Как и обещал, выкладываю запись стрима в аудио- и видео-формате для тех, кто не смог прийти лично. Если вам не по душе плеер Телеграма, можете ознакомиться на моем Бусти в открытом доступе.

Также делюсь списком источников:

— Lührmann, A., Tannenberg, M., & Lindberg, S. (2018). Regimes of the World (RoW): Opening New Avenues for the Comparative Study of Political Regimes. Politics and Governance, 6 (1), 60-77. Статья от экспертов из V-Dem о том, как работает проект по классификации политических режимов Regimes of the World.
— Nord, Marina, David Altman, Fabio Angiolillo, Tiago Fernandes, Ana Good God, and Staffan I. Lindberg. (2025). "Democracy Report 2025: 25 Years of Autocratization – Democracy Trumped?" University of Gothenburg: V-Dem Institute. Доклад V-Dem о состоянии демократии за 2025 год.

Подборка статьей на Our World in Data, в которых понятным и простым языком объясняется, как работают индексы демократии + там есть интерактивная инфографика:

— Democracy data: how sources differ and when to use which one
— The ‘Regimes of the World’ data: how do researchers measure democracy?
— The 'Varieties of Democracy' data: how do researchers measure democracy?
— 200 years ago, everyone lacked democratic rights. Now, billions of people have them
— In most countries, democracy is a recent achievement. Dictatorship is far from a distant memory
— People around the world have gained democratic rights, but some have many more rights than others
— The world has recently become less democratic
— Political Regime Data
— Democracy Data Explorer

Уже в этом году вступит в силу недавно принятый закон об отмене прямых выборов мэров городов, а также процедуры конкурсного отбора глав мунипалитетов — теперь их будут назначать местные собрания из числа кандидатов, предложенных губернатором. Этот шаг ставит окончательную точку в многолетней кампании федерального центра по отмене прямых мэрских выборов и полного подчинения муниципального уровня власти региональной. По этому поводу поделюсь архивным постом по теме.

Почему сыпется наше ЖКХ?

Нынешняя беспрецедентная волна ЧП в коммунальной сфере по всей стране заставила меня вспомнить интересное политологическое исследование — статью “Do Authoritarian Elections Help the Poor? Evidence from Russian Cities”.

В ней авторы проанализировали данные о назначениях и выборах мэров российских городов с 2002 по 2012 годы и уровень аварийности жилья в этих населенных пунктах. Они обнаружили, что в городах с мэрами-назначенцами доля аварийных домов возрастала. Более того, сильнее всего она росла в тех городах, где на федеральных выборах большой процент голосов набирала «‎Единая Россия». О чем это говорит?

В ситуации прямых выборов основной мотив мэра — заручиться народной поддержкой и переизбраться. Поэтому вопросы местной политики оказываются для него в приоритете — состояние жилья это просто хороший универсальный индикатор, который отображает, насколько такими проблемами вообще занимаются. Если мэр не улучшает ситуацию с аварийностью домов, то и в других сферах навряд ли преуспевает. А значит вероятность его повторного избрания снижается.

Если же мэр — назначенец, а не народный избранник, то своей должностью он обязан не местным жителям, а начальству выше. Логика авторитарной властной вертикали подсказывает нам, что для сохранения своей позиции мэр должен демонстрировать свою лояльность и полезность системе — лучше всего это выражается в обеспечении высокого процента «‎Единой России» на подконтрольной территории. Поэтому в фокусе оказываются не местные социально-экономические проблемы, а красивые итоги выборов.

Что происходит с местным самоуправлением в путинской РФ, думаю, в пояснениях не нуждается — повальная отмена прямых выборов мэров городов и глав поселений, укрупнение муниципалитетов, урезание бюджетов и полномочий. В такой ситуации учащение случаев аварий в сфере ЖКХ от Дальнего Востока до Подмосковья не удивляет вовсе — дальше будет только хуже, ведь стимулы у назначенцев и избираемых политиков отличаются разительно. Такой вот хардкорный rational choice.

​​Наконец-то удалось ознакомиться с русскоязычным изданием книги «Обычные люди: 101-й полицейский батальон и "окончательное решение еврейского вопроса"», которое вышло в начале этого года в «Альпине нон-фикшн». В ней историк Кристофер Браунинг рассказывает о своем исследовании архивных судебных документов, связанных с участием этого подразделения в преступлениях Холокоста на территории стран Восточной Европы.

Мне, как человеку с политологическим, а не историческим бэкграундом, книга показалась интересной по нескольким причинам.

Во-первых, в ней хорошо описано устройство силовых структур нацистской Германии:

— что происходило с армейскими и полицейскими подразделениями, а также спецслужбами в период до Второй мировой войны с приходом к власти нацистов;
— как в условиях партийной диктатуры НСДАП старалась подчинить себе государственный аппарат, включая силовые подразделения, например, передав Главному оперативному управлению СС контроль над Полицией порядка — Ordnungspolizei, OrPo;
— как так вышло, что изначально правоохранительные структуры оказались втянуты в военные операции, а затем и в карательные акции на оккупированных территориях.

Во-вторых, автор очень удачно концептуально разделяет между собой три вида проявления насилия со стороны государства или его агентов:

— обычные военные преступления, совершаемые непосредственно военными;
— сознательную государственную политику, подпадающую под определение военного преступления;
— массовые репрессии, в которых участвуют как бюрократы-исполнители, так и непосредственные массовые убийцы «на земле» — такие, как солдаты и офицеры 101-го полицейского батальона.

Именно мотивация последних представляет для автора исследовательскую загадку. Массовые репрессивные акции, проводимые солдатами подразделения и их союзниками-коллаборантами против евреев, не были вызваны «военной ненавистью» или «яростью в бою» — ведь полицейские не участвовали в боевых столкновениях. Напротив, эти действия были осознанной государственной политикой, а не эксцессами на местах. Тогда каким образом, казалось бы, обычное полицейское подразделение столь активно вовлеклось в этот процесс?

Браунинг предлагает несколько объяснений:

— социологические (дело в составе и отборе кадров),
— психологические (самоотбор людей, готовых участвовать в злодеяниях, подчинение авторитету, конформизм),
— идеологические (влияние пропаганды).

Однако он не считает ни одно из них исчерпывающим. В обновленном издании (как раз и переведенном на русский) он также рассматривает более поздние исследования, основанные на других кейсах и их сравнительном анализе, а также актуальные дебаты в области психологии.

В целом, это довольно любопытная книга для тех, кто интересуется такой специфической темой, как массовые репрессии, от их организации до непосредственно исполнителей.

3 апреля ребята из петербургского Пространство Политика проводят мастер-класс по ведению парламентских дебатов вместе с израильским консулом Раном Гидором, выпускником Кембриджского и Пенсильванского университетов. Очень крутая и редкая возможность перенять опыт у практикующего и опытного диломата, поэтому обратите внимание.

Подробности об ивенте и регистрации по ссылке в оригинальном посте.

Давайте похороним советского человека

На прошлой неделе слегка прошелся по Левада-Центру, указав на то, что там любят делать глубокие политические выводы из результатов опросов общественного мнения по России. Мне кажется важным раскрыть эту тему поподробнее.

Еще в конце 1980-х — начале 1990-х группа социологов во главе с Юрием Левадой разработала концепцию «советского человека» (он же homo soveticus) — согласно ей, граждане СССР обладали целым набором негативных личных качеств: приспособленчество, патернализм, отсутствие четких моральных принципов, и т.д. В общем, народ-червь. Причем с концом советского периода этот homo soveticus никуда не делся, несмотря на масштабные социальные изменения, и, более того, продолжил воспроизводиться. Отсюда и все беды...

Проблема этой концепции заключается в том, что у нее нет ни теоретических, ни эмпирических обоснований. Общественные ценности — штука подвижная и изменчивая, тогда как идея «советского человека» постулирует их неизменность. Проверить динамичность общественных ценностей в России несложно: например, можно обратиться к данным Eurobarometer или World Values Survey. Homo soveticus — это просто наукообразное воспроизводство предрассудков и стереотипов советской интеллигенции о темном, страшном и неправильном «народе», который становится постоянным объектом обвинений во всех смертных грехах.

Довольно метко этот взгляд описал политолог Владимир Гельман:

«Это влияние действительно значительное, в том числе и оттого, что оно резонирует с восприятием сограждан в среде постсоветской интеллигенции. На постсоветскую интеллигенцию, как мне кажется, оказало неоправданно сильное влияние даже не литературное произведение, а фильм Бортко по повести "Собачье сердце". Некоторые <…> ее представители склонны воспринимать наших соотечественников, не принадлежащих к своему кругу, как таких "Шариковых". Это особенно характерно для тех представителей высокостатусной советской интеллигенции, которые очень гордились своим культурным капиталом, накопленным поколениями, и, откровенно говоря, очень не любят простой народ. И я считаю, что концепция "советского человека" подводит теоретическую базу под эти предубеждения и, грубо говоря, навешивает ярлык Шариковых на простых людей».

Ну есть какой-то образ Другого для советской интеллигенции, а что дальше-то? Он не первый и не последний.

Проблема в том, что даже в наше время этот взгляд постоянно воспроизводится рядом социологов старой волны, в особенности вокруг Левада-Центра. Так, исследования общественного мнения, а затем их интерпретация, превращаются в бесконечный confirmation bias и поиск несуществующего «советского человека» под каждым кустом.

Все по делу

P.S.

Кстати, кроме осужденного (дважды!) экс-президента Саркози можно вспомнить Жака Ширака, президента Франции с 1995 по 2007 — в 2011 году он был признан виновным в растрате государственных средств и злоупотреблении доверием в бытность мэром Парижа. Получил два года условно. И это я сходу вспомнил самые известные случаи — понятное дело, что менее громких кейсов намного больше. Так что сажать политиков первой величины во Франции — это такое давнее национальное развлечение (хотя до той же Южной Кореи ей далеко).

Почему оппозиционные медиа проигрывают провластным на просторах Телеграма?

На днях у проекта Cedar вышло исследование российского медиа-пространства в тг: какие новостные телеграм-каналы пользуются спросом у отечественной аудитории, как можно охарактеризовать их контент и тональность, какие факторы способствуют их популярности.

Для этого авторы провели две волны телефонных опросов по 1600 респондентов, по выборке, «репрезентативной по полу, возрасту, а также по типам населенных пунктов». Участников расспрашивали об их отношении к т.н. «СВО» (разными по формулировкам вопросами, «в том числе, отменил бы респондент "СВО", если бы у него была такая возможность»), а также об их медиа-потреблении в Телеграме: так, 12% и 15% респондентов в двух волнах соответственно назвали хоть какие-то тг-каналы, всего 361.

Затем авторы выбрали 79 каналов, которые упоминали минимум три респондента, а затем оставили 36 из них — открытые и новостные каналы, добавив к ним еще 7 оппозиционных, которые не назывались респондентами (итого 43). Далее исследователи разделили каналы на оппозиционные, нейтральные и провластные в зависимости от того, какой процент их аудитории отменил бы «СВО». Например, если более 75% сказали «да», то канал записывался бы в оппозиционные. Популярность канала оценивалась по тому, какое число респондентов упомянуло его в опросе — и это правильно, поскольку мерить популярность каналов по числу подписчиков нельзя, ведь они могут быть и накрученными. Также это позволяет выделить те каналы, за которыми реально следит респондент, а не просто подписался когда-то.

Далее исследователи провели контент-анализ этих каналов, проанализировав их посты по содержанию, тематике и тональности. И на заключительном этапе с помощью регрессий постарались найти причинно-следственные связи между популярностью каналов, их тематикой, содержанием, тональностью и политической позицией.

Что им удалось узнать:

— Популярность. 44% читателей телеграм-каналов предпочитают провластные источники и лишь 14% — оппозиционные. Также, большим спросом пользуются нейтральные каналы.
— Тематическая разница. Нейтральные каналы чаще остальных фокусируются на повседневных новостях (экономика, ЧП, наука, еда и здоровье). Оппозиционные каналы тоже имеют широкий спектр тем, но чаще освящают темы, которые реже поднимают остальные (репрессии и другие общественно-политические проблемы). Провластные — чаще остальных рассказывают про международную дипломатию и ЧП. Это не означает, что каналы из этих групп не рассматривают остальные темы — я всего лишь расписал их фокусы.
— Тональность. «Посты в "оппозиционных" каналах в среднем на 30% менее позитивные, чем в "провластных", и на 15% более негативные. "Нейтральные" каналы по этим параметрам находятся между "провластными" и "оппозиционными"».
— Факторы успеха. Позитивность контента оказалась статистически значимым фактором, который влиял на популярность канала — больше позитива, больше популярности. Причем эта связь справедлива и для оппозиционных, и для провластных каналов. При этом, уровень эмоциональности постов и доля милитари-контента не влияла на популярность каналов.
— Гомогенность оппозиционных медиа. Как пишут сами авторы: «"разброс тем "оппозиционных" каналов примерно на 60-70% ниже, чем "провластных" и на 30-50% ниже, чем "нейтральных"». Это может быть связано как с тем, что оппозиционные каналы пишут о том, о чем молчат другие, так и с их политической повесткой.

Основная причина, по которым оппозиционные медиа, по мнению авторов исследования, менее популярны в Телеграме, чем провластные, это их тематическая схожесть (разные каналы пишут примерно об одном и том же), а также концентрация на негативе.

Это позволяет им занимать важную нишу неподцензурных медиа и даже привлекать подписчиков в кризисные моменты, однако оппозиционные каналы испытывают трудности с расширением аудитории и ее удержанием — люди банально устают от потока негативных и однообразных новостей и поэтому отписываются.

Я же обращу внимание на ряд методологических трудностей, которые могли отразиться на результатах исследования. Справедливости ради, о некоторых из них пишут и сами авторы, за что им большущий респект.

Во-первых, мы знаем, что телефонные опросы демонстрируют наиболее низкий уровень достижимости — а значит выборка была смещена уже на этом этапе. Кстати, информации о проценте отказов в исследовании я тоже не нашел. Возможно, вместо телефонного обзвона следовало бы прибегнуть к онлайн-опросу как к более эффективному инструменту. Кроме того, опрос не репрезентативен по представленности жителей разных регионов (лишь по типу населенного пункта) — что тоже могло сказаться на выборке.

Во-вторых, исследователи спрашивали респондентов об отношении к т.н. «СВО» и об их медиа-потреблении — так что какая-то доля из них могла отвечать не совсем искренне из-за проблемы фальсификации предпочтений. Например, некоторые могли не называть каналы с разными нехорошими статусами.

В-третьих, только меньшинство респондентов (12-15%) назвало хоть какие-то каналы (что совершенно нормально, ведь не все пользуются Телеграмом). В результате выводы авторов строятся на ответах лишь 437 респондентов — поэтому вероятность ошибок и отклонений при анализе этой подвыборки повышается.

В-четвертых, размер и состав выборки каналов вызывают вопросы. Исследование построено лишь на 43-х случаях: 12 провластных, 16 нейтральных и 15 оппозиционных каналах (из которых аж 7 добавлено авторами вручную — почему именно эти, а не другие, по какому принципу они добавлены и почему?). В результате качество их регрессионных моделей оставляет желать лучшего. Особенно когда авторы строят модели отдельно по группам каналов — 12-16 наблюдений это совсем-совсем грустно, результаты этих регрессий сложно назвать валидными.

Контент-анализ же мне комментировать сложно, поскольку не обладаю достаточной экспертизой в этом вопросе — поэтому тут полностью доверюсь авторам.

В любом случае, исследование получилось увлекательным, было бы интересно посмотреть на развитие этой темы в будущем.

Кстати, сегодня вечером в 20:00 МСК читаю новую онлайн-лекцию, но на этот раз на либертарианской платформе — приходите. Ее содержание немного далековато от тематики канала: поговорим о политической философии, а не сравнительной политологии или международных отношениях. Однако должно получиться очень интересно:

— Откуда берутся обязанности граждан подчиняться правилам, которые придумывает государство?
— Существуют ли принципы, которые определяют легитимность законов?
— Могут ли граждане нести ответственность за действия государства, от чего это зависит?

Разобраться с этими вопросами нам помогут классики политической философии: от Платона до Роберта Нозика.

Интересный опыт аргентинской оппозиции по разработке новых законодательных документов для демократизации страны. Наши политические организации и исследовательские центры, кстати, тоже таким занимаются, хоть и с переменным успехом. На днях вышел еще один такой проект — возможно, напишу разбор на той неделе.

Оппозиционный проект конституции: Группа 24

В прошлом посте кратко разобрал как разрабатывалась в хунте новая конституция, однако параллельно существовал оппозиционный проект.

В 1978 году, после того как Пиночет начал публично говорить о новой конституции (в частности во время своей речи на холме Чакарильяс) и в общем доступе появились первые документы, касавшиеся будущей конституции, оставшиеся в стране оппозиционные деятели решили создать свою комиссию. Официально она называлась Группа конституционных исследований (Grupo de estudios constitucionales), но чаще использовалось ее неформальное название, Группа 24, по числу ее первоначальных участников.

Костяк группы составляли христианские демократы: в частности там были будущий президент Патрисио Эйлвин, его соратник Эдгардо Бенингер, «перебежчик» из комиссии Ортусара Алехандро Сильва, будущий президент Комиссии по установлению истины и примирению Рауль Реттиг и др. Однако группа не ограничивалась христодемами: в ней работали и консервативные политики и некоторые социалисты и ряд публичных интеллектуалов (к примеру, историк Вильялобос).

Понимая, что Правительственная хунта не допустит к референдуму не санкционированный проект, представители оппозиции сначала занимались составлением дорожной карты: там были и набор общих консенсусных идей, которые должны были войти в конституцию после возвращения к демократии (все понимали, что рано или поздно это произойдет) и непосредственные наброски к будущей конституции: разделение властей, форма государственного правления и т.п. Особенно примечательно, что изначально они не предполагали создания своего проекта, а скорее предлагали глубокую реформу конституции 1925 г.:

Мы согласны с тем, что Чили не нуждается в новой Конституции, но что конституционный режим, действовавший в 1973 году, нуждается в улучшении путем проведения определенных реформ.

Летом 1980 группа 24 выпустила доклад, в которой критиковала новую конституцию и характеризовала новый строй как президентский цезаризм, ломавший чилийские традиции:

Основываясь на авторитарной концепции государства, которая не доверяет народу и стремится максимально сконцентрировать осуществление политической власти, она (т.е. новая конституция) установила в качестве постоянного режима для Чили настоящий президентский цезаризм. [...]

Этот проект противоречит чилийской демократической традиции и историческому опыту прогрессивной национальной демократизации, чтобы вместо этого увековечить правление доминирующей в настоящее время плутократической олигархии.

Позже впрочем некоторые деятели из группы высказывали более умеренную критику и у первоначальной редакции находили положительные стороны:

Марио Вердуго говорит, что «при всей критике Конституции 1980 года и несмотря на то, что я входил в „Группу 24“, я не могу терять объективности. Конституционный закон № 3, содержащий конституционные права и обязанности, был очень хорошим достижением. В нем, помимо прочего, содержатся механизмы защиты, а это тоже важно». Он добавляет: «Конституция также добавляет права, такие как право на жизнь, на частную жизнь, на личную честь. А также право жить в экологически чистой среде».

В 1980-е гг. группа перешла к разработке непосредственно альтернативного проекта конституции, а также проводила дебаты и публичные обсуждения. Однако данный документ так никогда и не стал официальным и ушел в историю.

Впрочем, нельзя сказать, что это была пустая трата времени: уже после перехода к демократии накопленный опыт использовались последующими правительствами для редакции конституции 1980, которая на данный момент уже имеет мало общего с нынешним текстом. Почему так получилось и является ли это багом или фичей - в другой раз.

Мне представляется чилийский оппозиционный опыт довольно положительным в плане практической конкуренции с правительственными проектами. Жаль, что сейчас многим ближе политиканство и утопии, а не разработки реальных альтернатив.

Хороший пост с собранием работ об экономическом голосовании на американских выборах.

Анонс от коллег из Шанинки:

📢 Политическая риторика в международных отношениях – приглашаем на секцию на конференции «Векторы 2025»! 🎙

🔹 Секция: «От слов к действию: теоретико-методологические проблемы политической риторики в (современных) международных отношениях»
📅 Когда: 11-12 апреля
📍 Где: Кампус Шанинки (Газетный переулок, 3/5с1) и онлайн

В международных отношениях слова — не просто слова. Официальная риторика государств определяет их роль в мировой системе, сигнализирует о намерениях и объясняет мотивы действий на глобальной арене. Но как изучать политическую риторику? Какие методы позволяют лучше понять, как государства общаются друг с другом?

На секции обсудим:

✅ Почему риторика важна для анализа международных отношений
✅ Основные методологические вызовы в её изучении
✅ Новые подходы, включая анализ больших данных

🔗 Регистрация и программа секции – на сайте

#анонс

🔹Подпишись на Political Animals

Кстати, сегодня в Южной Корее завершилась эпопея с отстранением от власти президента Юн Сок Ёля — Конституционный суд страны единогласно утвердил импичмент, который ранее поддержал парламент. В целом, столь наглая попытка осуществить переворот со стороны исполнительной власти в условиях демократии — явление довольно редкое.

Пожалуй, из отдаленно похожего я могу вспомнить лишь введение чрезвычайного положения в Индии премьер-министром Индирой Ганди в 1975 году, которое позволило ей устроить репрессии в адрес оппозиции и укрепить личную власть. Уже в 1977 году из-за чрезмерной самоуверенности в стабильности собственной позиции, Ганди отменила ЧП, свернула репрессии, назначила парламентские выборы и... с треском проиграла их, потеряв власть. Вопреки ожиданием многим, привлечь к уголовной ответственности ее не получилось, а в 1980 году Ганди снова выиграла выборы и получила пост премьер-министра Индии, который занимала вплоть до убийства в результате покушения в 1984 году.

Но даже на фоне Ганди, которая хотя бы опиралась на устойчивое парламентское большинство Индийского национального конгресса и вообще несколько лет перед этим постепенно концентрировала власть в своих руках, попытка переворота со стороны Юн Сок Ёля выглядела совсем безумной с самого начала (даже с учетом того, что в Южной Корее — президентская система, а в Индии — парламентская).

Почему абсолютной власти не существует

Сформулировал для себя, что меня больше всего смущает во всех этих рассуждениях «о милосердии власти», которые стали столь популярными в последнее время — это вера в существование политических лидеров, у которых есть абсолютная власть, а значит их свобода действий ограничивается лишь собственными моральными принципами. Почему же это не так?

Для начала разберемся с определениями. В политической науке чаще всего используется определение власти по Роберту Далю: «A имеет власть над B в той мере, в которой он может заставить B сделать что-то, что B в противном случае не стал бы делать». Популярно также определение социолога Макса Вебера: «Власть — это любая возможность, на чем бы она не основывалась, реализовывать собственную волю в данном социальном отношении даже вопреки противодействию».

Начнем с того, что коль скоро у нас есть множество государств, каждый политический лидер ограничен во власти в географическом плане самим существованием вокруг других организаций, которые обладают монополией на насилие на своей территории. Конкуренция государств друг с другом в отсутствие какого-то верховного актора, который бы имел над ними власть — основа (нео-)реалистического подхода к международным отношениям (на самом деле и неолиберального тоже).

Однако и внутри государства никакой политический лидер не обладает абсолютной властью — даже если мы говорим об очень персоналистских авторитарных режимах. Для управления страной ему нужно обеспечивать лояльность политических элит, эффективно управлять силовыми структурами и уживаться с подведомственным населением. Для этого у него есть целый перечень мер: легитимация, репрессии и кооптация — все три этих столпа важны для поддержания автократии на плаву, нельзя выбрать что-то одно. Скажем, вопреки расхожему мнению, использовать только репрессии для продолжительного удержания власти нельзя — так лидер лишится легитимности, настроит против себя элиты и попадет в зависимость от силовиков.

Политический лидер не может управлять государством в одиночку, он всегда опирается на какие-то группы людей. Разобраться в этом нам поможет теория селектората. Селекторат — это группа людей, поддержка которых необходима для получения и контроля над властью. Внутри селектората есть своя подгруппа — коалиция победителей, то есть набор людей, которые этой самой властью обладают, политическая элита. Лидеру необходимо эффективно перераспределять блага в пользу селектората, чтобы обеспечивать его лояльность, а также оставлять шанс для его членов попасть в коалицию победителей — то есть обеспечивать плавную ротацию элит.

В конце концов, политического лидера ограничивают возможности самого государства реализовывать поставленные задачи, несмотря на сопротивление заинтересованных сторон — в литературе это называется state capacity (дееспособность государства).

Де-юре у главы государства могут быть сосредоточены хоть все полномочия, которые только можно придумать — но какая вообще разница, если он не может ими пользоваться в реальности? Например, тот же абсолютизм XVII-XVIII веков — это по большому счету миф: европейские монархи прошлого обладали большой деспотической, но малой инфраструктурной властью — то есть на самом деле они не могли эффективно и централизованно управлять государством, потому что у них не было мощной бюрократии, и поэтому правители активно делегировали власть на места, да и в целом зависели от расположения элит.

Современные государства в большинстве своем хоть и обладают централизованной бюрократией, но вот ее эффективность оставляет желать лучшего. Кроме того, их дееспособность тоже разнится — где-то бюрократический аппарат тотально разложен коррупцией, а где-то государство вообще не имеет полноценной монополии на насилие и не контролирует часть своей территории.

Вера в существование политиков, чья воля претворяется в жизнь автоматически без всякого сопротивления — это довольно наивный и поверхностный взгляд, который как раз и толкает нас к бессмысленным рассуждениям о моральных принципах лидеров — попытках угадать, что происходит в их голове.