Политическая мобилизации 2022–2023 годов, о которой пишут уважаемые коллеги, в большей мере кажется первичной реакцией на шок ("бей"/"беги"/ и выбранное акторами системы "замри"). У элит темы взятия отдельных населенных пунктов так и не смогли "обогнать" по популярности новости об отставках, обысках или назначениях внутри системы, это наглядно показывает в том числе активность околополитических каналов. Социум в России был успешно деполитизирован и атомизирован в течение более, чем 20 лет, соответственно, все миллиарды, затраченные на его политизацию и сплочение, идут на пользу политизирующих и сплачивающих, но не заказчиков данных процессов. К современному российскому обществу, не обладающему признаками информационного вследствие усечения демократических механизмов, нельзя применять методички, наспех переведенные с английского. Работает лишь подкуп: прямой и косвенный, а также "разводы" части населения, считающей себя хитрой (резкий подъем числа заключенных контрактов на фоне разговоров о мире). Такое общество нельзя мобилизовать или демобилизовать, оно, скорее, убежит собирать морошку или охотиться на зайцев, чем поверит власти, оппозиции или внешним игрокам.

С приведённым наблюдением о характере политической мобилизации как реактивной и поверхностной, как отмечают уважаемые коллеги, — сложно не согласиться. Действительно, мобилизационный эффект 2022–2023 годов во многом был формой институционального ступора: «замри» оказался предпочтительным поведенческим паттерном как для основной части бюрократии, так и для широкой аудитории. Однако стоит отметить, что даже такая «пассивная мобилизация» — при всей своей краткосрочности — оставила институциональные последствия, которые будут оказывать влияние и в постконфликтный период.

Атомизация российского общества и девальвация политических институтов — процессы неоспоримые. Однако именно на этом фоне формируется феномен управленческой «сверхцентрализации»: система лишилась каналов опосредованной обратной связи и теперь оперирует либо принуждением, либо экономическим стимулированием. В таких условиях даже частичный сбой административной координации может приобретать кризисный характер, особенно на уровне регионов.

Также нельзя полностью игнорировать накопленный эффект от внутренней милитаризации. Хотя большинство граждан действительно дистанцировались от политики как таковой, сам образ СВО и участие в ней — для определённого сегмента (особенно для вернувшихся контрактников и их окружения) — стали новой формой социальной идентичности. Это не означает автоматической политической субъектности, но создаёт потенциальные кластеры давления, особенно в случае дальнейшего ухудшения социально-экономической ситуации.

Наконец, нельзя недооценивать символическое значение внутриэлитных процессов. Новости об обысках, отставках и кадровых конфликтах действительно вызывают больше интереса, чем оперативные сводки, и это симптом: система перешла в режим политического самонаблюдения. Сам факт, что внутренняя динамика чиновничества стала доминирующим инфоповодом, говорит о росте недоверия внутри вертикали и о постепенной легитимации конкуренции за ресурсы уже не через управленческую эффективность, а через контроль над каналами санкций и поощрений.

Таким образом, можно предположить, что в ближайший период мы увидим не классический постмобилизационный спад, а реструктуризацию повестки: от внешней сплочённости к внутреннему перераспределению функций, статусов и влияния. Это будет происходить без резких сломов, но с кумулятивным эффектом, особенно в условиях ужесточающейся экономической среды.

@politnext

Деполитизация общества ведь не вчера началась. Власть приложила массу усилий, чтобы активное участие в политике не ассоциировалось в обществе с изменением к лучшему. Почему, например, молодежь не идет в политику? Потому что там у нее только 2 пути. Первый — при партии власти на правах «хвостозаносителя» и «подай-принеси», глядишь, определят в какой-нибудь карьерный лифт за лояльность и хорошее поведение. Второй путь оперативно заканчивается в «обезьяннике», после чего обременяют административным протоколом. Если упорствуешь, поощряют занесением в реестры нехорошие разные. Молодежь прагматична, этот дискурс представляет себе отчетливо.
Общая усталость на всех уровнях тоже не бином Ньютона. С 2020 года все что-то терпим и затягиваем пояса. Ковидные запреты — нужно понять и потерпеть. СВО — нужно сплотиться, ужаться в правах, такие времена. Европу закрыли — страна в кольце врагов, есть внутренний туризм, понимать надо. Цены растут — санкции проклятущего Запада, понимать надо. Не виден образ завтрашнего дня — живите сегодняшним.
У процесса терпения интересная психосоматика. Но исход всегда один — стресс, усталость и, рано или поздно, неизбежный нервный срыв. Некоторые, как мы видели, не справляются. Этот момент, надеемся, демиурги учитывают и принимают разумные меры.
Вот, про «плавную интеграцию» заговорили. Правильный разговор. Но что-то подсказывает, что решить эту задачу не легче ,чем сборной России по футболу стать чемпионом мира. Опять же мы не понаслышке знаем, как многие благие начинания в России тонули в бесконечных заседаниях, совещаниях и дорожных картах в рамках реализации. Чего уж говорить про «системный переход» от прежней модели к новой — об этом даже думать страшно.

Глава внешней разведки Франции Николя Лернер впервые выступил с большим интервью. Он руководит DGSE — службой, отвечающей за разведку, контрразведку и специальные операции за пределами Франции. Это тот самый орган, который для своих задач использует не только дипломатию, но и агентуру, подставные фирмы, технические средства и, в ряде случаев, прямую ликвидацию. Про службу снят сериал «Бюро легенд», который не случайно стал национальной гордостью: он действительно точно передал атмосферу французской разведки.

Французская система разведки построена по интегрированному принципу: в одной структуре работают и аналитики, и оперативники, и киберспециалисты. Это не принято разделять, как в США или Британии. Отсюда — плотный обмен информацией, меньше бюрократии, и больше контроля. Сейчас в штате — около 7 500 человек, и служба активно расширяется.

Вопрос безопасности информации Лернер поставил жёстко. Телефоны на территории DGSE запрещены. Секретные переговоры — только лично. Даже у президента Франции, говорит Лернер, нет исключений: с ним общаются напрямую, без гаджетов. Мессенджеры вроде WhatsApp и Telegram называются уязвимыми. В сторону Дурова прозвучал прямой выпад: якобы он распространяет ложь, когда говорит, что DGSE якобы требовала что-то блокировать в Румынии. Впрочем, если взглянуть трезво, это могло быть и прикрытие. Учитывая уровень доступа французской разведки, вполне возможно, что у них давно есть свои инструменты — в том числе и бэкдоры для чтения трафика популярных приложений. Кто предупреждён — тот осведомлён.

В качестве основной угрозы названа Россия. По словам Лернера, Москва ведёт активную дезинформацию, работает через подставные медиа, распространяет фейки, вербует агентов. Один из разоблачённых французов якобы 10 лет получал деньги от российских спецслужб. В DGSE заявляют, что таких случаев становится всё больше, и большая часть работы контрразведки — отслеживание подозрительных контактов, анализ финансовых потоков и перехват цифровой активности.

Терроризм остаётся в списке приоритетов. Угроза трансформировалась — меньше крупных ячеек, больше одиночек, включая подростков. За 2024 год DGSE, по словам Лернера, предотвратила девять попыток терактов. Используются превентивные аресты, скрытое наблюдение, оперативная работа. Французская модель — это не массированная показательная сила, а прицельные и тонкие операции. Часто — за границей.

О жизни агентурной сети и вербовке говорится открыто. Ключевые методы — деньги, давление, идеологическая работа. Лернер отмечает, что хорошие агенты — это не просто «информаторы», а люди, которые способны влиять на процесс. Особое внимание уделяется вербовке в странах Африки, где французское присутствие по-прежнему сильно. При общении с военнослужащими местных ВС на местах, я слышал много прямых свидетельств того, что DGSE участвует в снабжении отдельных группировок, чтобы формировать баланс сил. От туарегов до радикальных исламских групп — подход один: создавать точки давления на неугодные власти.

Франция всё ещё ведёт «тихую игру» в своих бывших колониях. Санкции, давление, подрывная работа — это тот инструмент, который DGSE использует параллельно с официальной дипломатией. Для Парижа не существует вопроса, нужно ли возвращать влияние в Сахеле или Центральной Африке — вопрос стоит лишь в том, какими методами.

@politnext

Секретарь Совбеза РФ Сергей Шойгу неожиданно напомнил о себе — громким, но явно запоздавшим проектом: через Туву он предлагает построить новый Центрально-Азиатский транспортный коридор с выходом на Китай, Индию и Пакистан. План амбициозный: превратить Туву в логистический хаб и поставлять в регион уголь. Проект, по словам Шойгу, курирует… Русское географическое общество.

Сам формат заявления — интервью с рассуждениями о будущем региона — был, по сути, попыткой предъявить политическую живость. Однако вместо уверенности сквозит что-то иное: затянувшееся прощание с системой, в которой Шойгу когда-то был незаменимым элементом.

В кулуарах давно говорят, что Тува уходит из-под «шойговского влияния». Регион уже не воспринимается как его персональный анклав. По данным ряда источников, неформальное кураторство над республикой передано Денису Мантурову — вице-премьеру, отвечающему за промышленность и инфраструктуру. И если раньше здесь решалось всё «по звонку», то теперь — только по регламенту.

Отказ от политического продолжения в лице Кара-оола, бывшего главы Тувы и союзника Шойгу, стал финальным гвоздём в управленческую вертикаль силового типа. Его не включат в новый состав Госдумы. Символическая зачистка завершена.

На смену ручному управлению пришла федеральная интеграция. Центр больше не интересуют местные лояльности — важны управляемость и бюджетная дисциплина. Отныне Тува — обычный регион, отчитывающийся в системе, а не по линии Совбеза.

Что остаётся Шойгу? Угрюмые заявления, немного ностальгии и географическое общество с конным маршрутом по следам утраченного влияния. Сам проект выглядит анахронизмом: транспортный коридор, экономически оправданный десять лет назад, сегодня уступает новому ландшафту торговых связей.

Но символика, как обычно, важнее логистики. Шойгу пытается оставить последнюю подпись на карте России. Однако карта уже передана новому картографу.

@politnext

Визит Сергея Лаврова в КНДР сам по себе не сенсация — дипломатическая поддержка союзников в зоне турбулентности давно стала необходимостью. Но нюансы сказанного в Пхеньяне придают событию особый вес. Москва публично подтвердила военный вектор сотрудничества с Ким Чен Ыном. В каких формах и объёмах — по усмотрению северокорейской стороны. Это уже не просто сигналы: это оформление новой системы коллективной поддержки в условиях затянувшегося конфликта.

Контингент, боеприпасы, системы ПВО или радиолокации — детали обсуждаются, но суть в другом: КНДР впервые с момента окончания Корейской войны получила шанс укрепить не только свои боевые навыки, но и политическую субъектность. Участие в российской кампании — это форма заявленного возвращения в глобальную политику, пусть и на вторых ролях.

Многие забывают, что с начала 1950-х годов КНДР находилась в состоянии технической войны не только с Южной Кореей, но и с международным порядком, где её роль сводилась к «объекту сдерживания». Сегодня, в условиях подвижного мира, Ким Чен Ын осознанно обменивает нейтралитет на обучение и технологии. И это далеко не только про снаряды.

Что касается России, её ставка предельно понятна. Поддержка КНДР — это не просто тактическое решение. Это выстраивание восточной опоры, демонстрация, что у Москвы есть союзники, готовые поддержать не на словах, а действиями. В этом смысле Северная Корея — удобный партнёр: ни в Совете Европы, ни в G20, ни в МВФ. Ни зависимостей, ни лишних согласований. Только политическая воля, идеологическая жесткость и привычка к изоляции.

Исторически, отношения между СССР и КНДР всегда были тесными. После 1945 года Москва сыграла ключевую роль в становлении северокорейского государства, формировании армии и разведки, обучении офицерского корпуса. Советские специалисты писали первые учебники, чертили первые карты, разрабатывали первые коды. Эта связь никогда полностью не исчезала, даже когда Ким Чен Ын пытался играть на двух досках с Китаем и США.

У России, в отличие от США, нет проблем с восприятием КНДР как токсичного актива. В этом и сила, и слабость российской позиции. С одной стороны — готовность работать с изгоями даёт гибкость, с другой — усугубляет токсичность образа самой Москвы в глазах Вашингтона. Однако в нынешних условиях этот имиджевый ущерб давно учтён и не рассматривается как критичный.

Пекин, с которым Лавров встретится на следующем этапе поездки, куда более важен — как долгосрочный гарант стабильности региона и главный адресат восточной логистики России. Системная переориентация страны на Восток невозможна без Китая. Но и КНДР — часть этого нового восточного пазла.

И здесь культурный контекст важнее, чем кажется. В азиатской политической культуре союзничество не предполагает постоянных обещаний. Оно строится на символических шагах, персональной лояльности и ритуале. Обмен визитами, демонстрация уважения, «лицо» — ключевые элементы. Россия последовательно выстраивает этот контур, где Северная Корея — не инструмент, а звено.

Трамп, возможно, увидит в этом вызов. Но вряд ли он станет разворачивать корабль ради новых переговоров с Пхеньяном. Его формула «мир через силу» работает в первом акте — нажим, но не примирение. А КНДР тем временем дрейфует от «замороженного конфликта» к «активному обучающемуся партнёру». И возвращается в большую игру.

Америка может не одобрять союз России и КНДР, но должна признать его прочность. Москва и Пхеньян — два государства, для которых долгосрочная изоляция давно стала не наказанием, а естественной средой. И в ней они начали учиться воевать — вместе.

@politnext

Сектор ЖКХ в России всегда был тем самым «серым ящиком», куда уходят миллиарды, но откуда не возвращается ничего, кроме лопнувших труб и вечного «ремонта» дорог. «Управляшки», «жилищники», бесконечные посредники — всё это давно превратилось в коррупционную кормушку, где деньги перетекают из кармана жителей в непонятные структуры с нулевой отчётностью.

В «технократической России будущего» этот бардак должен уйти в прошлое. Вместо тёмных управляющих компаний — чёткая госсистема, где каждый рубль на виду. Вместо «ежегодного латания дыр» — нормальное планирование. Но пока мы живём в реальности, где «жилищники» копят долги, а зимние аварии становятся традицией.

Главный вопрос: если не за счёт тарифов, то как менять изношенную инфраструктуру? Бюджет уходит на «военные рельсы», а люди уже задолжали 800 миллиардов. Власти делают ставку на «стабильность», но если трубы рвутся, а счета растут — долго это не продлится.

ЖКХ — идеальный кандидат на реформу. Только вот кто её проведёт: те самые «эффективные менеджеры», которые годами кормились с этой системы? Пока ответа нет. А значит, «чёрная дыра» будет поглощать деньги и дальше.

@politnext

Редкоземельные элементы — основа новой технологической и геополитической зависимости, где вместо нефти — оксиды, а вместо газопроводов — цепочки тонкой химической переработки. По данным Eurostat, в 2024 году более 75% всех поставок редкоземов в ЕС пришлись на Китай и Россию. Это не просто «сырьё», это сердце всего современного производства — от магнитов для электромоторов до прицельных систем в ракетах и лазерах.

Сегодня в каждом электромобиле содержится до 2 кг неодима — без него не будет мощных, компактных электродвигателей. Ветрогенераторы содержат по 600–700 кг редкоземов на мегаватт установленной мощности. Современные реактивные истребители, спутники и беспилотники используют скандий, иттрий и тербий. Даже в смартфоне — 8–10 видов РЗМ (редкоземельных металлов), а без европия не светится ни один LED-экран.

Глобальный рынок растёт лавинообразно. Если в 2020 году спрос составлял около 170 тыс. тонн оксидов в пересчёте, то к 2030 ожидается рост до 280–300 тыс. тонн. Основной драйвер — электрификация транспорта и переход к возобновляемой энергетике. На магнитные материалы (особенно NdFeB — неодим-железо-бор) приходится почти 90% спроса на тяжёлые редкоземы.

Китай на протяжении десятилетий контролирует от 80 до 90% всей цепочки: от добычи до чистки и спекания магнитов. Власти в Пекине ввели квоты, лицензирование и перераспределение мощностей через госмонополии. Европа и США остаются на уровне «добыли — отгрузили — ждём назад магнит». Даже американский гигант MP Materials, добывающий в Калифорнии, отправляет концентрат в Китай. Переработка — ахиллесова пята Запада.

Россия с долей около 28% в поставках в ЕС заняла нишу дешёвой альтернативы на фоне санкций и торговых войн. Большинство редкоземов идёт с Кольского полуострова (Ловозеро), а в Восточной Сибири развивают месторождения типа Кутесая. Объёмы не китайские, но достаточные, чтобы Европа не могла просто закрыть дверь. Москва постепенно наращивает и внутреннюю переработку — Роскосмос, Ростех и Росатом запускают профильные программы.

У ЕС есть стратегические планы: к 2030 году обеспечить не менее 15% потребностей за счёт собственных месторождений и переработки, до 20% — за счёт вторсырья. Есть прецеденты: в Швеции обнаружено крупнейшее в Европе месторождение редкоземов (Kiruna), во Франции Veolia строит мощность по переработке отработанных магнитов. Но все эти проекты выйдут на рынок не раньше 2027–2028 годов, и при этом конкурировать с китайскими ценами будет крайне сложно.

Будущее — за переработкой и замкнутыми цепочками. General Motors и BMW уже инвестируют в цепочки повторного использования редкоземов из старых батарей и магнитов. США с 2024 года запускают инициативу по созданию национального резерва редкоземельных материалов. Япония с 2010-х годов после конфликта с Китаем резко вложилась в разработку морских шельфов с залежами РЗМ.

@politnext

Психопаты как новая каста Homo Sapiens — об этом уже несколько лет всерьёз пишут нейропсихологи, и звучит это как научная фантастика. Но увы — это ближе к новой реальности, чем кажется. Исследователи сравнивают их с биологическим апдейтом: у таких людей «отключены» участки мозга, отвечающие за сопереживание, а префронтальная кора работает не на торможение импульсов, как у большинства, а на холодный расчёт. Эмоции не мешают — они просто не возникают. В каком-то смысле — это идеальные машины для социального взлома.

Они отлично читают чужие эмоции, но не испытывают их. Это делает их опасными, но в то же время — эффективными: в переговорах, в кризисах, в битвах за власть и ресурсы. Исследования показывают: высокий уровень психопатии у топ-менеджеров и политиков встречается в 4–5 раз чаще, чем в среднем по популяции. Отсюда тезис: «психопатия — это не болезнь, а стратегия». Она просто другая. С точки зрения эволюции — вполне жизнеспособная.

Уважаемые коллеги, в своём посте подтверждают это на новом уровне. Согласно последним исследованиям сингапурских учёных, главные фигуранты политических баталий в интернете — это психопаты, нарциссы и просто тупые. Первые используют анонимные среды для манипуляций и провокаций — без риска и с высоким КПД. Вторые ищут признания, третьи — просто не понимают, что происходит, но тоже участвуют. Уровень критического мышления обратно пропорционален активности в политических комментах.

Но с психопатами всё интереснее. В современной капиталистической модели они встроены в систему. Это не только серийные убийцы и мошенники, которых мы видим в кино. Это и те, кто идёт к цели любой ценой: ликвидирует конкуренцию, оптимизирует корпорации до состояния выжженной земли, и может уволить 20 тысяч человек с улыбкой на лице. Им не больно. И они не чувствуют вины.

В то же время, те же качества делают их факторами нестабильности. Многие экономические пузыри, биржевые катастрофы и геополитические конфликты имеют в корне решения, принятые холодным расчётом, без эмпатии и моральных тормозов. Психопат как системная единица способен вести армию или компанию, но так же легко — привести к катастрофе. Без рефлексии. Просто потому, что так было «выгодно».

Кто-то называет их вирусом. Кто-то — эволюционной необходимостью. Но ясно одно: психопат — это не аномалия. Это структура. И таких структур в мире становится всё больше — потому что в системе, где награду получает не самый добрый, а самый эффективный, у психопатов больше шансов на успех.

И, возможно, когда вы в следующий раз увидите бурные политические дебаты в комментариях, стоит задаться вопросом: с кем вы вообще сейчас говорите?

@politnext

В нашей истории спокойные периоды — это всегда пауза перед расширением. Россия возникала не как нация, а как территория, расширяющая границы. Мы не формировались вокруг столицы, как это происходило у многих народов, а разрастались по линии наименьшего сопротивления — в Сибирь, на Кавказ, к океанам. Этот процесс формировал не только карту, но и тип личности. Мы — потомки пограничников, первопроходцев, тех, кто не знал стабильности, но знал, что впереди можно взять ещё и ещё.

Понятие пассионарности, введённое Гумилёвым, часто упрощают. Но суть его в том, что в определённые периоды у народа пробуждается энергетика на великое — неважно, созидательное или разрушительное. У России эти волны — цикличны. Мы на подъёме, когда нас бросает в крайности. Наше «нормальное состояние» — ненормальность. Отсюда и вечная тяга к пересборке: империи, революции, индустриализация, войны, перестройки, обнуления. Всё это — попытки вернуть себе то состояние на пределе, в котором мы чувствуем себя живыми.

География влияет на сознание. Россия всегда была окружена угрозами — степью, лесом, враждебными цивилизациями. Мы — не остров, не полуостров, не морская держава. Мы континентальная плита, зажатая между фронтирами. Поэтому у нас нет возможности отгородиться. Каждый раз, когда мы пытались жить по-европейски, нас сталкивали с реальностью — или мы начинали её создавать сами. Потому что жить по чужим лекалам на нашей земле невозможно. Ни институты не приживаются, ни модели потребления.

Но это не повод для фатализма. Напротив, осознание своей исторической аномальности — это уже шаг к трезвости. Мы не хуже и не лучше других — мы просто другие. Как только Россия перестаёт расширяться — начинается гниение. Не обязательно в территориальном смысле. Расширение — это может быть и наука, и космос, и влияние. Но это всегда — на пределе возможностей. Комфорт и нормальность превращают нас в рыхлую массу. Испытание — структурирует.

Сегодняшнее «это всё», которое так всех тяготит, — не кризис. Это и есть нормальное состояние России. Мы снова в точке, когда надо что-то создавать, потому что старое обрушилось. Мы снова пробуждаемся — кто-то в агрессии, кто-то в поиске смысла, кто-то в работе. Да, в этом есть хаос и боль. Но это не пустота. Это энергия. Мы снова в ситуации, когда нельзя просто сидеть и ждать. Надо что-то делать — даже если ты не знаешь, во имя чего.

Именно поэтому нам не дадут «жить как в Европе». Даже если мы захотим — нас будут трясти внутренние толчки. Потому что каждый новый виток нашей истории начинается с момента, когда кто-то вслух говорит: «Хватит ждать». Мы не знаем, что будет. Но знаем точно — будет не как раньше. Потому что Россия не живёт повторениями. Она живёт скачками. И в этом — наш крест, наша сила и наша судьба.

@politnext

Главное, чтобы «Вот всё вот это» закончилось не на минорной ноте, в результате которой общество впадет в ступор и страна на какое-то время потеряет импульс к развитию

Оптимистам хорошо, они спокойно рассчитывают на гумилевский «пассионарный толчок», который добавит динамики, даст новый шанс и все будет хорошо.
А если предположить, что он не произойдет?
И Рим, и Византия, и многие другие великие народы и империи проходили подобные периоды, и далеко не всем из них удавалось получить такую новую возможность, ака «пассионарный толчок».

Да и досталось стране и ее народам за последний век-полтора, и не факт, что на новый рывок достанет энергии…

Конфликт между Таиландом и Камбоджей — это не просто спор о границе. Он уходит в глубины истории, когда кхмерская цивилизация контролировала часть Сиама, а затем — наоборот. Особенно болезненный символ — храм Прэах Вихеа: он признан международным судом частью Камбоджи, но доступен только с тайской стороны. Это и создало тупик, в котором каждая сторона считает себя жертвой и хранителем справедливости.

Всплески насилия, вроде 2008–2011 годов, — не случайность. Они используются режимами как инструмент: в Камбодже — для мобилизации, в Таиланде — для отвлечения от внутренних кризисов. Храм работает как националистическая кнопка: нажал — получил всплеск поддержки.

В последние годы конфликт вписался в большую геополитику. Камбоджа почти открыто вошла в орбиту Китая, дав Пекину доступ к портам и военной инфраструктуре. Таиланд старается лавировать — получает помощь от США и Японии, но держит канал с Пекином. Каждый новый виток напряжённости на границе — это уже не просто местечковый спор, а точка столкновения интересов великих держав.

Россия в этой игре действует аккуратно. Исторически ближе к Пномпеню — со времён помощи Народной Республике Кампучия. Сегодня поддерживает связи с обеими странами: поставки вооружений, культурные программы, переговорные площадки. Но очевидно, что ставка делается на Камбоджу — как на более лояльного и зависимого партнёра.

Самое интересное — этот конфликт не решается, потому что он всем выгоден. Он заморожен, но жив. Он нужен как фон: для пиара, для мобилизации, для торговли лояльностью с крупными игроками. И в этом смысле он идеально встраивается в новую мировую модель: периферийные конфликты как поле для прокси-игр, где кровь идёт по накатанному сценарию.

@politnext

Специально для Кремлёвского БезБашенника. Встреча Путина и Трампа стала своего рода зеркалом — в нем каждый европейский лидер пытался увидеть отражение своей собственной повестки. Зеленский в Брюсселе привычно заявил, что любые разговоры о перемирии исходят от Трампа, но никак не от Киева. Это удобная риторика: если завтра появится шанс на переговоры, можно сказать «мы были против». Но по сути это всего лишь попытка заранее саботировать любую чужую инициативу, даже если она сулит передышку.

Фон дер Ляйен тем временем спешит закрепить линию ЕС: «никаких уступок территориями». И добавляет новую порцию санкций, словно каша заварена недостаточно густо. Вопрос, однако, очевиден: если Европа так уверена в своей позиции, зачем она едет к Трампу? Затем, чтобы публично отказать и продемонстрировать — без нас ты никто. Это старая дипломатическая игра: приезжаем на переговоры не ради компромисса, а ради отказа, чтобы показать силу.

Вспомним встречу Никсона с Мао в 1972 году. Тогда США пришли не ради дружбы, а ради того, чтобы перехватить повестку и ослабить Москву. Сегодня та же логика: Трамп предлагает сценарий, Брюссель его ломает и предлагает свой. Но в отличие от Никсона, Трамп непредсказуем — и именно это делает ситуацию интригующей. Если он почувствует, что европейцы перевешивают груз ответственности на него, реакция может оказаться резкой и не по сценарию.

Зеленский же идет по заранее написанной траектории: отказываться от всего. Он говорит, что нельзя обсуждать обмен территориями, но забывает, что российская армия медленно, но методично приближается к Запорожью, а на карте уже отрезаны новые куски. Сегодня он говорит «нет», но через пару месяцев это «нет» будет стоить еще минус пять тысяч квадратных километров. В этом смысле его позиция — это не дипломатия, а приговор, написанный заранее.

План Путина и Трампа на ближайшие годы, если его развернуть, звучит куда масштабнее, чем кажется. Устойчивый мир на Украине, выборы в Киеве под американским зонтиком, обещание евроинтеграции — но без НАТО, без реальной военной перспективы. Европа получает иллюзию процесса, США — рычаг влияния, Россия — гарантии безопасности и окно для торговли с Вашингтоном. Это сценарий, в котором фигура Зеленского не играет решающей роли.

Интересно, что Макрон уже подал сигнал: мол, территориальные уступки возможны. Это попытка выйти из тени Зеленского и показать Париж как «реалиста». Франция всегда играла двойную игру в Европе: громкие слова о принципах и тихие сделки на полях. Для Трампа это козырь — он видит, что не все в ЕС готовы идти в лобовую атаку.

Но главный вывод здесь иной. Для Путина важно не само содержание украинской власти, а стратегическая картинка: Европа без НАТО на границах, США как партнёр по сделке, а Украина превращается в мост, а не в фронтир. Для Трампа же это шанс сыграть в «нового Никсона», человека, который принесет Европе «мир» и заставит союзников танцевать под его музыку. И вот в этом месте становится по-настоящему интересно: если история и вправду повторяется, то нас ждет момент, когда переговоры начнут менять карту мира. Вопрос только в том, кто окажется Мао, кто Никсоном, а кто — той самой пешкой, которую сдвигают ради чужой партии.

@politnext

Уважаемый Илья, позвольте добавить штрих к Вашей картине. Россия — это страна терпения. В Кремле умеют ждать: не месяц и не год, а десятилетия. Терпели санкции, терпели удары фронта, терпели дипломатическую изоляцию — и все ради того, чтобы настал момент, когда ситуация сама придет в движение. Для нас умение ждать — это не слабость, а стратегический ресурс, унаследованный и от Востока, и от собственной истории.

Трамп может быть козырем, но главный козырь России — это именно способность пережидать, не сжигая силы в истерике, а собирая их. Европа и Америка привыкли жить в режиме цейтнота: выборы через два года, пакеты помощи каждые полгода, кризисы ежеквартально. У Москвы другой ритм — время работает на тех, кто умеет переждать.

И в этом, пожалуй, главный контраст сегодняшнего момента: для Вашингтона Трамп — краткая вспышка, для Брюсселя — очередная головная боль, а для России — возможность встроить свой сценарий в длинную игру. Ведь только тот, кто умеет ждать, в итоге диктует условия.

@politnext

Trump: Volodymyr, let’s make peace. Simple deal — no war, everybody’s happy.

Zelensky: Mr. Trump, I’d love to, but the Brits say “no”, MI6 says “double no”, and Brussels sends me grandma von der Leyen with another sanctions package.

Trump: Von der Leyen? Please. She’s not even at the table. She’s in the lobby, drinking overpriced coffee and shouting “No concessions!” Nobody listens.

Zelensky: But if I say yes, London will be angry. If I say no, you’ll be angry. So I must play triple game.

Trump: Triple game? You’re like a casino slot machine — everybody puts coins in, nobody wins.

Zelensky: At least I get to keep playing.

Trump: Not for long, Volodymyr. In America, shows with bad ratings get cancelled. Believe me, I know.

@politnext

Если отойти от сарказма и посмотреть в суть — проблема реформы флота сегодня ясна как никогда. Будущее морской силы не в гигантских авианосцах, которые мы не можем достроить, а в мобильных системах: фрегаты, способные действовать автономно и массово, плюс дроны всех типов — от надводных до подводных. Опыт Черного моря показал: один удачный беспилотник может сделать больше, чем крейсер стоимостью в миллиарды.

Да, слова о «прорывах» звучат горькой иронией: «Кузнецов» сгнивает, верфи простаивают, а заказы уводят в Китай. Но это лишь подчеркивает необходимость трезвого разворота. Нам не авианосцы нужны, а целые рои морских БПЛА, усиленные кораблями ПВО и системами ДРЛО, чтобы закрывать море от чужих глаз и ракет. Гибкость, массовость и скорость строительства — вот ключевые принципы будущего флота.

Если говорить прямо, Россия стоит перед выбором: либо продолжать догонять призрак американской «большой морской мечты», либо строить свой асимметричный флот, где главную роль играют фрегаты, беспилотные катера и разведывательные системы. Ирония в том, что нынешний кризис судостроения сам толкает нас ко второму пути.|

@politnext

Если взглянуть глубже, сама утечка о якобы «готовности» обсуждать уход из Запорожья и Херсона — даже если она не соответствует действительности, — уже играет роль. Здесь важно не то, что написано в Конституции, а то, кто и как трактует её применимость. Конституция России, особенно после поправок 2020 года, подаётся как текст сакральный, в котором закреплено «навсегда». Но сама практика показывает: сакральность существует лишь до момента, когда возникает политическая необходимость.

И примечательно, что именно Z-каналы, которые долгие месяцы строили вокруг этих территорий миф о «обратной дороги нет», вдруг допускают мысль о гибкости. Это не просто срыв эмоционального нарратива — это признание, что даже самые жёсткие нормы подчиняются конъюнктуре. Для власти это инструмент: «здесь мы жёсткие», «там мы можем торговаться». Для общества — сигнал, что никакая статья не гарантирует неизменности.

В реальности это говорит о главном: конституционный текст в России — это не столько рамка, сколько витрина. Она создаёт картину нерушимости, но при необходимости может быть переставлена, как декорация на театральной сцене. И то, что допускают это уже сами военкоры, люди, для которых символика «закреплённых территорий» была краеугольной, — отражает важный процесс. Идёт не только трансформация фронта, но и трансформация внутреннего языка власти: от «священного» к «прагматическому».

@politnext

Прошедшая неделя действительно интересна с точки зрения геоэкономики и глобальных элитных игр. Хазин отмечает, что встреча на Аляске была не столько политической, сколько экономической — и это имеет смысл: часть старой долларовой элиты уже не может выполнять взятые на себя обязательства, что открывает возможности для альтернативных групп. Москва, Пекин и Вашингтон становятся ключевыми точками опоры, при этом Лондон, как младший партнёр ФРС, играет отдельную роль.

@politnext

Хороший текст у Дмитрия Дризе, но тут есть нюансы. С одной стороны, соглашусь: главный и действительно болезненный удар по Москве возможен только через энергетику.

Санкции против индийской закупки или гипотетические ограничения для Китая — это реальная угроза, потому что именно там у России ключевые рынки. И министр Райт верно обозначает проблему: Европа может сколько угодно вводить новые пакеты ограничений, но пока в Азии нефть и газ покупают, никакого удушения экономики не произойдёт.

Но не соглашусь в том, что у Белого дома «нет плана». У Трампа как раз есть стиль — он всегда играет через сделку и создаёт туман неопределённости. Его хаотичные звонки Путину и параллельные угрозы санкциями — не слабость, а технология. Он повышает цену своего посредничества: и Москве показывает перспективу «прагматичного мира», и европейцев держит в напряжении. В итоге именно он оказывается в центре переговорной сцены.

Контекст здесь шире: нынешний «санкционный навес» в значительной степени стал привычным фоном. Россия адаптировалась, Европа устала, Китай и Индия на этом заработали.

Для Трампа второй этап санкций — это не про экономику, а про политику: ему нужно продавить образ сильного лидера, который держит под контролем и Кремль, и союзников. Поэтому здесь важнее не сами рестрикции, а то, сможет ли он навязать игру, где без него решение невозможно.

@politnext

66-летний Дмитрий Козак покидает Кремль. Не по разнарядке, не по решению начальства, а сам — что в системе, где «добровольных» уходов не бывает, выглядит почти как вызов.

Козак был с Путиным с самого начала его политической биографии — еще в команде мэра Анатолия Собчака. Юрист до мозга костей, человек, который наводил порядок в хаосе постсоветских законов, он строил конструкции — федеративные округа, реформы избирательной системы, правовые схемы для новой власти. Всегда тихий, незаметный, без пафоса, но именно он считался одним из самых рациональных людей в ближайшем окружении президента.

21 февраля 2022 года его рациональность оказалась в прямом конфликте с политикой. На расширенном заседании Совета безопасности он говорил сорок минут — о последствиях войны, о цене санкций, о том, что военное решение приведет к катастрофе. Эту речь вырезали. Её нет в официальной стенограмме, её нет в телевизионной записи — будто Козак не говорил ничего. Но именно тогда, по словам людей, которые были к нему близки, он понял, что больше не может влиять на ход событий.

В первые недели войны он еще пытался действовать. Вел переговоры с Киевом, искал выход, предлагал формулы мира. Ничего не вышло. Позже, оставаясь замруководителя АП, он предлагал реформы — судебную, региональную, даже осторожные попытки «перезагрузки» отношений с соседями. Все эти предложения были отвергнуты.

В этом году кураторство постсоветского пространства, которое было его главным направлением работы, передали Сергею Кириенко. Козак оказался чиновником без портфеля, человеком при дворе, у которого больше нет рычагов. По свидетельствам людей из его окружения, он тяготился своей причастностью к происходящему. Ему якобы предлагали компромисс — пост представителя президента в Северо-Западном федеральном округе. Но он выбрал уйти совсем.

В путинской системе это поступок почти невозможный. Обычно здесь не уходят — их снимают, перемещают, назначают на почетные синекуры. Козак предпочел стать частным лицом. Это делает его уход не просто кадровой новостью, а символическим жестом — редким примером того, что даже на вершине пирамиды еще могут оставаться люди, для которых личная ответственность оказывается важнее должности.

@politnext

Из Дмитрия Козака на наших глазах начинают лепить чуть ли не вольнодумца из высших эшелонов власти - и против СВО он был, и за мир в начале войны ратовал.
Дмитрий Николаевич (родившийся в селе Бандурово Кировоградской области УССР, кстати) один из самых преданных и эффективных сподвижников Владимира Путина.
Ему всегда поручали кризисные направления и он почти всегда предлагал относительно разумные решения, которые носили, если так можно выразиться про бесчеловечную по своей природе машину власти, некий намек на человеческое измерение, некую туманную разумность.
Так, он запомнился Кавказу предложением начать диалог с реальным сложным кавказским обществом, а Молдове попыткой объединить ее с Приднестровьем.
Он довел до ума подготовку к почти провалившейся сочинской Олимпиаде и принял украинское направление накануне грозных событий.
Говорят, что его главным тезисом в украинских стратегиях была установка на то, чтобы режим Зеленского догнил естественным образом и уставшая от власти 95-го квартала Украина довольно приняла Медведчука со всем его блоком.
Ставка силовой группы на «Киев за три дня» и дикая коррупция в пророссийских кулуарах украинской политики распорядились историей по иному.
Сегодня нам сообщают, что Козак «решил уйти в бизнес».
Поверить в то, что Владимир Путин отпустит такого близкого, верного и исполнительного человека «в бизнес» невозможно.
Стало быть, поход в бизнес вполне может быть очередным заданием стратегического уровня.
А какое направление сейчас для Путина самое главное с точки зрения т. н. «бизнеса»?
Правильно - реализация и воплощение достигнутых в Анкоридже принципиальных соглашений с Трампом: масштабные американские инвестиции в Сибирь, Дальний Восток, арктическое направление, энергетический и инфраструктурный кластеры российской экономики.
Кирилл Дмитриев нужен для контактов и договоренностей с американской стороной.
А кто будет согласовывать и усмирять интересы и аппетиты стоящих в стартовой позиции и готовых сожрать друг друга корпоративных мегамонстров с российской стороны?
Тут никакой вице-премьер не справится, такой должности нет в российском правительстве, тут нужен человек, которому Путин доверяет лично.
Козак именно такой человек.
Я не утверждаю, естественно, что Дмитрию Николаевичу поручат координацию системных бизнес- взаимодействий российских корпораций и госолигархов с трамповской Америкой.
Но это было бы логично, причем, в рамках не столько государственной (для американцев это не слишком удобно), сколько коммерческой деятельности, но в тесной связи с высшей властью.
В современном мире политика и бизнес давно соединились в химерическом симбиозе.
Именно поэтому, в СМИ пошла компания с выставлением Козака почти либеральным человеком, оппонировавшим Путину по вопросу СВО и пытавшимся заключить мир с Украиной.
Для работы с Америкой то, что надо.
https://xn--r1a.website/ejdailyru/354778