На днях супруга поздравила меня с достижением 5000 подписчиков в канале. Я же благодарю за это вас — спасибо, что читаете мой душный блог на довольно специфическую тему.

Также поздравляю всех с наступающим Новым годом. Желаю всем нам сил, смелости и стойкости, чтобы пережить все невзгоды на пути к личному счастью.

Был такой Мануэль Норьега: военный лидер, который де-факто правил Панамой с 1983 по 1989 год.

В мае 1989 года в стране прошли президентские выборы, на которых победил лидер оппозиции Гильермо Эндара вместо ставленника Норьеги Франциско Родригеса. Тогда Норьега пошел на аннулирование итогов голосования и применение силы, чтобы обеспечить нужные себе результаты выборов. В октябре группа военных предприняла неудачную попытку его смещения.

Все эти события (вкупе с участием Норьеги в наркоторговле) дали США повод устроить интервенцию и за пару дней с минимальными потерями свергнуть нелояльный себе военный режим. Операция началась 20 декабря 1989 года, а уже 4 января 1990 года Норьега сдался американским войскам, до этого 10 дней укрываясь в ватиканском посольстве.

Вывезен в США и осужден. Остаток жизни провел в американских, французских и панамских тюрьмах. Сейчас его страницу на Вики сопровождает такой вот магшот.

Никакой реактивной глубокой аналитики по текущим событиям не будет, просто забавная история.

Очень смешной пост на самом деле — напоминает мне популярный среди западных левых троп о «хорошем» Ленине и «плохом» Сталине, который все и испортил, только про Чавеса и Мадуро соответственно. Давайте разберемся по пунктам, что за страну «социализма XXI века» строили эти два товарища.

1. Венесуэла — это сказочно богатая на энергоресурсы страна: на нее приходится около 20% всех разведанных запасов нефти в мире. Добывать ее начали еще в начале XX века, что сыграло с ней злую шутку: сменяющие друг друга правители активно пользовались нефтедолларами для субсидирования экономики и поддержки собственной популярности. Поэтому страна сносно чувствовала себя в периоды бума нефтяных цен, но так себе во время их падения. Очередной такой период пришелся на 1980-е и привел к экономическому кризису, и, как следствие, политическому.

2. В 1992 году власти разоблачили попытку путча во главе с подполковником Уго Чавесом — он оказался в тюрьме, но был отпущен уже в 1994-м новым президентом. В 1998 году на фоне разочарования в старых политических силах и кризисе он выиграл президентские выборы.

3. На волне народной популярности уже в 1999 году Чавес созвал референдум по вопросу принятия новой конституции и выиграл его. В Национальную ассамблею, которая отвечала за разработку основного закона, также прошли его сторонники. Этот орган власти наделил себя полномочиями по ликвидации других властных институтов, приостановил работу парламента, распустил старый Верховный суд и учредил вместо него лояльный Чавесу Верховный трибунал правосудия. Принятая на следующем референдуме конституция расширила полномочия исполнительной власти, усилила роль военных в управлении страной, продлила президентские сроки (еще и обнулив текущий), а в сам основной закон страны ради завоевания симпатий электората вписали различные социально-экономические гарантии. На первых выборах после принятия новой конституции Чавес переизбрался, получил большинство в парламенте и расставил своих людей в ключевые органы власти. На протяжении 2006-2008 годов режим создавал коммунальные советы, которые работали параллельно с муниципальной властью — чтобы не допустить до реальных рычагов управления побеждавшую на выборах оппозицию. Из судебной системы удалялись нелояльные власти кадры. Так Чавесу удалось сломать систему сдержек и противовесов, подмять под себя государство и выстроить электоральный авторитарный режим.

4. Вполне себе реальная популярность Чавеса держалась на высоких нефтяных ценах, взлетевших в самом конце 1990-х и начале 2000-х. После его прихода к власти нефтяная промышленность была национализирована. Валютные доходы от экспорта энергоносителей направлялись на финансирование режима «справедливых цен» (то бишь низких нерыночных цен на товары, субсидированных государством), раздачу социалки бедным слоям населения и питание развитой клиентелистской сети по всей стране, приносившей голоса на выборах. Не стоит забывать и о харизме Чавеса, а также государственной пропаганде. Все это позволило ему сохранить власть после попытки переворота в 2002 году, а также выиграть референдум о доверии себе в 2004-м.

5. В 2007 году Чавес попытался «обнулить» свои президентские сроки через конституционный референдум, отменив ограничение в два срока и увеличив каждый до 7 лет. По традиции поправки в конституцию были упакованы в кучу предложений «за все хорошее, против всего плохого». Тогда ему не удалось протащить предложение на референдуме — но получилось уже в 2009 году, не в последнюю очередь благодаря формированию партии власти, которая смогла консолидировать силы в поддержку Чавеса.

6. Пока цены на нефть оставались высокими, Чавес купался в лучах народной поддержки, рассказывал о том, как он успешно борется за социальную справедливость и сопротивляется американскому империализму. Многие западные интеллектуалы рукоплескали Венесуэле и рассказывали о том, как Чавесу наконец-то удалось построить демократический социализм.

7. В 2013 году Чавес скончался — власть перешла к его правой руке, Николасу Мадуро, который в свое время успел поработать водителем школьного автобуса, а затем поднялся по политической лестнице до высших государственных постов при Чавесе. Такая вот меритократия.

8. В наследие от Чавеса ему достались 70% госдолга от ВВП страны, инфляция, падение темпов экономического роста, тотальная зависимость бюджета от экспорта нефти и снижение объемов ее добычи (после национализации отрасль постепенно деградировала). Успех социалистической экономики и популярность режима улетучились. Уже в 2015 году оппозиции удалось выиграть парламентские выборы — тогда Мадуро прибегнул к уже проверенной тактике и созвал параллельную легислатуру, лишив действующий парламент полномочий. В 2018 году Мадуро выиграл президентские выборы путем фальсификаций, как и следующее голосование в 2024-м. В 2019 году оппозиция предприняла провальную попытку переворота и столкнулась с репрессиями со стороны режима. Для борьбы с несогласными власти использовали банды, известные как Colectivos. А силовики активно зарабатывали крышеванием наркотрафика. В 2023 году Мадуро попытался аннексировать богатый нефтью регион Гайана-Эссекибо, принадлежащий соседней Гайане, сопроводив это очередным референдумом — интересный способ восполнить падающие объемы добычи нефти.

9. Масштаб социально-экономической катастрофы при Мадуро поражает. По оценкам МВФ, ВВП страны с 2013 года упал практически на 80% (!). Из страны сбежало 20% населения, что спровоцировало миграционный кризис в странах Латинской Америки и США. По числу убийств на 100 000 населения Венесуэла перешла в разряд наиболее неблагополучных стран мира — крышуемая властями преступность расцвела. Если обратиться к World Governance Indicators Всемирного банка или Fragile States Index, то станет ясно, что при Мадуро Венесуэла деградировала практически до уровня failed state. Если бы я перечислил вам все эти факты, не называя страну, то вы бы, пожалуй, подумали, что в ней случилась разрушительная война.

10. Все это — результат государственной политики режима, выстроенного Уго Чавесом и продолжавшего свое существование при Мадуро. Последний лишь усугубил наметившиеся кризисные явления.

Такой вот он, демократический социализм XXI века с венесуэльской спецификой.

Миф о партиципаторной демократии в Венесуэле или Почему прогрессивные интеллектуалы полюбили Чавеса (а затем разочаровались в нем)

В последние дни идет активная дискуссия вокруг режима Уго Чавеса и его преемника Николаса Мадуро: в основном она касается похищения последнего американскими военными. Мне не очень интересно рассуждать об актуальных перипетиях мировой политики, гадать на кофейной гуще и спекулировать, зачем это нужно сильным мира сего. Намного более увлекательно — разобраться, а как Венесуэла вообще дошла до такой экономической и политической катастрофы. Этому, в частности, посвящен мой последний пост в канале.

Кажется, что к 2026 году у венесуэльского режима практически не осталось симпатизантов, за исключением американских tankies и отечественных аналогов. Но так было не всегда. Когда-то правление Уго Чавеса приветствовали многие левые интеллектуалы и политики на Западе, вроде Ноама Хомски, Берни Сандерса, Джереми Корбина или Жан-Люка Меланшона. Они нахваливали его за стремление к социальной справедливости, борьбу с неолиберализмом и американским империализмом, а также ту самую, не олигархическо-представительскую, а прямую демократию. Настоящую! Спустя 20 лет практически все они открестились от «социализма XXI века» Чавеса.

Каково же было мое удивление, когда в своей около-политической ленте я встретил сразу несколько публикаций о том, как же хорошо начинался режим Чавеса, который строил партиципаторную демократию с референдумами, коммунальными советами и социальной помощью в адрес бедных и угнетенных.

Думаю, это хороший повод разобраться, что такое партиципаторная демократия, чем она отличается от либеральной, и почему внедрение механизмов прямого политического участия при одновременном уничтожении системы сдержек и противовесов — путь к диктатуре.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Стараюсь не писать здесь по темам, которые далеки от моих интересов и знаний. Поэтому о текущих протестах в Иране лучше просто поделюсь мнением Ильи Васькина, куда более разбирающегося в этой стране. Про сам феномен массовых уличных акций в автократиях и мифы вокруг них я уже давно рассказывал тут.

Очень забавный разбор так называемого «индекса пиццы Пентагона» как примера прокси-индикатора: переменной, связанной с реальной, но скрытой от нас причиной (кризисная ситуация) и следствием (война). Понятно, что пиццы не приводят к войнам, однако увеличение количества заказов пиццы военным ведомством может быть индикатором кризисной ситуации, которая, в свою очередь, повышает вероятность начала боевых действий.

Вообще, при желании можно найти множество подобных корреляций. Причем этот пример хотя бы иллюстрирует ситуацию, когда у нас есть конфаундер: спутывающая переменная, создающая ложную зависимость.

А ведь встречаются еще более абсурдные случаи — тут я порекомендую обратить внимание на проект Spurious Correlations, там вы найдете еще больше смешных кейсов и даже сгенерировать свои.

Например, я прямо сейчас создал график, отображающий связь между количеством вышедших фильмов с Николасом Кейджем в год и процентом голосов за кандидатов от Либертарианской партии на президентских выборах в США в Виргинии.

Стресс-тест иранских «белых списков»

Одна из магистральных тем на этом канале — цифровой авторитаризм. Здесь я уже рассказывал, как иранский режим занимается онлайн-цензурой и выстраивает свой «суверенный интернет» через создание Национальной информационной сети со своими альтернативными сайтами и сервисами, которые бы продолжали работу в случае отключения от мирового интернета. Да, с помощью тех самых «белых списков». Их изначальная идея заключается не в том, чтобы навсегда изолировать национальный интернет от остального мира. Они служат альтернативой тотальному шатдауну в кризисных ситуациях, вроде войны или массовых протестов. Чтобы снизить урон от отключения сети для экономики.

В течение последних недель мы увидели, как это работает на практике. Судя по всему, не идеально, потому что многие важные для жизни страны сервисы все равно упали на какое-то время. Но Ирану удалось серьезно изолировать страну от остального мира — не зря мы получаем так мало информации о происходящих там протестах: продолжаются ли они, в каких масштабах, сколько жертв и так далее.

Интересно, что иранская система блокировок и слежки за пользователями работает в том числе за счет технологических решений, импортированных из РФ. Интересно, что сама Россия наоборот активно заимствует иранский опыт и вводит «белые списки» у себя. Такой вот обмен решениями — об этом явлении писал здесь.

Еще нашел любопытную заметку, согласно которой в ближайшем будущем Иран будет строить свою Национальную информационную сеть на основе решений китайской Huawei. И это тоже важный маркер: так, существует связь между импортом технологий и продуктов Huawei и ростом интернет-цензуры, преследований за контент в сети в автократиях.

Тем временем возвращаемся в нашу любимую Восточную Европу. И продолжаем погружаться в дебри государственных «исследований» общественного мнения российской молодежи... На этот раз мы узнали следующее: «Уровень патриотизма в России среди молодых людей от 18 до 24 лет уже достиг 99%».

Как можно измерить «уровень патриотизма» и что вообще под этим понимается, как обычно не сказано. Надеюсь, что это выяснялось не через условный вопрос «Вы считаете себя патриотом России?» Потому что с таким же успехом можно начать задавать респондентам следующие «шедевральные» вопросы:

— Вы любите маму?
— Вы хороший человек?
— Вы пьете воду?

И ожидаемо получить на него те же самые 99% положительных ответов.

Насколько я понял, все эти перлы всплывают со ссылкой на некий проект «Индекс поколения», в рамках которого окологосударственные исследовательские центры опрашивают молодых россиян об их повседневности, ценностях и политических предпочтениях. Затем полученные данные опросов складываются в некие индексы, по которым государство будет отслеживать эффективность молодежной политики.

Информации о методологии этого исследовательского проекта и хотя бы базовые результаты я в свободном доступе не нашел. То есть мы не знаем, каким образом собирались эти данные, за какой период, сколько респондентов участвовало в опросах, какой процент отказов, какие вопросы задавались, какие на них были ответы, какие можно выявить причинно-следственные связи между ними и характеристиками респондентов и так далее. Настоящий черный ящик.

Зато результаты этих исследований непонятного качества (надеюсь это хотя бы не те самые опросы студентов, о которых я уже писал здесь — но, боюсь, что речь именно о них) будут класться на стол чиновникам и влиять на государственную политику. Например, подтверждать, что «уровень патриотизма в России среди молодых людей от 18 до 24 лет уже достиг 99%, дай ищо денег на молодежные проекты, чтобы получилось 146%».

Как говорится, у нас есть evidence-based policy дома. Тем временем evidence-based policy дома...

Насильственные и ненасильственные протесты: к чему они приводят?

Последние недели весь мир наблюдал за очередной волной протестов в Иране, которые, кажется, уже сошли на нет. Политики, эксперты и просто обыватели рассуждали, могут ли массовые уличные акции привести к падению авторитарного режима, установившегося еще в 1979 году.

В очередной раз события в далекой стране привели к спекуляциям о том, какой подход к массовым протестам более «эффективен». С одной стороны, диванные революционеры-радикалы любят поучать граждан авторитарных государств, как «правильно» выступать против диктатуры: решительно и дерзко, а не с помощью мирных практик. С другой, сторонники ненасильственного протеста выступают за методы, которые, на первый взгляд, не могут привести к политическим последствиям. Обычно их предложения крутятся вокруг опыта народных выступлений прошлого, собранного политологом Джином Шарпом в работе «От диктатуры к демократии». Вокруг этого текста успела сформироваться целая мифология: продемократические активисты по всему миру считают его чуть ли не прямым руководством к действию, а отечественные охранители — секретной «методичкой» ЦРУ по «цветным революциям».

— Что вообще понимается под «насильственным» и «ненасильственным» протестом?
— Почему одни уличные выступления оказываются мирными, а другие — нет, от каких факторов это зависит?
— Как мы можем оценить «эффективность» протестов: насколько часто они достигают своих целей?
— Почему глобализация, урбанизация и интернет играют на руку как протестующим, так и диктатурам?

Соблазн давать простые и популярные ответы — велик. Но не на этом канале. В общем, новый большой текст от меня. Нескромно скажу, что это один из самых интересных, сложных в подготовке и противоречивых материалов, что я писал: вокруг темы уличных протестов витает множество мифов и когнитивных искажений, а выводы исследований зачастую оказываются контринтуитивными.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

В тексте о протестах в недемократиях упомянул одну важную мысль, которую разверну здесь подробнее. Глобализация — это палка о двух концах: благодаря ей и автократы, и протестующие в разных странах учатся друг у друга. Как напрямую, так и опосредованно.

Одним из ключевых акторов Бульдозерной революции 2000 года в Сербии была молодежная организация «Отпор» — она появилась в 1998 году в студенческой среде, когда режим Милошевича решил принять закон об ограничении университетской автономии. К 2000 году «Отпор» развился до масштабного оппозиционного движения в 70 000 участников, за плечами которого уже был опыт организации разных протестных акций. Также он получил поддержку от западных GONGOs — она не сыграла решающую роль, но позволила масштабировать агитационную кампанию против Милошевича.

После 2000 года многие продемократические движения в других странах пытались перенять сербский опыт. Им казалось, что оппозиционная молодежка — это необходимая для успешной демократизации политическая технология, которую можно просто «экспортировать» себе. Надо заметить, что на этом играли и сами выходцы из «Отпора», которые основали НКО CANVAS и стали разъезжать по всему миру с лекциями и семинарами по ненасильственному протесту. Вскоре в других странах от Ближнего Востока до постсоветского пространства стали появляться свои молодежные оппозиционные движения. Например, в России возникло движение «Оборона», которое скопипастило у сербов не только саму концепцию организации, но и логотип в виде поднятого вверх кулака.

Хоть сколько-нибудь заметную роль подобные организации сыграли лишь во время событий в Грузии в 2003 году, в Украине в 2004-м и еще паре стран, но даже близко не настолько же значимую, как в Сербии. Однако в остальных кейсах эти проекты скорее провалились. Все-таки не все авторитарные режимы и страны одинаковые: одни более репрессивные, в других у подобных движений не было ни достаточной социальной базы, ни сопоставимых ресурсов. К тому же, автократии быстро адаптировались к этой задумке: принялись дискредитировать подобные проекты в лояльных медиа, создавать свои провластные молодежные организации, перехватывать повестку у оппозиции и вообще активнее работать с молодыми людьми.

Или, скажем, возьмем арабскую весну 2010-2012 годов, когда сразу в нескольких странах Ближнего Востока и Северной Африки вспыхнули массовые протесты, часть которых закончилась сменой власти. Их отличительной чертой было использование интернета для распространения неподцензурных новостей и координации протестов. Параллельно с этим за арабскими странами наблюдал весь остальной мир в режиме реального времени и делал свои выводы. Исследователи наперебой устремились писать статьи о том, как интернет стал гейм-чейнджером в политике: например, политологи Ларри Даймонд и Марк Ф. Платтнер выпустили об этом аж целую книжку "Liberation Technology: Social Media and the Struggle for Democracy". И действительно: после событий арабской весны массовые протесты в других странах уже не обходились без масштабного использования интернета: здесь можно вспомнить и протесты в Гонконге 2014 и 2019 годов, и многочисленные события на постсоветском пространстве.

Вот только автократии тоже не спали и на протяжении 2010-х принялись внедрять инструменты цифрового авторитаризма: интернет-цензуру, массовую слежку, превентивные аресты организаторов и участников акций, распространение дезинформации для дискредитации оппозиции и даже шатдауны. И мы видим, что эта стратегия работает.

Поэтому в современном глобальном мире все учатся у всех, подглядывают за удачами и провалами соседей, делают выводы и стремительно адаптируются к изменениям. Причем делают это и власти, и их оппоненты.

Майкл Макфол и эхо холодной войны

С интересом ознакомился с рецензией журналистки Лили Линч на новую книгу экс-посла США в России и профессора политологии в Стэнфорде Майкла Макфола "Autocrats vs. Democrats: China, Russia, America, and the New Global Disorder" (2025). Текст получился довольно критическим — но стоящим внимания, потому что в нем я нашел несколько мыслей, которые мне показались важными. И касаются они не личности Макфола — меня в большей степени интересует не его дипломатическая карьера или участие в разработке санкций — а идей, которые он (и не только) выражает.

Согласно рецензии Линч, магистральная линия в книге Макфола — это взгляд на современные международные отношения как на противостояние демократий и автократий. Будучи сторонником неолиберальной школы международных отношений, Макфол одновременно концентрируется на противостоянии «великих держав», что характерно скорее для сторонников неореализма:

«Книга "Автократы против демократов" в действительности посвящена США, России и Китаю. Остальные страны появляются в тексте лишь мимоходом. А значит, по сути, Макфола интересует соперничество великих держав. И для человека, открыто называющего себя либеральным интернационалистом, это выглядит противоречием. Само возвращение противостояния между великими державами уже говорит о том, что либеральный интернационализм периода после конца холодной войны дал сбой. Ведь либеральные интернационалисты как раз утверждали, что массовое распространение либеральной демократии по миру должно было предотвратить именно такой сценарий. В этом свете схема Макфола "автократы против демократов" выглядит как неуклюжая попытка натянуть либерально-интернационалистскую интерпретацию на то, что по сути является борьбой великих держав — соперничеством, которое не меньше, а возможно и больше связано с ресурсами и вопросами безопасности, чем с "ценностями"».

Линч замечает и другие противоречия. Так, в 1999 году Макфол писал, что бомбардировка НАТО Сербии без согласия Совбеза ООН повредит американо-российским отношениям, потому что вызовет рост анти-американских настроений в российских элитах: по-сути, это было ударом по той самой неолиберальной парадигме международных отношений, в которой подобные вопросы должны координироваться наднациональными институтами, а не решаться сильными мира сего по своему усмотрению. В этой же книге Макфол называет это событие не столь существенным. Внешнюю политику Трампа он называет изоляционистской — хотя понятно, что это вообще не так. Критику противоречий во внешней политике США и европейских стран списывает на вотэбаутизм — да, зачастую это действительно так, но не всегда же. И это лишь несколько странных моментов из многих.

И, наконец, самое главное — согласно Линч, в книге попросту нет дискуссии о том, что такое демократия и автократия. Как будто бы с первым явлением обязательно ассоциируются только одни державы, а с другим — остальные. Еще ничтожно мало внимания уделяется крайне важному вопросу: почему многие либеральные демократии вообще оказались в кризисе? Какие внутренние причины стоят за этим процессом? Списывать это явление целиком на козни автократий уж точно нельзя. Скажем, тот же Фрэнсис Фукуяма, один из главных авторов-неолибералов, много об этом пишет. Еще можно вспомнить книгу-бестселлер Ивана Крастева и Стивена Холмса «Свет, обманувший надежды». Да много чего еще.

Из всего этого Линч делает интересный вывод: Макфол переносит логику холодной войны с ее противостоянием социалистического и капиталистического блоков на современность: просто на смену старым блокам пришли демократии и автократии. Но такая логика противоречит реальности: никаких «блоков» автократий и демократий нет, все куда сложнее. А попытка помирить неореализм с неолиберализмом трещит по швам: потому что первый подход предполагает противостояние государств любыми методами, а второй все же делает ставку на международную кооперацию.

Как оппозиционные мэры могут противодействовать центральной власти: случаи Будапешта, Варшавы и Стамбула

Любопытный феномен в автократизирующихся странах — это высокий уровень поддержки оппозиции в городах. Часто должность мэра столицы или крупнейшего города — вторая по медийности в стране после поста главы государства. Она служит трамплином для оппозиционных политиков перед участием в национальных выборах. То же самое можно сказать и про выборы в городской парламент. За последние годы мы видели несколько примеров, когда оппозиции удавалось побеждать на выборах в городскую легислатуру или мэры крупнейшего города, несмотря на доминирование авторитарных сил на национальном уровне.

Недавно ознакомился со свежим рисерчем "How opposition cities successfully challenge illiberal populist regimes: comparing Istanbul, Budapest and Warsaw" (2026). Автор выбрал три похожих кейса: города в автократизирующихся режимах, в которых на выборах победила оппозиция. Затем провел серию глубинных интервью с экспертами: представителями академии, НКО, медиа, политических организаций. Цель исследования — понять, какие факторы способствовали успеху оппозиции: под этим понимается не просто переизбрание, а расширение поддержки на общенациональном уровне. И все это в условиях, когда центральная власть всячески вставляет палки в колеса городской: забирает полномочия и финансирование, устраивает нападки в лояльных медиа.

Пройдемся по трем кейсам отдельно: от более к менее успешным.

Стамбул

В 2019 году на мэрских выборах победил кандидат от Республиканской народной партии (РНП) Экрем Имамоглу. Ему удалось сформировать сильную управленческую команду, включить в процесс принятия решений структуры гражданского общества, проводить независимую социальную политику, эффективно коммуницировать с электоратом через соцсети и городские медиа, транслировать объединяющую, а поляризующую риторику. Все это позволило РНП увеличить свою поддержку на национальном уровне: на президентских выборах 2023 года кандидат-республиканец вывел Эрдогана во второй тур и практически победил его, а на местных выборах в 2024 году оппозиционные кандидаты победили во многих других городах по всей стране. В 2025 году турецкие власти задержали Имамоглу по уголовному делу — к тому моменту он стал одним из самых популярных турецких политиков.

Варшава

В 2018 году Рафал Тшасковский победил на выборах мэра Варшавы от оппозиционной «Гражданской платформы» — причем в первом туре. Он изначально был в более выигрышной позиции, чем его коллеги: независимость местной власти в Польше хорошо защищена, а за спиной оппозиции были развитые лояльные медиа. Тшасковскому удалось выстроить эффективное управление столицей, включить гражданские структуры в процесс принятия решений и нарастить общенациональную поддержку. В 2020 году на президентских выборах Тшасковский вывел во второй тур кандидата от правящей партии «Право и справедливость», проиграв ему с небольшим отрывом. В 2023 году польская оппозиция победила на парламентских выборах, что остановило откат демократии в стране. Уже в 2025 году Тшасковский снова пошел в президенты, но проиграл во втором туре, правда, с еще меньшим отрывом, чем в прошлый раз.

Будапешт

Последний случай характеризуется автором как наименее успешный. Здесь в 2019 году на мэрских выборах победил Гергей Карачонь, который опирался на очень разношерстную коалицию. Разобщенность оппозиции мешала выстроить единую стратегию, мэрия прибегала к поляризующей риторике. А центральная власть активно резала полномочия мэрии. Да, городские власти пытались в более инклюзивное и открытое управление, но этого было недостаточно. Поэтому успех на местных выборах не стал трамплином для оппозиции перед национальной кампанией.

Теперь вспомним российский контекст 2010-х. Где проходили самые яркие оппозиционные избирательные кампании? Конечно же, в Москве. Мэрская кампания 2013 года, муниципальные выборы 2017 года, выборы в Мосгордуму 2019 года. Успеха, сравнимого со случаями выше, добиться не удалось, но стоит заметить, что политические процессы в России когда-то шли в том же русле.

За последнее время аж дважды столкнулся в русскоязычном медиапространстве с использованием термина «фашизм».

Первый кейс — материал известного либерального медиа, которое выдало «безоценочный пересказ» мнений американских интеллектуалов о том, является ли Трамп фашистом — как вы понимаете, подавляющее большинство подобранных в статье спикеров придерживаются именно такой точки зрения. Палитра мнений невероятно широкая: от нашего дорогого Тимоти Снайдера до автора журнала Jacobin (сарказм). Что-то на уровне «Найиб Букеле — красавчик? Безоценочный пересказ мнений Дональда Трампа, Такера Карлсона и редактора СВТВ».

Второй кейс — очередной публичный документ, подписанный от имени «представителей российской оппозиции при ПАСЕ», где РФ называют «фашистским» и «тоталитарным» (ещё одно «классное» определение) режимом.

На мой взгляд, понятие «фашизм» в современной политике давно обесценено. Мало того, что у него никогда не было чёткого определения (даже классический, трушный итальянский фашизм — очень эклектичная идеология), так ещё и со временем оно превратилось в банальное ругательство. Пожалуй, это лучший пример профанации понятия в медиа. Ровно поэтому его использование никак не помогает нам лучше понять социальную реальность. Зато оно дает возможность публичным спикерам приравнять оппонентов к Гитлеру. Об этом, кстати, у меня на канале была колонка был перевод — можете ознакомиться.

Последние сообщения об усилении блокировок Телеграма как-то и комментировать не хочется. Это и не новости вовсе, ведь качество работы мессенджера в России под безумными предлогами о «телефонных мошенниках» ухудшали уже давно. Просто теперь маски сброшены, претензии к нежеланию платформы сотрудничать с властями озвучены в открытую. Тут же всплыли и сообщения о долгах компании по административным протоколам за отказ удалять контент, и госучреждения с чиновниками и лояльными медиа как по команде принялись пиарить свои каналы в отечественном мессенджере, и сама администрация сервиса побежала рассылать по СМИ призывать перегонять аудиторию в Макс.

Ваш покорный слуга, само собой, никого никуда перегонять не собирается — лучше поделюсь своими архивными постами по теме, которые вы могли пропустить:

— Идет ли Россия по стопам Китая в области регулирования интернета? Рассказываю, как работает китайская сеть, и правда ли РФ пытается сделать такую же.

— Почему Россия — не Китай, и не сможет повторить опыт КНР. Объясняю различия между двумя подходами.

— Есть ли параллели между иранским и российским подходам к интернету? TL:DR — да, причем больше, чем может показаться на первый взгляд.

Кажется, назрел лонгрид об истории интернета в политике...