В 1917 г. происходит Октябрьская революция, а в конце декабря 1922 г., после изнурительной гражданской войны, образовывается Советское государство. Перед РКП(б) встает задача установления политической, экономической и, в том числе, культурной централизации на фоне технологического прогресса. А ранняя советская пропаганда пытается говорить с массами на новом языке – языке фактов, «которые всё скажут сами за себя». Таким образом, политическая революция приводит к революции культурной, языковой и литературной. В литературе появляется установка на материальность и производство как процесс преобразования языка, письма и факта, опосредованного медиа. Э. Папазян называет это документальным моментом – смещением документа с периферии жанровой системы в ее центр, в чем немалое значение сыграл авангард, а именно «Левый фронт искусств» (ЛЕФ) и с 1925 г. – «Новый ЛЕФ». В нашем докладе мы обратим внимание на упомянутый сдвиг и рассмотрим специфическую документальную оптику представителей ЛЕФа на материале соответствующего периодического издания 1923-1928 гг.: что они понимали под “документом” и как включали его в свои художественные практики.

1. Арсеньев П. Литература факта и проект литературного позитивизма в Советском Союзе 1920-х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2023. 552 с.
2. Заламбани М. Литература факта. От авангарда к соцреализму / Пер. с итальянского Н.В. Колесовой. СПб.: Академический проект, 2006. 224 с.
3. Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа / Под ред. Н.Ф. Чужака [Переиздание 1929 года]. М.: Захаров, 2000. 285 с.

Исследование посвящено изучению советской патриотической поэзии эпохи Великой Отечественной войны через призму trauma studies. Цель работы — выявить способы репрезентации травматического опыта в патриотической поэзии. В официальном дискурсе первых лет войны (1941-1942) травматический опыт не получает эксплицитного выражения, что связано с общественным настроением и текущими задачами власти. Однако со временем, после войны, в поколении «шестидесятников» травма начинает постепенно артикулироваться. Тем не менее, советской литературе (неофициальной — в первую очередь) удается в лучшем случае указать на наличие пережитого предельного опыта, однако отрефлексировать его в полной мере не удается. В докладе представлена попытка описать те способы и методы, к которым прибегают поэты, чтобы говорить о травме. Во многом эти риторические модели заимствуются последующими поколениями авторов, чтобы говорить о новых травматических событиях.

1. Айерман Р. Культурная травма и коллективная память // Новое литературное обозрение. 2016. №5. С. 40-67.
2. Александер Дж. Культурная травма коллективная идентичность // Александер Дж. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология / пер. с англ. Г. К. Ольховикова под ред. Д. Ю. Куракина. М.: Праксис. 2013. С. 255-310.
3. Дубин Б. Память, война, память о войне. Конструирование прошлого в социальной практике последних десятилетий // Отечественные записки. 2008. №4. С. 6-21.
4. Конрадова Н., Рылеева А. Герои и жертвы. Мемориалы Великой Отечественной войны // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. / Сост. второго изд. М. Габович. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 241-260.
5. Кукулин И. Регулирование боли (Предварительные заметки о трансформации травматического опыта Великой Отечественной/Второй мировой войны в русской литературе 1940–1970-х годов) // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. / Сост. второго изд. М. Габович. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 617-658.
6. Хирш М. Поколение постпамяти: Письмо и визуальная культура после Холокоста. / Пер. с англ. Н. Эппле. М.: Новое издательство, 2020.