Насколько российские граждане ценят выборы?

Один из важнейших трендов российской региональной политики — это планомерная отмена прямых выборов мэров городов, чему на моем канале было посвящено уже несколько постов (раз, два, три, четыре). Мотив властей предельно ясен — прямые выборы глав муниципальных образований мешают строительству «вертикали власти» и управляемости госаппарата. Но как эта политика отражается на настроениях избирателей?

Этому посвящено свежее исследование "The demand for elections under autocracy: Regime approval and the elimination of local elections in Russia" (2026). Его авторы собрали огромный датасет за 2003–2018 годы из 212 случаев отмены прямых мэрских выборов в российских городах, 394 опроса общественного мнения от крупнейших российских полстеров с более 1,4 млн ответов респондентов, из которых они получили около 450 тысяч интервью, относящихся именно к тем городам, где происходила отмена выборов. Также они добавили к базе показатели, оценивающие уровень политической конкуренции в регионе: эффективное число кандидатов на губернаторских выборах и индекс электоральной конкурентности Петрова—Титкова. Поскольку отмена выборов происходила в разное время и регионах, авторам удалось более-менее изолированно оценить эффект от этой политики на общественное мнение.

Что выяснили авторы:

— После отмены выборов уровень поддержки Путина снижался примерно на 2,2 п.п., поддержка губернаторов — на 5,4 п.п.

— Этот эффект менялся в зависимости от возраста респондентов: уровень поддержки сильнее снижался среди более молодых респондентов.

— Негативное влияние от отмены прямых мэрских выборов снижается вместе с уровнем политической конкуренции в регионе. То есть больше всего негатива от этой меры было там, где выборы в большей степени могли отражать предпочтения избирателей.

Даже в условиях ограниченной политической конкуренции выборы могут оставаться ценными для электората: либо сами по себе (то есть люди считают, что формировать состав органов власти с помощью голосования — правильно), либо как полезный инструмент донесения обратной связи.

Запрос на прямые выборы мэров городов довольно устойчивый и продолжает подтверждаться с годами в опросах, о чем напоминают авторы:

В 2006 году, когда только начиналась волна отмены [прямых] выборов, 79,9% респондентов заявили, что предпочитают выборных мэров назначаемым. Пять лет спустя 68,7% опрошенных поддерживали прямые выборы мэров. В опросе «Левада-центра», проведенном в декабре 2013 года, 70% респондентов заявляли, что не одобрят законопроект об отмене выборов в крупных городах. В 2017 году «Левада-центр» напрямую спросил респондентов, как, по их мнению, должны избираться главы местных администраций: прямыми выборами, назначением специальной комиссией или избранием городским советом из числа депутатов. 65% предпочли прямые выборы, 12% — специальную комиссию, а 5% — выборы городскими советами. Еще 18% не смогли ответить на вопрос. Совсем недавно, в рамках исследования Russian Election Study 2021 года, респондентов спросили, считают ли они, что главы городов должны избираться непосредственно избирателями или назначаться городскими советами. 87% ответили, что, по их мнению, мэры должны избираться, а 13% — что они должны назначаться.

К чему приводит бойкот выборов в недемократических режимах

Каждый электоральный цикл в публичной дискуссии всплывает тема бойкота выборов, столь популярная у части протестного электората. Мне не хочется подходить к ней с бинарным взглядом, а-ля работает / не работает, поэтому я лучше расскажу о том, к каким разным последствиям могут приводить бойкоты выборов в автократиях или переходных режимах.

Для начала определимся с тем, о чем мы вообще говорим. В российском контексте под бойкотом обычно понимают призывы со стороны политиков, не допущенных до бюллетеня, не приходить на избирательные участки. Однако зачастую бойкот — это стратегия коалиции оппозиционных сил по добровольному отказу от участия в выборах, даже если такая возможность есть. Многие случаи объявления бойкота оппозицией вообще оказываются инструментом ведения переговоров с властью: например, чтобы угрозами заставить ее изменить процедуры проведения выборов или зарегистрировать кандидатов. В таких случаях отказ от участия в выборах не является финальным этапом.

Объявляя бойкот, оппозиция надеется на то, что ее неучастие в выборах ударит по легитимности процедуры и стабильности режима: например, выборы сорвутся из-за недостижения порога явки (в России его, кстати, нет), люди не признают их итогов и выйдут на улицы, либо зарубежные государства откажутся признавать итоги голосования. Но происходит ли это на самом деле?

Начнем с того, что бойкот ударяет по представленности оппозиции и ее легитимности. Власти, наоборот, получают более уверенное большинство. Этот факт может служить сигналом для правящей группы, что оппозиция слаба и непопулярна, ее можно еще сильнее подавлять, а также править без оглядки на позиции альтернативных политических сил. Случаи, когда иностранные государства оказывали давление на режим после бойкота выборов оппозицией, напротив, крайне редки. Об этом пишет, например, политолог Мэтью Франкель, изучив 171 кейс реальных бойкотов или угроз бойкотов с 1990 по 2009 год.

Например, в 2002 году ведущая оппозиционная партия Того бойкотировала парламентские выборы: правящая партия забрала себе практически 90% мандатов в парламенте и переписала конституцию, отменив ограничения по срокам для президента. Бойкоты выборов 2004-2005 годов венесуэльской оппозиции привели к усилению позиций правящей партии во главе с Уго Чавесом. В 2020 году ведущие сербские оппозиционные партии решили не участвовать в выборах: тогда власти опустили проходной барьер с 5% до 3%, правящая партия и ее союзники получили подавляющее большинство в парламенте, в который помимо них прошло несколько крошечных партий. Сравнительно недавний случай — местные выборы в Грузии 2025 года, когда часть оппозиции решила в них не участвовать. Все эти кейсы не привели к какой-либо международной изоляции правящей группы или отмене выборов.

Оговорюсь, что тот же Франкель пишет, что успешных случаев именно угроз бойкотом больше, чем успешных реализованных бойкотов: то есть иногда подобный шаг может помочь оппозиции изменить правила игры в пользу большего плюрализма.

Долгосрочные последствия от бойкотов в недемократиях противоречивы. Проанализировав базу случаев отказа оппозиции от участия в выборах в гибридных (meh) режимах за 1981–2006 годы, политолог Иэн О. Смит пишет, что между бойкотами и будущим поражением таких режимов на выборах есть связь. При этом бойкоты скорее не приводят к повышению политической конкуренции при следующем политическом режиме: выходит, что бойкоты и демократизация не связаны друг с другом.

В общем, простое неучастие в выборах для оппозиции — это рискованная и почти наверняка провальная стратегия, которая приводит к ее маргинализации и усилению режима, а не к отмене выборов или их непризнанию иностранными государствами. Угроза бойкота со стороны широкой и популярной коалиции, возможно, в отдельных случаях может способствовать изменению электоральных правил. На мой взгляд, прошлый опыт говорит о том, что даже в условиях ограниченной конкуренции участие в выборах для оппозиции (прямое или опосредованное) — более предпочтительный вариант, чем их игнорирование.

Что происходит вокруг «Яблока»?

10 августа Верховный суд отменил регистрацию избирательного списка «Яблока» — старейшей либеральной партии России и, пожалуй, единственной такой структуры, которой удалось сохранить свой легальный статус. На протяжении последних двух десятилетий «Яблоко» каждый раз допускали до голосования — и каждый раз партия пролетала мимо Госдумы, не проходя заградительный барьер. Последние полгода рейтинг «Яблока» колебался в районе 1–2% от всех опрошенных респондентов: то есть никакой угрозы для планов политических администраторов партия не представляла.

Что изменилось в 2026 году? Почему власти сначала допустили «Яблоко» до выборов, а зачем сняли список через суд по абсурдным претензиям о нарушении авторских прав, правил агитации и «иностранном» финансировании?

Рассказываю в колонке специально для аудитории «Ареопаг» проекта @russian_hub_lectures

Хороший обзор кейсов, когда «системные» партии, игравшие роль оппозиции, становились важными акторами демократизации. Что бы я к нему добавил:

1. Большая часть этих случаев — партийные авторитарные режимы, в основном так называемые «‎народные демократии»: социалистические диктатуры, которые имитировали многопартийность, при этом не являясь полноценными электоральными автократиями. Остальные почти все относятся к военным режимам, которые институционализировались через строительство электоральных режимов с лояльной хунте доминирующей партией (или партиями) — подробнее об этом можно почитать в моем обзоре книги Григория Голосова «Власть в погонах».

2. Известно, что из всех типов авторитарных режимов именно военные чаще демократизируются, следом за ними — партийные. Так, силовикам зачастую бывает выгодно передать власть гражданским политикам через выборы и вернуться в казармы. Если военный режим молодой и имеет слабую легитимность, то для хунты этот путь становится удобной стратегией выхода. Если он уже институционализировался как электоральный режим с регулярными многопартийными выборами, то у него уже есть готовый механизм транзита власти в случае наступления политического кризиса. У партийных режимов тоже есть устоявшиеся институты получения и передачи власти, которые в случае сценария демократизации начинают работать в более инклюзивном ключе: то есть выборы реально начинают работать как свободные, честные и конкурентные. В таких сценариях «системная» оппозиция оказывается важным участником политического процесса, поскольку оказывается в нужное время в нужном месте: у нее уже есть официальная регистрация, ресурсы и представленность в органах власти. А затем в том или ином виде становится частью уже новой демократической системы, превращаясь в полноценные независимые партии или вливаясь в состав новых проектов.

3. Опять же, в случае партийных режимов я бы не списывал со счетов сами доминирующие партии: зачастую элиты сознательно (или не совсем) запускают процесс демократизации, затем активно участвуют в передаче власти, а после — в более конкурентной политической борьбе. Хороший пример — постсоциалистическая Восточная Европа и Балканы, где вчерашние правящие коммунистические партии просто меняли вывеску на новую и продолжали участвовать в политике как условные социал-демократы. А вот в случае с партиями власти в персоналистских режимах, которые, как известно, доминируют, но не правят, все печальнее: обычно после конца режима они быстро разваливаются из-за отсутствия устойчивой институционализации. А при переходе к демократии (если персоналистский режим меняется на демократический, что случается не так часто) редко оказывают сопротивление этому процессу и довольно податливо сами демонтируют ограничительные меры, за которые когда-то хором голосовали.

4. В целом, те авторитарные партии, которые появились уже после консолидации недемократического режима, обычно реже выживают после демократизации, чем те, которые появились до этого момента, поскольку они больше зависят от клиентелистских механизмов и меньше полагаются на низовую поддержку: а значит сильнее ослабевают в условиях конкурентной многопартийной политики.

Привычный мировой порядок постепенно меняется. Что придет на смену старым правилам — вопрос открытый. Как будет меняться международная политика? Какое место во всем этом займет Россия?

Разобраться с этими вопросами поможет канал «Григорианская мысль» — авторский блог политтехнолога о политике, экономике и исторических процессах:

— почему в России, вероятно, не будет единой идеологии;

— как за последние годы изменилось отношение россиян к Советскому Союзу и почему это вообще имеет значение;

— почему так важен баланс между развитием и безопасностью;

— как Российская империя выстраивала стратегию в Центральной Азии;

— куда движется мировая экономика;

— и почему в свое время рухнула экономика СССР.

Если вы хотите не просто листать новостную ленту, а действительно разобраться в актуальных процессах, подписывайтесь на «Григорианскую мысль».

#промо

Западные Балканы #5: тернистый путь Албании

Спустя год после окончания цикла статей о политической судьбе Западных Балкан я решился вернуться к нему, чтобы рассказать об одной стране, которую ранее вынес за скобки своего повествования.

Албания кажется одной из наименее интересных стран современной Европы: население чуть больше 2 млн человек, крошечная экономика, находится на периферии громких политических процессов. На мой взгляд, совершенно незаслуженно. Политическая история этой страны соткана из увлекательнейших эпизодов.

После Второй мировой войны в Албании установилась, пожалуй, самая закрытая коммунистическая диктатура Европы во главе с Энвером Ходжей, который выстроил политический режим, по своей экстравагантности приближавшийся к северокорейскому. Затем страна прошла через провальную попытку перестройки, инициированную, казалось бы, самым ортодоксальным партийным функционером. Турбулентный переходный период 1990-х от социализма и авторитаризма к рынку и демократии, в ходе которого албанцы сначала вложились в финансовые пирамиды, а когда те рухнули — устроили вооруженное восстание и чуть не разрушили государство. И, наконец, 2000-е и 2010-е: попытки в евроинтеграцию, экономический рост, коррупция, возвращение к власти наследников коммунистов и откат демократии.

В этом году в стране разгорелись крупнейшие массовые протесты за последние десятилетия, вызванные... бизнес-интересами семьи Трампа. Что? Да!

Албанский кейс позволяет погрузиться в темы, которых я часто касаюсь в этом блоге: как работают диктатуры и по каким причинам они заканчиваются, как авторитарное коммунистическое наследие может оставлять на стране глубокий отпечаток и почему евроинтеграция — это не гарантия успешной демократизации.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Сегодня, 25 августа, моему каналу исполняется три года: спасибо всем, кто подписался!

В честь этого события буду рад пообщаться с вами по темам канала и ответить на ваши вопросы. Поскольку мой блог все-таки текстовый, предлагаю сделать это также текстом в формате вопрос-ответ. Самые интересные выложу здесь следующими постами.

Задать вопрос можно в комментариях под этим постом, в бот обратной связи @Politfack_bot или через анонимную форму.

«Какой институт, по вашему, должны развивать элиты после персоналистской автократии для демократизации? Под развитием институтов в сторону демократического устройства режима я понимаю: "изменение/улучшение форм организации совместной деятельности (социального института), которые будут регулировать политическую жизнь и политические потребности общества на основе принципов демократии и демократического типа лидерства».

Попробую кратко ответить исходя из того, что в современной сравнительной политологии знают об успешных случаях демократизации.

Во-первых, это партии и партийная система — без них нельзя представить себе устойчивый демократический режим. В идеале, чтобы в политической системе доминировали общенациональные, не этнические, не персоналистские партии. Добиться этого можно с помощью тонкой настройки избирательного, партийного законодательства, политической системы — например, тут можно почитать про российский случай. Конечно, в современной политике традиционные партии находятся в некотором кризисе из-за усложнения общественных расколов, изменений ценностей и экономики. Партийные системы молодых демократий тем более довольно динамичны. Но многих проблем можно избежать при правильном дизайне институтов.

Во-вторых, это немажоритарные (или контрмажоритарные) институты — те, которые ограничивают власть электорального большинства, обычно с целью защиты прав или интересов меньшинств. Скажем, органы государственной власти, которые обладают специальными полномочиями, независимыми от других институтов, но при этом не избираются напрямую народом и не управляются напрямую избранными политиками. Прежде всего, это независимая судебная система, которая сможет обеспечить верховенство права даже под давлением со стороны исполнительной власти или частных интересов. Или антикоррупционные органы. Без верховенства права, конституционной защиты гражданских свобод и собственности, политическая конкуренция при новом, более плюралистическом режиме, будет представлять из себя борьбу без четких правил между разными элитными группировками, наподобие того, что происходило или происходит на Балканах или в Латинской Америке: клиентелизм, machine politics, коррупция, манипуляции медиа и избирательными процедурами, вот это вот все.

«Какие профессиональные планы? Собираетесь поступать на phd? Какие вузы рассматриваете?»

По завершении обучения на магистратуре я осознанно не подавался ни на какие PhD-программы и ушел в третий сектор: он чуть более гибкий и перспективный, чем академический, хоть и далек от коммерческого по условиям и зарплатам. Получать PhD ради корочки не вижу смысла — этот трек нужен лишь тем, кто хочет уйти в науку.

Рынок труда в академии (по крайней мере, в Европе и Северной Америке) — это рынок работодателя, особенно сейчас. Учебные программы по social sciences и arts & humanities западных вузов, очевидно, перепроизводят кадры, что выливается в дикую конкуренцию за позиции и плохие условия труда в университетах, которые не снились ни одной корпорации (я неиронично предполагаю, что нелюбовь академиков-гуманитариев к капитализму — это еще и следствие личного негативного опыта в найме: взять то же электоральное ядро DSA). Чтобы стать успешным молодым сотрудником в академии сейчас, нужно быть настоящим супер-специалистом в своей нише, готовым к сложным условиям работы, а еще очень мобильным в географическом плане: последний пункт тяжело соблюсти, если а) ты гражданин РФ; б) у тебя есть семья.

Получение PhD не всегда дает тебе прибавку к зарплате в будущем, зато может привести к ухудшению ментального здоровья.

Я не закрываю для себя окончательно возможность пойти на PhD в будущем: мне нравится заниматься исследованиями. Но пока никаких четких планов на этом пути нет, я еще трижды подумаю и буду долго рисерчить возможности, прежде чем ввязываться в эту авантюру.

«Почему в Украине не сложилось стабильной партийной системы? Постоянно партии-лидеры и оппозиция им — какие-то партии на 1-2 срока — а потом уходят в небытие. Также регионализм; персонализм и жуткая фрагментация. Сейчас в целом дробление "больших партий" происходит на много мелких типа как в ВБ или ФРГ. А молодым демократиям что делать? Не построили еще свои стабильные парт.институты — а как их строить в эпоху кризиса старой модели парт.систем?»

Тут мне задали два отдельных вопроса, поэтому пойду по порядку.

Начну с украинской партийной системы. Автор вопроса уже перечислил несколько проблем, которые поднимаются в профильной литературе. Надо сказать, что они характерны для посткоммунистических режимов. Большинство украинских партий — это глубоко персонализированные политические проекты, с низким уровнем институционализации, мутными источниками финансирования, без четкой идеологии, организационно слабые, создающиеся под ближайшие выборы, они де-факто прекращают свою работу после кампании или проходят через ребрендинг. Доверие со стороны избирателей, партийная принадлежность, понимание политических позиций партий — все это тоже оставалось на крайне низком уровне: украинские избиратели в основном голосуют за лица, а не персоналии. После 2013 года ситуация особо не изменилась.

Причины этого лежат в нестабильном партийном и избирательном законодательстве, которое менялось властями ad hoc в своих интересах под каждые выборы в Верховную Раду. Так, выборы 1990 и 1994 годов прошли по мажоритарной системе, в 1998 и 2002 — по смешанной, в 2006 и 2007 — по пропорциональной, а начиная с 2012 года — снова по смешанной. Правила регистрации политических партий и сохранения статуса зарегистрированной организации тоже постоянно менялись, а вот надзор за деятельностью партий оставался слабым. Избирательные блоки сначала были легальны, потом — нет. В общем, нестабильные правила игры не стимулировали создание устойчивых политических партий.

Если идти еще дальше, то корни этих проблем лежат в неудачном транзите этой страны от социализма и партийной диктатуры к рынку и демократии. Украина — страна победивших «красных директоров», ставших олигархами: главными носителями политической и экономической власти. С одной стороны, в отличие от России 1990-х и 2000-х, украинские элиты были и остаются раздробленными, что создает пространство для политической конкуренции. С другой, в 1990-е в Украине не случилось быстрых рыночных реформ (хороший ролик про теме). Отсюда большее засилье вчерашних элит, нет верховенства права, бедное население из-за отсутствия экономического роста, низкое качество институтов, политические машины вместо политических партий.

Как метко суммируют авторы одной из статей по теме:

Для того чтобы в полной мере оценить качество партийных систем пост-авторитарных государств, важно проанализировать, как победившие партии используют и организуют завоеванную демократическим путем власть: насколько их послевыборный подход к общему политическому развитию отличается от моделей поведения, характерных для предыдущего авторитарного режима? Как мы можем лишь отчасти продемонстрировать [в статье], имеющиеся данные свидетельствуют о том, что украинские госструктуры в новом столетии по-прежнему злоупотребляют властью, используя неформальные сети и методы, разработанные их предшественниками в 1990-х годах. Последние, в свою очередь, получили свои посты во властных или связанных с государством структурах благодаря ресурсам, приобретенным ими еще в советской системе. Иными словами, хотя официальные [формальные] институты с 1990 года кардинально изменились, многие неформальные модели поведения политической элиты сохраняются по сей день в несколько видоизмененном виде.

Касательно партийной фрагментации в молодых демократиях я могу сказать, что на первоначальном этапе она совершенно естественна. Однако, чтобы партийная система в стране все же устаканилась, необходимо поддерживать и развивать институты, которые я упоминал в прошлом посте. Какого-то простого рецепта или «серебряной пули» здесь нет, потому что каждый кейс уникален по-своему.

«Что думаете о Марксе и марксизме?»

Ох...

Не хочу как-то однозначно оценивать его фигуру, поэтому дам свой более неоднозначный взгляд на него и на марксизм в целом.

Начну с того, что я не разделяю однозначно негативное отношение к Марксу как к какому-то мыслителю, который написал горы чуши. Все-таки Маркс — влиятельный философ, чьи идеи стали основой для большого количества последующих авторов: марксистов, неомарксистов, авторов Франкфуртской школы и не только. Он серьезно повлиял на развитие социальных наук, в особенности социологии: несложно проследить его влияние на Макса Вебера и других классиков этой дисциплины. Если вам интересна история экономической науки, то пройти мимо изучения работ Маркса у вас вряд ли получится.

Между тем Маркс — это такой великий пророк прошлого. Он и Энгельс верно подмечали такие явления середины XIX века, как временное торможение роста благосостояния при росте экономики (паузу Энгельса) и обострение классовых противоречий из-за смены экономических укладов. Однако его прогнозы касательно будущего человечества в итоге не сбылись, а позиции в области социальных наук довольно быстро были опровергнуты — причем началось это еще при жизни философа.

В наше время никто в экономическом мейнстриме не пользуется трудовой теорией стоимости, которая была опровергнута еще в XIX веке Бем-Баверком и другими авторами, как и его теория экономических циклов и кризисов капитализма. Подход к изучению общества через формации уже не используется социальными учеными, поскольку он а) упрощает реальность; б) предполагает линейность развития истории.

Предсказания Маркса об абсолютном и относительном обнищании пролетариата не сбылись. Вместо этого капитализм позволил человечеству вырваться из мальтузианской ловушки и достичь такого уровня благосостояния, которое и не снилось прошлым поколениям.

Маркс предсказывал, что развитие капитализма приведет к коммунистической революции. Однако коммунистические силы пришли к власти не в самых развитых (капиталистических) странах мира, а в развивающихся (Россия) или даже глубоко аграрных (ряд азиатских и африканских стран).

Более поздние авторы, которые пытались объяснить международные отношения через призму марксизма, выработали концепцию империалистических войн и мир-системную теорию. Дескать, мир делится на ядро, полупериферию и периферию, в которых первые угнетают остальных и живут за счет эксплуатации их ресурсов, а любая межгосударственная война — империалистическая и подогревается жадными капиталистами. Вместо этого человечество стало свидетелем экономического роста и в Латинской Америке, и в Азии. Баланс в мировой экономике стабильно смещается от западных стран к восточным. То есть мир-системная теория не актуальна примерно никак, а экономические оценки «выгодности» войн в современном мире говорят прямо о противоположном.

В общем, как замечал еще Карл Поппер, марксизм, базирующийся на вере в линейность истории и существование универсальных законов, объясняющих развитие человечества, был этой самой историей опровергнут, после чего перестал быть научным — по крайней мере с точки зрения позитивизма или критического рационализма. И окончательно стал идеологией.

Марксизм остается популярным в некоторых кругах. Его сторонники пытаются всеми правдами и неправдами доказать верность идей авторов этого направления, используя для этого анекдотические свидетельства, а порой и прямо подтасовывая факты (уверен, увижу в комментариях парад таких примеров), либо вообще отказываясь от эмпиризма и позитивизма и выдвигая вместо этого непроверяемые стейтменты, как, например, авторы Франкфуртской школы и в целом сторонники «критической теории». Марксизм хорошо дружит с интуитивным взглядом на экономику как игру с нулевой суммой.

Про российский контекст мне вообще говорить нечего: огромная доля отечественных спикеров, называющих себя марксистами, часто рассказывают вещи, прямо противоположные заявляемой позиции, да и в целом остаются не в курсе дебатов в современных социальных науках, оставаясь где-то в середине прошлого века в лучшем случае.

«Кого посоветуете читать из англоязычных СМИ и блогеров, чтобы получать качественную аналитику по политике/экономике? Какой ваш топ?»

Главный совет, который я могу дать — это не читать одни и те же медиа. Если вы ловите себя на том, что следите лишь за теми СМИ и авторами, которые на 100% отражают ваше мнение, это тревожный звоночек.

Важно читать разные медиа, даже если вы не согласны с тем, что они пишут. А еще не предпочитать политическую позицию редакционным стандартам (хотя ошибки и манипуляции встречаются даже в лучших медиа, просто куда реже). Кстати, на этом канале уже выходил пост о проектах, мониторящих предвзятость медиа и их поляризацию — можете посмотреть его, если вам это интересно.

Если говорить о медиа, за которыми я обычно слежу, то это The Economist, Foreign Affairs, Asterisk Magazine, Forbes, Quillette, Reason, The Free Press, The Ideas Letter, WSJ, Politico, Bloomberg. Но это далеко не полный список и я им не ограничиваюсь. Просто первое, что пришло в голову.

Еще я стараюсь следить за публикациями ведущих американских и европейских think tanks об интересных мне темах: авторитарных режимах, откате демократии, цифровом авторитаризме, поляризации, посткоммунистическом пространстве. Многие из них выкладывают не только здоровенные аналитические записки, которые многим могут показаться скучными, но и подкасты, и видео (вообще, хорошо, что они стали активно вкладываться в медийку). Лучше всего сразу подписаться на их почтовые рассылки, куда они кидают новые материалы. Конечно, даже в случае с исследовательскими центрами я тоже держу в голове их политические позиции: кто к какой партии ближе, кто ястреб, а кто голубь, и так далее.

Наконец, я подписан на нескольких ученых и публицистов на Substack: в основном это политологи, международники и экономисты, чья профессиональная работа интересна лично мне. У нас это не очень популярная платформа, но в остальном мире довольно известная.

Периодически я собираю заинтересовавшие меня материалы в дайджесты на площадках с дополнительным контентом. Не все, конечно. Я стараюсь раскладывать их по каким-то макро-темам и в конце месяца отбираю 3-4 штуки. Например, в ближайшем я разберу последние скандалы в академии: очередной срач вокруг политизированности социологии, нашумевшее интервью президента Американской антропологической ассоциации в The Chronicle и историю вокруг вскрывшегося плагиата в работах профессора социологии в Кембриджском университете.

«Суверенный интернет» — новая авторитарная норма?

После серии ответов на вопросы подписчиков возвращаюсь к базовым темам канала. На днях в Бишкеке завершился очередной саммит Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), в которую входят Россия, Китай, Иран, Индия и еще ряд евразийских государств. Скорее всего, вы не следили за этим событием: ну саммит и саммит, очередная протокольная встреча мировых лидеров.

На самом деле мероприятия ШОС — это важные площадки обмена опытом между недемократическими режимами, о чем я писал здесь и здесь. Например, в 2017 году эта организация приняла Конвенцию по борьбе с экстремизмом, которая закрепляла расширительную трактовку этого явления, позволяющую ужесточить ограничение свободы слова. Основой документа стал китайский и российский опыт, который позже принялись перенимать другие государства-члены организации.

Поэтому мое внимание привлекла Бишкекская декларация ШОС, в которой затрагивались вопросы регулирования интернета и искусственного интеллекта:

Государства-члены считают важным обеспечивать равные для всех стран права на регулирование сети Интернет и суверенное право государства на управление ею в своем национальном сегменте.

Они считают, что предоставление несанкционированных услуг спутникового интернета на территории государств-членов без получения соответствующей лицензии и/или разрешения их компетентных национальных органов является нарушением международного права в области электросвязи.

<...>

Государства-члены отмечают важность противодействия использованию сети Интернет в террористических, сепаратистских и экстремистских целях. Государства-члены усилят координацию действий в области обеспечения международной информационной безопасности, информационной защиты и противодействия новым видам преступности.

Государства-члены подтверждают необходимость обеспечения безопасного и ответственного использования технологий искусственного интеллекта, в том числе недопустимость их применения в целях умышленного причинения вреда жизни и здоровью человека, а также национальной безопасности, территориальной целостности и суверенитету государств.

То бишь документ фиксирует как общую норму «балканизацию» интернета, когда во главе угла ставится не глобальность сети, а тотальный контроль государств над своими сегментами. Особенно важно здесь упоминание спутникового интернета — технологии, которая, например, позволяла некоторым иранцам оставаться на связи с остальным миром во время шатдауна на фоне массовых протестов в начале этого года. Очевидно, предоставление услуг связи в обход государства воспринимается как угроза суверенитету (даже странно, почему тогда в Декларации не упомянуты технологии обхода блокировок в интернете). А искусственный интеллект — как инструмент, который должен, прежде всего, соответствовать интересам власти.

На мой взгляд, Декларация суммирует китайский, российский и иранский опыт контроля над интернетом, принципы которого могут быть переняты другими государствами ШОС уже в ближайшем будущем.

В общем, очередной повод подумать над тем, насколько современная политика глобальная — даже в случае с теми режимами, которые так много пекутся о суверенитете и самостоятельности.

Популизм и откат демократии: как они связаны друг с другом?

В июле вышел новый номер журнала Democratization, затрагивающий вопросы персонализма: феномену, которому я много уделяю внимание в этом блоге. В нем я прочел несколько интересных статей, об одной из которых расскажу сегодня — это работа "Leaders’ experience and the transition from populism to dictatorship". Кстати, один из авторов статьи — политолог Александр Батуро, у которого ранее с коллегами выходила классная книга про персонализм и персоналистские авторитарные режимы, рекомендую.

В современной сравнительной политологии уделяют большое внимание глобальному откату демократии, популизму и связи этих двух явлений. Можно найти огромное количество статей о том, как политики-популисты у власти подтачивают демократию и разрушают устоявшиеся институты, максимизируя личную власть. Обычно подобные материалы крутятся вокруг структурных причин: например, тому, как социально-экономические кризисы приводят к власти популистов. Или институциональных: как неустойчивые правила игры не предотвращают автократизацию. Однако что насчет самих популистов — агентов автократизации?

Авторы задаются вопросом: почему у одних популистов получается разрушать демократические институты и успешно автократизировать режим, а у других — нет? Они предполагают, что дело может быть в политическом опыте таких лидеров. Опытные политики могут лучше понимать, как работает политическая система, а значит — эффективнее разрушать систему сдержек и противовесов.

Исследователи собрали базу из 109 случаев популистского правления (из них в анализ вошли 99 с 1945 по 2022 годы): 69 из них приходятся на электоральные и либеральные демократии. Также были собраны данные о политическом опыте политиков-популистов, который измерялся общим количеством лет политической активности до прихода к высшему посту. Эпизоды перехода от демократии к автократии они взяли из базы Episodes of Regime Transformation (ERT) института V-Dem. Также в качестве контрольных переменных авторы взяли индикатор клиентелизма V-Dem (чтобы оценить то, насколько распределение рабочих мест в госаппарате зависит от личных и патронажных связей) и ряд других экономических и политических индикаторов.

Что они выяснили:

— Между политический опытом лидера и вероятностью установления автократии есть положительная и статистически значимая связь: чем опытнее популист у власти, тем выше вероятность конца демократии. Что насчет контрольных переменных?

— Более высокий уровень клиентелизма повышает вероятность перехода к автократии для более опытных политиков-популистов.

— Падение ВВП в годы, предшествующие власти популиста, повышает вероятность слома демократии. Также эту вероятность повышает доля голосов, полученных популистом на выборах.

То есть политический опыт действительно может помочь популисту эффективнее разрушать демократическую систему, особенно в странах, в которых распространен клиентелизм, а также в условиях недавнего экономического кризиса.

Как пишут сами авторы:

Растущая обеспокоенность тем, что популизм угрожает выживанию демократии, не лишена оснований, но наши результаты подтверждают, что он встречается лишь в небольшом меньшинстве случаев. Включая слабо институционализированные демократии и избирательные автократии, около 20 популистских лидеров перешли к автократии в период с 1945 по 2022 год. Среди избирательных демократий было меньше случаев краха демократии — 12. Обнадеживает то, что среди полностью либеральных демократий популистская автократизация является редким явлением: по данным ERT, полноценный слом произошел только в Венгрии в 2019 году. Очевидно, что популизм не всегда перерастает в диктатуру, и это наблюдение следует учитывать при оценке панических предупреждений о новой эре глобального фашизма.

Долго думал над тем, нужно ли мне что-то писать к предстоящим выборам в Госдуму, но тут вспомнил, что пару лет назад у меня уже выходил пост по похожей теме — правда, приуроченный к президентскому голосованию. Но в целом он не устарел, а моя позиция по этому вопросу не поменялась.

В дополнение к нему можете ознакомиться с:

— постами об избирательной системе на выборах в Госдуму (и еще с постами об этом от канала Political Sins: тык, тык + публикация о сомнительности стратегии по порче бюллетеней)

— зачем участвовать даже в неконкурентных выборах

— о последствиях бойкотов выборов.

​​Информационная функция выборов в автократии

В этом канале уже много раз поднимался вопрос роли выборов в условиях нашего электорального авторитаризма. Вкратце: нужны они для поддержания стабильности режима через придание ему внутренней и внешной легитимности. Упомянул я и о другой функции — канала обратной связи и инструмента контроля над элитами и населением.

Осознать важность этой функции выборов помогает модель политической системы как черного ящика за авторством классика и одного из отцов бихевиоралистского подхода в политологии Дэвида Истона (на картинке ниже). В наш «черный ящик» (по факту государство) от общества и политических акторов поступают те или иные запросы — он в свою очередь внутри себя их обрабатывает без непосредственного прямого участия граждан (поэтому это и черный ящик) — выдает решения и политики — это рождает фидбэк от избирателей и политических акторов — трансформируется в новые запросы — система уходит на новый круг.

Упрощая, так это в идеале работает в демократии, где есть честные и конкурентные выборы, которые и являются основным источником транслирования запросов общества во власть. В автократии таких выборов нет, а те, что есть, работают по принципу испорченного телефона — запросы доходят отрывочно, потому что голосования нечестные и неконкурентные. Кроме это, спрос со стороны населения заодно мешается с запросами групп интересов с неадекватно раздутыми лоббистскими силами. Если с этой проблемой не бороться, то политическая система начинает получать очень искаженную информацию, принимать на ее основе неверные решения и таким образом провоцировать социальные конфликты и недовольство элит, что негативно сказывается на продолжительности жизни режима. Поэтому автократиям приходится внедрять и другие инструменты получения обратной связи — широко использовать опросы общественного мнения, создавать консультационные органы, механизмы цифрового участия вроде всяких голосовалок, жалоб и прочего соучаствующего проектирования. Нам в России все это хорошо знакомо — 1000 и 1 социологические фирмы вокруг АП, Общественные палаты, голосования на «Госуслугах», «Активный гражданин», Центры управления регионами под АНО «Диалог», активное ведение страничек губернаторов в соцсетях (у меня в соавторстве даже есть статья об этом, хехе) и прочее.

Тем не менее, выборы все равно остаются важным механизмом получения информации о делах на местах и в целом по стране, в том числе поэтому они ограниченно конкуренты на муниципальном уровне и вообще еще существуют. Они позволяют не только косвенно понять общественные настроения и уровень поддержки власти, но и лояльность бюрократии с элитами, их желание и способность работать на стабильность режима и обеспечивать нужные результаты голосования — ровно поэтому губернаторы, чиновники рангом пониже и вся вертикаль власти в целом стараются так упорно добиваться нужным их цифр.

Почему об этом нужно помнить сейчас? Уже в марте пройдут президентские выборы, ход и результаты которых дадут определенную информацию нашей политической системе об общественных настроениях и бюрократическом аппарате. Если власти вообще не напрягаясь получат желаемые, например, 80% за инкумбента, какие они сделают выводы из этого и как это отразится на принятии тех или иных непопулярных решений?

Думайте.