Кстати, на мой взгляд, ровно поэтому российские власти и прибегают столь активно к внедрению дистанционного электронного голосования (ДЭГ) — эта технология позволяет строже учитывать и контролировать электоральное поведение зависимых граждан. Во-первых, централизованно вести учет избирателей, которые будут голосовать по указке начальства. Во-вторых, преодолевать тайну голосования: как минимум, можно предположить, что этого опасаются избиратели, и поэтому голосуют более лояльно. В-третьих, потенциально вмешиваться в подсчет голосов.

Я убил несколько лет на исследование влияния ДЭГ на результаты выборов в России (когда-нибудь, наверное, опубликую об этом статью в каком-нибудь научном журнале, если руки дотянутся) и могу сказать, что лишь в Москве использование ДЭГ демонстрирует положительный эффект на результаты ЕР и лояльных кандидатов. Федеральная же система э-голосования остается для нас загадкой: пока что я не обнаружил каких-то статистически значимых эффектов от ее внедрения на результаты партий и кандидатов. Прежде всего, потому что по ней публикуются лишь обобщенные данные, что усложняет их анализ.

Одна из сложнейших задач для любой политической машины — это не просто мобилизация электората, но и обеспечение его лояльного голосования.

Интересное мероприятие для москвичей в Шанинке: обсуждение книги «Погоня за величием» с ее автором Анатолием Решетниковым — доцент кафедры международных отношений Вебстерского университета.

Хороший повод взглянуть на историю отношений России и западных стран с позиции социального конструктивизма.

Когда: 28 марта, 19:00
Где: Кампус Шанинки, аудитория 511/513 (Газетный переулок, 3/5с1, 5 этаж)

Регистрация

О валидности опросов общественного мнения в России

Как и обещал, ознакомился с новым текстом от автора из Левада-Центра о достоверности их опросов. На мой взгляд, это намного более стоящая колонка, чем то, что я разбирал ранее, в ней действительно есть ряд хороших поинтов, которые интересно обсудить.

Например, автор отвечает на претензии касательно предположительного падения уровня достижимости опросов (доли респондентов, которые соглашаются в них участвовать) и доказывает, что в 2022 году он не снизился существенно — скорее, речь идет о волатильности этого показателя на протяжении последних лет.

Также, он пишет о том, что: 1) уровень достижимости живых face-to-face опросов Левады не отличается от нормальных показателей опросов по США (27-29% у Левады против 25–30% по рекомендациям AAPOR); 2) анализ ответов респондентов не говорит о том, что отказы участвовать в опросах не связаны с опасениями респондентов в них участвовать. Мне кажется, тут есть сразу несколько проблем:

1) Проблема с низким уровнем достижимости действительно охватывает не только Россию, но и другие страны, включая США — поэтому это общая головная боль для всех исследовательских компаний. Низкий уровень достижимости приводит к смещению выборки — а значит снижению валидности результатов. Особенно это касается телефонных опросов: например, вот статья от Pew Research Center аж за 2019 год о падении достижимости телефонных опросов аж до 6% к 2018 году (против 9-10% у Левады в последние годы) с обсуждением всех вытекающих из этого последсвтий. Говорит ли это о том, что опросы в России имеют высокую валидность? Нет, это показатель того, что количественные опросы общественного мнения в целом находятся в кризисе. Более того, ссылаться на США, где количественные исследования уже много раз ошибались в оценках поддержки тех или других кандидатов именно из-за смещенной выборки и неискренности респондентов, тем более странно, на мой взгляд.

2) Доверять ответам респондентов о том, почему те отказываются проходить опросы, столь же сомнительно, сколько спрашивать у участников опросов боятся ли те в них участвовать. Мы не можем быть уверенными в честности респондентов по-умолчанию.

Также я приметил в тексте следующий тезис касательно феномена фальсификации предпочтений — то есть неискренности респондентов, когда те говорят о своих взглядах, из-за опасений преследования или осуждения:

«Наконец, сегодня все чаще слышны разговоры о том, что в авторитарном контексте опросы в принципе невозможны: люди боятся говорить, как они думают на самом деле. Это автоматически предполагает, что в демократиях люди свободны от всякого давления и у каждого человека есть сокровенное, непротиворечивое и четко сформированное мнение о происходящем. Но эти предположения ошибочны».

Нет, это в корне неверно: тезисы «в условиях авторитаризма часть респондентов опасаются говорить правду» и «в демократиях респонденты всегда говорят правду» не тождественны друг другу! И никто из критиков опросной индустрии в России об этом не заявляет, насколько мне известно. В демократическом контексте часть респондентов тоже могут говорить неправду по чувствительным темам из-за страха общественного осуждения. Поэтому, честно говоря, этот фрагмент выглядит как борьба с соломенным чучелом.

Далее автор ссылается на работу Геддес и Цаллер о схожести механизмов формирования общественного мнения в демократиях и автократиях — через повестку основных источников информации, которая во втором случае монопольно формируется режимом. И это, пожалуй, главное, что нужно держать в голове, когда речь заходит об опросах в автократиях: не стоит воспринимать их так же, как и опросы в демократиях, ровно по этой причине!

Однако тогда придется отказаться от каких-либо глубоких политических выводов из результатов российских опросов, которые так любят делать в Леваде (и не только там, справедливости ради).

Пробный стрим уже сегодня здесь на канале в 19:00 МСК — до встречи!

Как и обещал, выкладываю запись стрима в аудио- и видео-формате для тех, кто не смог прийти лично. Если вам не по душе плеер Телеграма, можете ознакомиться на моем Бусти в открытом доступе.

Также делюсь списком источников:

— Lührmann, A., Tannenberg, M., & Lindberg, S. (2018). Regimes of the World (RoW): Opening New Avenues for the Comparative Study of Political Regimes. Politics and Governance, 6 (1), 60-77. Статья от экспертов из V-Dem о том, как работает проект по классификации политических режимов Regimes of the World.
— Nord, Marina, David Altman, Fabio Angiolillo, Tiago Fernandes, Ana Good God, and Staffan I. Lindberg. (2025). "Democracy Report 2025: 25 Years of Autocratization – Democracy Trumped?" University of Gothenburg: V-Dem Institute. Доклад V-Dem о состоянии демократии за 2025 год.

Подборка статьей на Our World in Data, в которых понятным и простым языком объясняется, как работают индексы демократии + там есть интерактивная инфографика:

— Democracy data: how sources differ and when to use which one
— The ‘Regimes of the World’ data: how do researchers measure democracy?
— The 'Varieties of Democracy' data: how do researchers measure democracy?
— 200 years ago, everyone lacked democratic rights. Now, billions of people have them
— In most countries, democracy is a recent achievement. Dictatorship is far from a distant memory
— People around the world have gained democratic rights, but some have many more rights than others
— The world has recently become less democratic
— Political Regime Data
— Democracy Data Explorer

Уже в этом году вступит в силу недавно принятый закон об отмене прямых выборов мэров городов, а также процедуры конкурсного отбора глав мунипалитетов — теперь их будут назначать местные собрания из числа кандидатов, предложенных губернатором. Этот шаг ставит окончательную точку в многолетней кампании федерального центра по отмене прямых мэрских выборов и полного подчинения муниципального уровня власти региональной. По этому поводу поделюсь архивным постом по теме.

Почему сыпется наше ЖКХ?

Нынешняя беспрецедентная волна ЧП в коммунальной сфере по всей стране заставила меня вспомнить интересное политологическое исследование — статью “Do Authoritarian Elections Help the Poor? Evidence from Russian Cities”.

В ней авторы проанализировали данные о назначениях и выборах мэров российских городов с 2002 по 2012 годы и уровень аварийности жилья в этих населенных пунктах. Они обнаружили, что в городах с мэрами-назначенцами доля аварийных домов возрастала. Более того, сильнее всего она росла в тех городах, где на федеральных выборах большой процент голосов набирала «‎Единая Россия». О чем это говорит?

В ситуации прямых выборов основной мотив мэра — заручиться народной поддержкой и переизбраться. Поэтому вопросы местной политики оказываются для него в приоритете — состояние жилья это просто хороший универсальный индикатор, который отображает, насколько такими проблемами вообще занимаются. Если мэр не улучшает ситуацию с аварийностью домов, то и в других сферах навряд ли преуспевает. А значит вероятность его повторного избрания снижается.

Если же мэр — назначенец, а не народный избранник, то своей должностью он обязан не местным жителям, а начальству выше. Логика авторитарной властной вертикали подсказывает нам, что для сохранения своей позиции мэр должен демонстрировать свою лояльность и полезность системе — лучше всего это выражается в обеспечении высокого процента «‎Единой России» на подконтрольной территории. Поэтому в фокусе оказываются не местные социально-экономические проблемы, а красивые итоги выборов.

Что происходит с местным самоуправлением в путинской РФ, думаю, в пояснениях не нуждается — повальная отмена прямых выборов мэров городов и глав поселений, укрупнение муниципалитетов, урезание бюджетов и полномочий. В такой ситуации учащение случаев аварий в сфере ЖКХ от Дальнего Востока до Подмосковья не удивляет вовсе — дальше будет только хуже, ведь стимулы у назначенцев и избираемых политиков отличаются разительно. Такой вот хардкорный rational choice.

​​Наконец-то удалось ознакомиться с русскоязычным изданием книги «Обычные люди: 101-й полицейский батальон и "окончательное решение еврейского вопроса"», которое вышло в начале этого года в «Альпине нон-фикшн». В ней историк Кристофер Браунинг рассказывает о своем исследовании архивных судебных документов, связанных с участием этого подразделения в преступлениях Холокоста на территории стран Восточной Европы.

Мне, как человеку с политологическим, а не историческим бэкграундом, книга показалась интересной по нескольким причинам.

Во-первых, в ней хорошо описано устройство силовых структур нацистской Германии:

— что происходило с армейскими и полицейскими подразделениями, а также спецслужбами в период до Второй мировой войны с приходом к власти нацистов;
— как в условиях партийной диктатуры НСДАП старалась подчинить себе государственный аппарат, включая силовые подразделения, например, передав Главному оперативному управлению СС контроль над Полицией порядка — Ordnungspolizei, OrPo;
— как так вышло, что изначально правоохранительные структуры оказались втянуты в военные операции, а затем и в карательные акции на оккупированных территориях.

Во-вторых, автор очень удачно концептуально разделяет между собой три вида проявления насилия со стороны государства или его агентов:

— обычные военные преступления, совершаемые непосредственно военными;
— сознательную государственную политику, подпадающую под определение военного преступления;
— массовые репрессии, в которых участвуют как бюрократы-исполнители, так и непосредственные массовые убийцы «на земле» — такие, как солдаты и офицеры 101-го полицейского батальона.

Именно мотивация последних представляет для автора исследовательскую загадку. Массовые репрессивные акции, проводимые солдатами подразделения и их союзниками-коллаборантами против евреев, не были вызваны «военной ненавистью» или «яростью в бою» — ведь полицейские не участвовали в боевых столкновениях. Напротив, эти действия были осознанной государственной политикой, а не эксцессами на местах. Тогда каким образом, казалось бы, обычное полицейское подразделение столь активно вовлеклось в этот процесс?

Браунинг предлагает несколько объяснений:

— социологические (дело в составе и отборе кадров),
— психологические (самоотбор людей, готовых участвовать в злодеяниях, подчинение авторитету, конформизм),
— идеологические (влияние пропаганды).

Однако он не считает ни одно из них исчерпывающим. В обновленном издании (как раз и переведенном на русский) он также рассматривает более поздние исследования, основанные на других кейсах и их сравнительном анализе, а также актуальные дебаты в области психологии.

В целом, это довольно любопытная книга для тех, кто интересуется такой специфической темой, как массовые репрессии, от их организации до непосредственно исполнителей.

3 апреля ребята из петербургского Пространство Политика проводят мастер-класс по ведению парламентских дебатов вместе с израильским консулом Раном Гидором, выпускником Кембриджского и Пенсильванского университетов. Очень крутая и редкая возможность перенять опыт у практикующего и опытного диломата, поэтому обратите внимание.

Подробности об ивенте и регистрации по ссылке в оригинальном посте.

Давайте похороним советского человека

На прошлой неделе слегка прошелся по Левада-Центру, указав на то, что там любят делать глубокие политические выводы из результатов опросов общественного мнения по России. Мне кажется важным раскрыть эту тему поподробнее.

Еще в конце 1980-х — начале 1990-х группа социологов во главе с Юрием Левадой разработала концепцию «советского человека» (он же homo soveticus) — согласно ей, граждане СССР обладали целым набором негативных личных качеств: приспособленчество, патернализм, отсутствие четких моральных принципов, и т.д. В общем, народ-червь. Причем с концом советского периода этот homo soveticus никуда не делся, несмотря на масштабные социальные изменения, и, более того, продолжил воспроизводиться. Отсюда и все беды...

Проблема этой концепции заключается в том, что у нее нет ни теоретических, ни эмпирических обоснований. Общественные ценности — штука подвижная и изменчивая, тогда как идея «советского человека» постулирует их неизменность. Проверить динамичность общественных ценностей в России несложно: например, можно обратиться к данным Eurobarometer или World Values Survey. Homo soveticus — это просто наукообразное воспроизводство предрассудков и стереотипов советской интеллигенции о темном, страшном и неправильном «народе», который становится постоянным объектом обвинений во всех смертных грехах.

Довольно метко этот взгляд описал политолог Владимир Гельман:

«Это влияние действительно значительное, в том числе и оттого, что оно резонирует с восприятием сограждан в среде постсоветской интеллигенции. На постсоветскую интеллигенцию, как мне кажется, оказало неоправданно сильное влияние даже не литературное произведение, а фильм Бортко по повести "Собачье сердце". Некоторые <…> ее представители склонны воспринимать наших соотечественников, не принадлежащих к своему кругу, как таких "Шариковых". Это особенно характерно для тех представителей высокостатусной советской интеллигенции, которые очень гордились своим культурным капиталом, накопленным поколениями, и, откровенно говоря, очень не любят простой народ. И я считаю, что концепция "советского человека" подводит теоретическую базу под эти предубеждения и, грубо говоря, навешивает ярлык Шариковых на простых людей».

Ну есть какой-то образ Другого для советской интеллигенции, а что дальше-то? Он не первый и не последний.

Проблема в том, что даже в наше время этот взгляд постоянно воспроизводится рядом социологов старой волны, в особенности вокруг Левада-Центра. Так, исследования общественного мнения, а затем их интерпретация, превращаются в бесконечный confirmation bias и поиск несуществующего «советского человека» под каждым кустом.

Все по делу

P.S.

Кстати, кроме осужденного (дважды!) экс-президента Саркози можно вспомнить Жака Ширака, президента Франции с 1995 по 2007 — в 2011 году он был признан виновным в растрате государственных средств и злоупотреблении доверием в бытность мэром Парижа. Получил два года условно. И это я сходу вспомнил самые известные случаи — понятное дело, что менее громких кейсов намного больше. Так что сажать политиков первой величины во Франции — это такое давнее национальное развлечение (хотя до той же Южной Кореи ей далеко).

Почему оппозиционные медиа проигрывают провластным на просторах Телеграма?

На днях у проекта Cedar вышло исследование российского медиа-пространства в тг: какие новостные телеграм-каналы пользуются спросом у отечественной аудитории, как можно охарактеризовать их контент и тональность, какие факторы способствуют их популярности.

Для этого авторы провели две волны телефонных опросов по 1600 респондентов, по выборке, «репрезентативной по полу, возрасту, а также по типам населенных пунктов». Участников расспрашивали об их отношении к т.н. «СВО» (разными по формулировкам вопросами, «в том числе, отменил бы респондент "СВО", если бы у него была такая возможность»), а также об их медиа-потреблении в Телеграме: так, 12% и 15% респондентов в двух волнах соответственно назвали хоть какие-то тг-каналы, всего 361.

Затем авторы выбрали 79 каналов, которые упоминали минимум три респондента, а затем оставили 36 из них — открытые и новостные каналы, добавив к ним еще 7 оппозиционных, которые не назывались респондентами (итого 43). Далее исследователи разделили каналы на оппозиционные, нейтральные и провластные в зависимости от того, какой процент их аудитории отменил бы «СВО». Например, если более 75% сказали «да», то канал записывался бы в оппозиционные. Популярность канала оценивалась по тому, какое число респондентов упомянуло его в опросе — и это правильно, поскольку мерить популярность каналов по числу подписчиков нельзя, ведь они могут быть и накрученными. Также это позволяет выделить те каналы, за которыми реально следит респондент, а не просто подписался когда-то.

Далее исследователи провели контент-анализ этих каналов, проанализировав их посты по содержанию, тематике и тональности. И на заключительном этапе с помощью регрессий постарались найти причинно-следственные связи между популярностью каналов, их тематикой, содержанием, тональностью и политической позицией.

Что им удалось узнать:

— Популярность. 44% читателей телеграм-каналов предпочитают провластные источники и лишь 14% — оппозиционные. Также, большим спросом пользуются нейтральные каналы.
— Тематическая разница. Нейтральные каналы чаще остальных фокусируются на повседневных новостях (экономика, ЧП, наука, еда и здоровье). Оппозиционные каналы тоже имеют широкий спектр тем, но чаще освящают темы, которые реже поднимают остальные (репрессии и другие общественно-политические проблемы). Провластные — чаще остальных рассказывают про международную дипломатию и ЧП. Это не означает, что каналы из этих групп не рассматривают остальные темы — я всего лишь расписал их фокусы.
— Тональность. «Посты в "оппозиционных" каналах в среднем на 30% менее позитивные, чем в "провластных", и на 15% более негативные. "Нейтральные" каналы по этим параметрам находятся между "провластными" и "оппозиционными"».
— Факторы успеха. Позитивность контента оказалась статистически значимым фактором, который влиял на популярность канала — больше позитива, больше популярности. Причем эта связь справедлива и для оппозиционных, и для провластных каналов. При этом, уровень эмоциональности постов и доля милитари-контента не влияла на популярность каналов.
— Гомогенность оппозиционных медиа. Как пишут сами авторы: «"разброс тем "оппозиционных" каналов примерно на 60-70% ниже, чем "провластных" и на 30-50% ниже, чем "нейтральных"». Это может быть связано как с тем, что оппозиционные каналы пишут о том, о чем молчат другие, так и с их политической повесткой.

Основная причина, по которым оппозиционные медиа, по мнению авторов исследования, менее популярны в Телеграме, чем провластные, это их тематическая схожесть (разные каналы пишут примерно об одном и том же), а также концентрация на негативе.

Это позволяет им занимать важную нишу неподцензурных медиа и даже привлекать подписчиков в кризисные моменты, однако оппозиционные каналы испытывают трудности с расширением аудитории и ее удержанием — люди банально устают от потока негативных и однообразных новостей и поэтому отписываются.

Я же обращу внимание на ряд методологических трудностей, которые могли отразиться на результатах исследования. Справедливости ради, о некоторых из них пишут и сами авторы, за что им большущий респект.

Во-первых, мы знаем, что телефонные опросы демонстрируют наиболее низкий уровень достижимости — а значит выборка была смещена уже на этом этапе. Кстати, информации о проценте отказов в исследовании я тоже не нашел. Возможно, вместо телефонного обзвона следовало бы прибегнуть к онлайн-опросу как к более эффективному инструменту. Кроме того, опрос не репрезентативен по представленности жителей разных регионов (лишь по типу населенного пункта) — что тоже могло сказаться на выборке.

Во-вторых, исследователи спрашивали респондентов об отношении к т.н. «СВО» и об их медиа-потреблении — так что какая-то доля из них могла отвечать не совсем искренне из-за проблемы фальсификации предпочтений. Например, некоторые могли не называть каналы с разными нехорошими статусами.

В-третьих, только меньшинство респондентов (12-15%) назвало хоть какие-то каналы (что совершенно нормально, ведь не все пользуются Телеграмом). В результате выводы авторов строятся на ответах лишь 437 респондентов — поэтому вероятность ошибок и отклонений при анализе этой подвыборки повышается.

В-четвертых, размер и состав выборки каналов вызывают вопросы. Исследование построено лишь на 43-х случаях: 12 провластных, 16 нейтральных и 15 оппозиционных каналах (из которых аж 7 добавлено авторами вручную — почему именно эти, а не другие, по какому принципу они добавлены и почему?). В результате качество их регрессионных моделей оставляет желать лучшего. Особенно когда авторы строят модели отдельно по группам каналов — 12-16 наблюдений это совсем-совсем грустно, результаты этих регрессий сложно назвать валидными.

Контент-анализ же мне комментировать сложно, поскольку не обладаю достаточной экспертизой в этом вопросе — поэтому тут полностью доверюсь авторам.

В любом случае, исследование получилось увлекательным, было бы интересно посмотреть на развитие этой темы в будущем.

Кстати, сегодня вечером в 20:00 МСК читаю новую онлайн-лекцию, но на этот раз на либертарианской платформе — приходите. Ее содержание немного далековато от тематики канала: поговорим о политической философии, а не сравнительной политологии или международных отношениях. Однако должно получиться очень интересно:

— Откуда берутся обязанности граждан подчиняться правилам, которые придумывает государство?
— Существуют ли принципы, которые определяют легитимность законов?
— Могут ли граждане нести ответственность за действия государства, от чего это зависит?

Разобраться с этими вопросами нам помогут классики политической философии: от Платона до Роберта Нозика.

Интересный опыт аргентинской оппозиции по разработке новых законодательных документов для демократизации страны. Наши политические организации и исследовательские центры, кстати, тоже таким занимаются, хоть и с переменным успехом. На днях вышел еще один такой проект — возможно, напишу разбор на той неделе.

Оппозиционный проект конституции: Группа 24

В прошлом посте кратко разобрал как разрабатывалась в хунте новая конституция, однако параллельно существовал оппозиционный проект.

В 1978 году, после того как Пиночет начал публично говорить о новой конституции (в частности во время своей речи на холме Чакарильяс) и в общем доступе появились первые документы, касавшиеся будущей конституции, оставшиеся в стране оппозиционные деятели решили создать свою комиссию. Официально она называлась Группа конституционных исследований (Grupo de estudios constitucionales), но чаще использовалось ее неформальное название, Группа 24, по числу ее первоначальных участников.

Костяк группы составляли христианские демократы: в частности там были будущий президент Патрисио Эйлвин, его соратник Эдгардо Бенингер, «перебежчик» из комиссии Ортусара Алехандро Сильва, будущий президент Комиссии по установлению истины и примирению Рауль Реттиг и др. Однако группа не ограничивалась христодемами: в ней работали и консервативные политики и некоторые социалисты и ряд публичных интеллектуалов (к примеру, историк Вильялобос).

Понимая, что Правительственная хунта не допустит к референдуму не санкционированный проект, представители оппозиции сначала занимались составлением дорожной карты: там были и набор общих консенсусных идей, которые должны были войти в конституцию после возвращения к демократии (все понимали, что рано или поздно это произойдет) и непосредственные наброски к будущей конституции: разделение властей, форма государственного правления и т.п. Особенно примечательно, что изначально они не предполагали создания своего проекта, а скорее предлагали глубокую реформу конституции 1925 г.:

Мы согласны с тем, что Чили не нуждается в новой Конституции, но что конституционный режим, действовавший в 1973 году, нуждается в улучшении путем проведения определенных реформ.

Летом 1980 группа 24 выпустила доклад, в которой критиковала новую конституцию и характеризовала новый строй как президентский цезаризм, ломавший чилийские традиции:

Основываясь на авторитарной концепции государства, которая не доверяет народу и стремится максимально сконцентрировать осуществление политической власти, она (т.е. новая конституция) установила в качестве постоянного режима для Чили настоящий президентский цезаризм. [...]

Этот проект противоречит чилийской демократической традиции и историческому опыту прогрессивной национальной демократизации, чтобы вместо этого увековечить правление доминирующей в настоящее время плутократической олигархии.

Позже впрочем некоторые деятели из группы высказывали более умеренную критику и у первоначальной редакции находили положительные стороны:

Марио Вердуго говорит, что «при всей критике Конституции 1980 года и несмотря на то, что я входил в „Группу 24“, я не могу терять объективности. Конституционный закон № 3, содержащий конституционные права и обязанности, был очень хорошим достижением. В нем, помимо прочего, содержатся механизмы защиты, а это тоже важно». Он добавляет: «Конституция также добавляет права, такие как право на жизнь, на частную жизнь, на личную честь. А также право жить в экологически чистой среде».

В 1980-е гг. группа перешла к разработке непосредственно альтернативного проекта конституции, а также проводила дебаты и публичные обсуждения. Однако данный документ так никогда и не стал официальным и ушел в историю.

Впрочем, нельзя сказать, что это была пустая трата времени: уже после перехода к демократии накопленный опыт использовались последующими правительствами для редакции конституции 1980, которая на данный момент уже имеет мало общего с нынешним текстом. Почему так получилось и является ли это багом или фичей - в другой раз.

Мне представляется чилийский оппозиционный опыт довольно положительным в плане практической конкуренции с правительственными проектами. Жаль, что сейчас многим ближе политиканство и утопии, а не разработки реальных альтернатив.