со множеством участников, которым есть, что скрывать, потому что они, ну, просто живые люди со своей непростой жизнью, представляет собой отличный движок для любой идеи, которую хочет выразить автор.

«Копия неверна» тут интересна как вариант решения проблемы исчерпанной комбинаторики – за счет одного фантастического допущения образуется дополнительное множество возможностей, которые читатель еще не привык обсчитывать и учитывать. Мне кажется, что зловещие способности доппельгангеров стоило бы еще ограничить, чтобы сохранялась счетность, но так тоже ок. На всякий случай: книга явно предполагает продолжение, стоит учитывать.

Я люблю биографии, которые ставят перед собой какие-то интересные для меня вопросы, а не просто описывают последовательность жизненных событий. Иногда это заходит слишком далеко – герой превращается в реквизит, с помощью которого самовыражается автор биографии, но все хорошее обычно и находится где-то в точке хрупкого баланса.

С пятницы читаю биографию Ивана Крылова, главный вопрос которой – как он смог из бедного мелкого чиновника невеликого происхождения обернуться литературной звездой своего времени, при том, что вряд ли кто-то может сказать, что он прям глаголом жег сердца людей. На фоне титанов того времени 236 басен с поучениями, из них изрядная часть пересказы Эзопа и Лафонтена, не производят особого впечатления.

А также: как профессиональный игрок, который регулярно выезжал из столиц, чтобы пополнить кошелек за карточным столом, умудрился получить статус Народного Баснописца – то есть, в некотором роде морального авторитета, и еще при жизни стал Дедушкой Крыловым.

Если вас интересуют технологии жизненного успеха во всей их неприкрытой правде, добро пожаловать в работу Екатерины Ляминой и Натальи Самовер «Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца», вышедшей в издательстве НЛО.

Эта книга очень интересно устроена и последовательно проходит по трем слоям крыловской биографии: общая канва жизни Крылова с рядом темных мест, о которых мы мало что знаем, творческий путь – от скромных опытов в драматургии до удачной концентрации на узком жанре, личное мифотворчество: осознанное и направленное создание образа смешного, простодушного и беспомощного в быту баснописца.

Вполне практический рецепт одного из сценариев литературного успеха в книге есть, хотя вряд ли он покажется читателю легким и заманчивым.

Кажется, нам всем вместе удалось повысить вероятность продолжения детектива "Копия неверна" Татьяны Дыбовской.

Узнаем, на какие еще многоходовки способны допы. За монстров играет их полная (или нет) психопатичность и возможность занять место почти любого человека, против - бесконечный режим повышенной бдительности, в котором живет все человечество, наработавшее богатый опыт борьбы.

Книжки о секретах успеха от стоиков, эпикурейцев, гунна Атиллы, японцев, иезуитов (все примеры невымышленные) замечательно продаются, и Иван Крылов мог бы отлично выступить в этом ряду.

Биография «Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца» Ляминой и Самовер (НЛО) это оно и есть: безжалостное описание кейса большой творческой карьеры.

И к первому фактору успеха. Мало где так хорошо подсвечено устройство патрон-клиентских отношений, как в этой биографии. Благодаря покровительству Татищевых, Голицыных, Олениных Крылов получил все: от места для жизни, когда это было нужно, до аудиенции у Императора и включения в ближний круг вдовствующей императрицы, со всеми промежуточными благами (чины, выплаты, контракты).

Крылов был совершенно древнеримским клиентом и явно умел играть в эту игру. А это сложная игра, такие отношения работают не на основе вульгарного прямого обмена. Не то что бы я оправдываю тут кумовство и непотизм, а также «вась-вась», но и не видеть тонких сетей связей, которые выстраиваются десятилетиями и становятся основой жизни, опасно и глупо. Короче, вот именно этот слой в книге описан отлично, если вы хотите понять, что такое настоящий социальный интеллект, то тут есть, над чем подумать.

Вторая составляющая «стратегии Крылова» - это последовательное формирование идеального для его целей образа. Живой Крылов был достаточно жестким и смекалистым человеком, чтобы разъезжать по провинциальным ярмаркам для обчистки местных за карточным столом. То есть, точно не наивный добрый увалень.

Крылов-персонаж же придуман очень хитро: он должен быть мудрым, чтобы его басни признавались хранилищем важных истин. Одновременно - чистым душой, милым и безопасным. Никакой амбициозности или претензий на превосходство, тонкое сочетание морального авторитета и самоумаления. В отличие от всех великих гордецов, которых Николай I называл «литературной дрянью» - а вот бюст Крылова подарил своему сыну и наследнику.

Ради литературной карьеры, неотделимой от общественной и светской, автору пришлось взять на себя образ прямодушного, смешного, неуклюжего, комически прожорливого, неряшливого баснописца, всегда готового отколоть смешной до неприличия номер.

Крылов тщательно поддерживал циркуляцию полувыдуманных историй о себе же: как ходил голым по имению Татищевых, как он чихнул в протянутую для поцелуя руку императрицы Марии Федоровны, бросил в горшок новый перевод античного автора. Всегда ходил в заляпанном и косо застегнутом жилете – при сборах на маскарад Оленева отлично пошутила: Крылову достаточно чисто одеться и причесаться, чтобы его никто не узнал. Знаменитый жилет, часть его неповторимого личного стиля, даже был отмечен на портрете.

Возможно, в роли такого фарсового персонажа ему было проще иметь дело с оборотной стороной покровительства, которая бывает тяжела. Но это вторично, на первом месте, конечно, стояло строительство идеальной фигуры автора единственно возможных русских басен.

Вот это подход к "личному бренду".

И третья составляющая победы Крылова. Две первых, напомню – изумительный социальный интеллект, выраженный в умении строить отношения с покровителями, и выверенный личный образ.

Но это было бы совершенно бессмысленно без предмета деятельности. Крылов от природы был артистичным человеком и, кажется, довольно рано решил, что хочет быть успешным литератором. В силу семейной истории он мог бы выбрать службу, но чиновничья карьера явно была не для него, хотя чисто формально он служил до пенсии.
Время для такого выбора было странным – эпоха поэтов-героев, способных на большие гражданские поступки. Явно не крыловская стезя. Плюс цензура, плюс допотопные издательские технологии, плюс любовь образованного общества к европейской литературе. С другой стороны, к середине девятнадцатого века в России начали по-настоящему массово учить детей грамоте – аудитория перестала концентрироваться в богатых домах, плюс шел единый для всей Европы процесс поиска своей настоящей народной идентичности.

В этой ситуации нравоучительные басни с хлесткими строчками были идеальны. Как только сборники Крылова попали в систему образования, тут-то ему карта и пошла. То, что изрядная часть текстов – пересказы переводов Эзопа и Лафонтена, никого не смущало, главное, что по духу они казались скрепными. Скрепными, но не отталкивающими образованных людей. Можно прочитать в гостиной, можно с удовольствием выслушать на экзамене от румяного гимназиста.

Конечно, это не единственный сценарий успеха. Кто-то обходится без превращения в собственного персонажа – сейчас есть авторы с большими тиражами и без инфлюенции. Можно не быть настолько уж античной клиентеллой и не ходить для забавы патрона голым со скрипкой в руках. Но, в общем, это схема.

Полная версия проверенного рецепта литературного успеха и мастер-класс по внутрицеховым интригам - в работе Екатерины Ляминой и Натальи Самовер «Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца», вышедшей в издательстве НЛО.

Приглашаю на февральские встречи книжного клуба Просветителя.

Будем читать и обсуждать книгу коллектива авторов «Полка. История русской поэзии». Стихи можно не любить, не читать и не замечать, но, если вы говорите и пишите по-русски, то именно поэзия составляет ваш невидимый культурный код. Интересно и полезно поразбираться, кто и как конструировал большой канон, из которого набраны по большей части неосознанные чеканные формулировки, представления и идеи. Кроме того, февраль в клубе может помочь расстаться со школьными предубеждениями, а при некоторой удаче – так и найти для себя новую поэтическую любовь. Хорошие стихи иногда здорово помогают в жизни.

В клубе мы обсуждаем лучшие научно-популярные книги на русском языке – вот здесь можно посмотреть, о чем мы успели поговорить. Поэзия в этом ряду выглядит немного внезапно, но для меня книга проекта Полка идеально укладывается в клубную программу чтения, потому что, независимо от предмета наших книг, будь это вопросы палеонатропологии (почему на Земле живет только один вид людей) или проблемы понимания математики, мы всегда говорим, в первую очередь, о жизни и истории больших идей.

Книга огромная, поэтому в качестве «обязательного» чтения мы предлагаем пять небольших глав:

Как древнерусская поэзия стала русской
Что делает русскую поэзию собой и когда она началась? Очень может быть, что не с «Слова о полку Игореве»
Корни романтизма.
До сих пор, когда мы представляем себе поэта, мы рисуем картину именно поэта-романтика: человек больших страстей, мятежник, демон, гений, особое существо. Но у романтизма есть вполне определенные границы, различать которые важно во многих смыслах. И, что важно, он давно закончился.
Шестидесятники: громкие и тихие
Была же эпоха, когда поэты были рок-звездами и собирали стадионы. О чем нам могут говорить их стихи сейчас?
Свободное время: 1990-е и 2000-е. Приключения традиции.
Для многих великая русская поэзия заканчивается где-то на Бродском, если не на Серебряном веке, и хороший поэт – мертвый поэт, желательно, уже лет пятьдесят как в гробу. Но вообще назначение поэзии – говорить о том, что никак иначе не сформулируешь, отражать дух времени и быть голосом поколения. Как это было в начале нашего века, которое уже достаточно далеко, чтобы можно было что-то разглядеть.

Участие в клубе платное, 1000 рублей за весь цикл упоительных обсуждений в чате, участие в клубном обсуждении и встречу с представителями авторского коллектива для итогового разговора. Книгу мы не предоставляем, но она есть на Яндекс.книгах и на Литресе, что делает текст общедоступным. В бумажном виде тоже можно купить, она, как и все книги проекта Полка, изданные Альпиной, исключительно красивы и хороши.

Приходите, февральские встречи кажутся мне особенно важными.

Реклама ИП Жаринова Елена Игоревна
Erid 2VtzqwrzU2X

В книге The Score: How to Stop Playing Somebody Else’s Game автор рассуждает об интересном:

мы живем в мире метрик, которые сжимаются вокруг нас железным кольцом. Количество денег на счету, баллы, кредитный рейтинг. Это еще плюс-минус «объективные» индикаторы, которые связаны с реальностью, но еще есть и добровольно принятые внешние оценки, которые заставляют всерьез переживать и тратить на себя ресурсы – количество подписчиков, вес, модель автомобиля.

Почему так, понятно – огромные социальные механизмы работают со стандартизированными процессами, на вход которых должны подаваться стандартизированные люди-юниты – что работники, что потребители, с понятными характеристиками. Но это когда ты играешь в человечков, как в «Цивилизацию», тебе нравится иметь перед собой нарядный интерфейс, а когда играют в тебя, может стать кисло. Никто не любит быть предметом рефлексивного управления.

Нгуен как философ-практик говорит об играх как о пути к хорошей жизни в этой тирании метрик. Игры позволяют на опыте понять, что все баллы и позиции в рейтинге носят служебный характер. Системы оценки бывают разные. И ни одна из них не определяет игрока.

При некоторой тренировке можно научиться различать цель и назначение любой игры и уловить важный парадокс: конечно же, целью является что-то ценностное – хорошая коммуникация с важными людьми, если речь идет, например, о настолке. Или углубленный контакт с физикой своего же тела, если играть в спортивное скалолазание.

Чтобы игра исполнила свое важное предназначение, нужно принять ее нелепую цель и вложить энергию в достижение, хотя сама по себе она даром не нужна: нет никакого практического смысла в том, чтобы «завоевать» бумажную Галактику. Но, если не стараться захватить системы, построить звездные флоты, победить в сражениях маленьких пластмассовых токенов, то не получится.

Все правильно, но страшно раздражает.

Объявление для Москвы и окрестностей: после двухлетнего отсутствия в столицу возвращается благотворительный книжный фестиваль Фонарь. Уже 14 февраля, в Сколково.

Работает так: вы несете в один из пунктов сбора свои книги, которым пора найти новых читателей –> на полках становится чуть свободней, а на душе – теплее –> 14 февраля идете на веселую ярмарку, где серфите среди гор книг, переданных людьми с прекрасным вкусом (потому что а) ввязываются в это только люди, похожие на нас б) команда Фонаря знает, как рассортировать и наилучшим образом все представить), что-то покупаете по сходной цене –> вырученные деньги идут на благотворительность, вы славно проводите время и заполняете полки неожиданными приобретениями с историей.

Участие в Фонаре в любой роли (можно и просто так приехать, не расставаясь ни с одной из накопленных книжечек, или наоборот, завезти книги, а на ярмарку не ходить) всегда приятное дело, потому что любое конструктивное совместное действие чисто биологически заставляет почувствовать себя лучше. Кроме того, все книги должны как можно больше жить, а не светить обложками. Пусть ходят по миру, попадают в разные руки и читаются разными глазами. У меня есть небольшая полочка изданий, имеющих для меня личное значение, а так я стараюсь держать как можно меньше физических предметов.

В книжке об играх понравилась еще одна линия рассуждений. Нгуен там пишет, что ясность/понятность – это не всегда хорошо.

Люди любят ощущение ясности. Я много разговариваю с разными читателями о том, как и зачем они это делают. В «моей» сфере нонфикшена и научно-популярных книг один из важных мотивов – это приятное ощущение, что смутный и тревожный мир становится в какой-то своей части более понятным. Причем, предметная область, в которой наступает прояснение, не имеет особого значения, легче становится тотально. Это работает в любом случае, даже если вдруг выстраивается схема происхождения и миграции австралопитеков->питекантропов->кроманьонцев и параллельных линий человечества.

В приятных детективах работает этот механизм: в начале там более или менее кровавое месиво и россыпь странных обстоятельств, к концу же все распутается к полному удовлетворению читателя. И поэтому так невероятно популярны книги-объяснения. Насим Талеб, Юваль Харрари, Малколм Гладуэлл, Джаред Даймонд, Ричард Докинз сделали имена на простых схемах, в которые умещается все сложное сразу.

Вот и Нгуен говорит: конечно, метрики делают сложное понятным и управляемым. Если смотреть на 100 студентов как на людей с их уникальными историями и талантами, то мозг взорвется, а если весь учебный год они будут набирать баллы, чтобы в конце выстроиться в рейтинг, то все понятно. Но реализует ли так организованный учебный процесс весь потенциал этих молодых людей, которые захотели заниматься философией?

Ясность – это всего лишь эмоциональное состояние. Замечательно, замечательно, стало ясно все окончательно. Можно это чувствовать, но вообще ничего не понимать. Жить в окружении многозначительно клубящегося тумана неуютно, создавать для себя иллюзию понимания – вредно. Важно, говорит Нгуен, и я с ним согласна, полюбить это дискомфортное ощущение. И, говорит он, игры помогают с этим.

На выходных читала «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который ближайшие пару месяцев будет повсюду. Я из тех, кто в наследии сестер больше тяготеет к «Джен Эйр», но готова признать, что по сложности устройства Wuthering Heights далеко его превосходит

Если «Джейн Эйр» - это рассказ героини о себе, что делает его не совсем достоверным в части ее добродетелей и моральных слабостей всех остальных, то Wuthering Heights – изложение туповатым столичным гостем того, что он мельком увидел и не понял, и того, как ему все описала одна из участниц драмы, экономка Нелл, пока он сильно болел.

Это как если бы герой-рассказчик «Евгения Онегина», который по сообразительности и в каноне далеко не Пушкин, успел побывать на злополучном балу, потом бы попал в метель, заболел и оказался, в жару и бреду, на попечении у старой няни Татьяны Лариной. Она бы несколько недель отпаивала его бульончиком и рассказывала как бы семейную сагу Лариных и Ленских с участием полурусского соседа, но, на самом деле, свою историю, в которой была бы свидетелем и участником всех важных событий: «А то, бывало, я востра, бывало, слово барской воли..». А он бы потом написал, как смог, не считывая половины смысла.

В клубной книжке февраля «Полка. История русской поэзии» прочитала про ретеллинг «Гамлета» от одного из первых русских драматургов А. Сумарокова. Это был очень политический текст, оправдывающий дворцовый переворот Елизаветы, поэтому при Екатерине II его перестали ставить – сюжет начал выглядеть уже иначе.

С удовольствием почитала - отличнейшая история, полная искрометных формулировок:

Но усмотрѣвъ въ рукѣ моей желѣзо наго,
Не къ радости позналъ быть Гамлета живаго,
И обратясъ въ свои чертоги утекалъ,
Гдѣ суетно себѣ убѣжища искалъ,
Отъ страха смертнаго во всѣ углы метался,
И палъ подъ симъ мечемъ; токъ крови проливался.

В «Гамлете» по-русски главный конфликт героя немножечко скрестили с «Ромео и Джульеттой» - Гамлет узнает, что его отца убили Полоний с Гертрудой, поэтому его любовь к Офелии, дочери убийцы, обречена. Клавдий (здесь он не приходится Гамлету родственником), в свою очередь, с наущения Полония решает убить Гертруду, чтобы жениться на Офелии! Также два злодея подсылают пятьдесят наемников, чтобы убить Гамлета.

В итоге, история заканчивается хорошо. Слухи о смерти законного наследника провоцируют восстание, разъяренная толпа врывается в замок и успевает отбить у наемников Гамлета и его друга Армаса. В начале мятежа хитрый Полоний отправляет Клавдия успокоить людей, но тот сталкивается с вполне живым Гамлетом, который гоняет его по замку, чтобы настигнуть и убить.

Офелия, уверенная, что Гамлет мертв, говорит отцу, что скорее погибнет, чем подчинится – и тот уже готов заколоть ее мечом, но принц вовремя врывается в зал и, после длинного прочувствованного диалога с возлюбленной (возлюбленная ставит условие или-или: Отмщай! но прежде ты любовь мою забудь, И проколи сперьва Офеліину грудь!) соглашается не казнить Полония на месте. Полония отправляют в тюрьму, где он в великой злобе накладывает на себя руки. Гертруда замаливает свои грехи. Народ ждет Гамлета в храме для немедленной коронации.

Динамичная и оптимистическая русская классика, которую мы потеряли.

Начала слушать аудиокнижку Opera Wars: Inside the World of Opera and the Battles for Its Future с надеждой узнать, что такое опера вот прямо сейчас, в середине двадцать первого века.

У меня есть карманная теория на этот счет. Классическая опера сейчас в глазах широкой публики выглядит или как контрастный фон для перестрелки, или как комическое зрелище, где тонконогий престарелый тенор будет признаваться в страсти необъятной диве-сопрано. Но мне кажется, что это еще не все. Суть оперы в том, что это способ передавать максимальный масштаб человеческих эмоций.

Это дефицитная штука, на самом деле. Большие, сильные чувства редко проявляются не из-за нашего невероятного уровня самоконтроля, а все больше из-за страха и недостатка внутренней дисциплины. А, когда проявляются, это происходит слишком уж неумело, чтобы приносить пользу. Хотя сужение эмоционального диапазона так себе эффект, обедняет жизнь.

Поэтому искусство, берущее на себя работу с эмоциональными экстремумами, важно. Оно смешное и условное, требует некоторого усилия для вовлечения, но это потому что такие качели не могли бы быть безопасными, если бы для них не создавалось специальное пространство. Если литература воспитывает тонкие и нюансированные чувства, то опера учит иметь дело со страстями.

Мне кажется, что сейчас роль оперы взяли на себя, как ни странно, большие супергеройские блокбастеры типа Мстителей или Джона Уика. В них есть та же экстремальность, бесстыжесть и размашистость, что и в большом жанре. Они точно также заряжены, чтобы поражать зрителя богатством зрелища. А уж условность происходящего еще неизвестно, где условней. Но у оперы есть еще свои козыри, которых нет у кинематографа.

Немножечко фантасмагорическая новость о том, что в Санкт-Петербурге не то что бы сейчас, но совсем скоро откроют квартиру-музей Айн Рэнд, вроде бы в том помещении, где она жила до отъезда в Америку. Там ничего не сохранилось, но успех музея «Полторы комнаты» показывает, что экспонаты не обязательны. Заодно узнала, что в стране работает «Фонд пропаганды идей объективизма».

Несколько лет назад я прочитала превосходную биографию Айн Рэнд Ayn Rand and the World She Made, из которой узнала много поразительного – как она к концу жизни организовала вокруг себя жесткое сообщество с культом личности, как в юные годы дружила с сестрой Набокова, потом сумела выехать в США, где изводила родственников, временно ее приютивших, своей полной беспардонностью и безразличием к счетам за горячую воду. Про попытку построить в Голливуде карьеру сценариста, удачно найденного там красивого и хорошего мужа. Потом этот муж сопровождал Рэнд с прикованным к запястью чемоданчиком, где хранилась рукопись «Атланта».

Помимо адского «Атланта», у нее есть ранний роман «Мы живые», который, под настроение, вполне стоит прочитать. Он и ходульный, и точный, местами дико смешной – когда товарищ Соня с мужем выбирают подходящее революционное имя для своего ребенка, это смешно, когда Лео кратко пересказывает обобщенный сюжет антикапиталистических повесточных романов, которые переводит, тоже смешно, но, в основном, страшно.

Очень жаль, что публицист и памфлетист победил в Рэнд прозаика. Если бы она продолжила писать большие романы, мы бы обогатились прекрасными текстами, а платформенная экономика могла бы пойти чуть по другому пути, потому что «Атлант» и его производные до сих пор невероятный культ для технобаронов.