Конечно, все эти ярлыки «левых», «правых», «ультраправых» и «крайне левых» уже давно потеряли всякое четкое смысловое наполнение, но статья, тем не менее, интересная — она дает экономическое объяснение того, почему за последние десятилетия европейские избиратели из числа среднего класса стали больше поддерживать партии, которые придерживаются протекционистских позиций.

Ее автор, Бенедикта Марцинотто, указывает на «Китайский шок», то есть появление на глобальном рынке дешевых китайских товаров, как причину изменения потребления среди бедных слоев населения, что сказывается на электоральных предпочтениях уже среднего класса: их потребление не растет так быстро, как потребление среди бедных, поэтому те начинают ощущать угрозу своему социальному положению.

Тем временем правящий режим в Турции перешел в очередное наступление против оппозиции. На этот раз заведя очередное уголовное дело на мэра Стамбула Экрема Имамоглу и его команду. Политика задержали и доставили в суд. За пару дней до этого Стамбульский университет аннулировал его диплом о высшем образовании — без него Имамоглу не сможет баллотироваться в президенты. Ранее в 2022 году незадолго до президентских выборов его приговорили к двум годам лишения свободы (приговор просто не был приведен в исполнение) за якобы оскорбление членов Высшего избирательного совета Турции.

Экрем Имамоглу победил на мэрских выборах в Стамбуле в 2019 году, причем дважды, потому что результаты первых выборов были отменены ЦИК — крупнейший город в Турции одновременно самый оппозиционно настроенный регион страны.

В общем, классика электорального авторитаризма: после очень тяжелой победы на президентских выборов 2023 года и поражения на местных выборах 2024 года правящий режим сделал ставку на репрессивные акции — что довольно ожидаемо.

Самого популярного оппозиционного политика и экс-кандидата в мэры крупнейшего города страны задерживают в рамках уголовного дела незадолго до президентских выборов.

Россияне такие:

Знаете, что самое обидное в связи с дальнейшим ослаблением муниципального уровня власти в РФ (как это происходит — можете почитать на примере Иркутской области)? В унитарном Китае региональный уровень власти и местное самоуправление более развиты, чем в как бы федеративной России. Со времен начала рыночных реформ 1980-х китайский режим сделал ставку на новую модель управления регионами — региональный децентрализованный авторитаризм. Его суть заключалась в предоставлении некоторой автономии и свободы действий региональным и местным властям, чтобы те экспериментировали с реформами и конкурировали друг с другом за инвестиции. Об этом писал в цикле о федерализме, процитирую фрагмент:



Здесь я обращусь к книге Александра Либмана и Михаэля Рохлица “Federalism in China and Russia: Story of Success and Story of Failure?” (2019) — ее авторы обращают внимание на существенные различия между КНР и РФ.

Разные политические режимы. Китай — закрытая партийная автократия, которой не нужно проводить многопартийные выборы на всех уровнях власти. Россия — электоральная персоналистская автократия, поэтому ей нужно регулярно проводить выборы. У Китая есть политическая инфраструктура в виде КПК, которая позволяет сохранять вертикаль власти при децентрализации управления. У России такой организации нет — ЕР не является правящей партией, режим персоналистский.

Кадровая политика. В Китае судьба руководства региона зависит именно от темпов экономического роста и качества госуправления, в России — от политической лояльности и результатов выборов. В Китае за региональным руководством следит партия, а в России силовики — вторые куда больше давят и чиновников, и бизнес. Обе системы испытывают проблемы с механизмами обратной связи из-за отсутствия конкурентных выборов, поэтому прибегают ко сбору статистики, опросам общественного мнения, докладам чиновников и инструментам ограниченного политического участия.

Распределение власти. В Китае, несмотря на унитарный характер государства, очень развита и сильна региональная и местная власть: она делится аж на пять уровней (провинции, префектуры, уезды, поселки, деревни), обладает серьезной автономией и бюджетами. В России регионы и местное самоуправление тотально зависимы от более высоких уровней власти, не оперирует серьезными бюджетами и полномочиями относительно друг друга.

Фискальная и финансовая децентрализация. В Китае регионы имеют остаточные права на доходы: после передачи определенной части налогов в центр они сохраняют оставшуюся часть. Это стимулирует региональные власти к экономическому развитию. В России регионы не имеют таких прав: даже если они генерируют больше налоговых доходов, центр может их изымать, что негативно сказывания на стимулировании роста. До 1994 года в Китае региональные правительства собирали большую часть налоговых доходов. После налоговой реформы 1994 года произошло некоторое перераспределение доходов в пользу центра, но субнациональные расходы продолжили расти — к 2010 году они составили 85% от общего объема государственных расходов. В России регионы в 1990-е годы также собирали значительную часть налогов, но с 2000-х годов их доля в бюджетной системе снизилась, а зависимость от федеральных трансфертов возросла (об этом я писал в третьей части цикла).

Кстати, о трансфертах. В КНР они составляют около 40% региональных бюджетов, но распределение непрозрачное, а политически влиятельные регионы получают больше. В РФ тоже с 1994 года есть система финансовой поддержки регионов. Однако в 2000-е годы зависимость регионов от федеральных трансфертов возросла, а их распределение стало инструментом политического контроля. А кто же занимается сбором налогов? В России этот процесс централизован — этим занимается ФНС. В Китае же до 1990-х центральное и региональные налоговые службы были разделены, но даже после их объединения последние обладают серьезными полномочиями.

Сайт Re Russia опубликовал подробный и полезный материал о переделе активов российских предприятий за последние годы, включив в заголовок фразу о «чеболизации» России. Привычка многих аналитиков искать зарубежные аналоги понятна, но параллели с южнокорейским опытом в данном случае не слишком уместны. И дело даже не в том, что Росатом или Ростех во многих отношениях мало похожи на Samsung или Hyundai, а в том, что стратегия создания больших индустриальных конгломератов под контролем доверенных лиц главы государства, скорее, опирается на иные нормативные образцы, укорененные в советском прошлом. В основе этой стратегии лежит ведомственность, которая имела огромное значение в советской системе управления. Многие отраслевые министерства обладали значительным влиянием и сильной автономией по отношению к партии и правительству, и на протяжении длительного времени выстраивали свои империи со множеством предприятий, институтов и сопутствующей инфраструктурой. Тот же Росатом публично презентует себя как наследника советского Минсредмаша, которым почти три десятилетия руководил легендарный министр Ефим Славский. Да, нет больше государственных плановых заданий – на смену им пришел госзаказ. Но представления о том, что только консолидация активов в рамках единой централизованной иерархии, контролируемой на высших этажах принятия решений и возглавляемой «правильными» руководителями – это лучший рецепт корпоративного управления на все времена, похоже, неистребимы.

Когда кооптация не работает? Экономические элиты в пролёте

Тут короче политолог Григорий Голосов написал новую статью: "Reluctant cooptation: The legislative recruitment of the private sector into Russia’s dominant party" (2025) 🔑, где проанализировал, каких депутатов кооптирует в ЕР хуже, а каких лучше на данных с 2015 по 2020гг.

В большинстве региональных парламентов РФ действует смешанная избирательная система: кандидат:кам можно избираться и по списку от партии, и по одномандатному округу одновременно. Но вот неожиданность, результаты показывают, что элиты из экономического сектора чаще всего не имеют такой привилегии "двойного избрания" (понятно, что им проще выигрывать округа, но по списку их тоже могли бы подстраховать). К тому же:

> Людям из экономического сектора позволяют переизбраться гораздо реже
> Депутат:ки из экономического сектора реже получают должности в комитетах, и чаще остаются в парламенте "без портфеля"

К каким последствиям это может привести? Предоставим слово автору:

Даже если экономические элиты сильно заинтересованы в кооптации из-за материальных выгод и конкурентных преимуществ, которые она влечет за собой, они могут оставаться политически маргинализированными, с потенциалом для присоединения к открыто антирежимным силам, как только они наберут обороты, или обратиться к контролируемым правительством оппозиционным партиям как к вторичному средству кооптации.

Я бы тут ещё покудахтал, что у экономических элит и так есть ресурсы в виде капитала, мб поэтому их кооптируют менее охотно, чтобы был баланс элит. Однако мы видим, что доминирующая партия в виде Единой России им ничего предложить не может, это факт.

Давайте попробуем тестово собраться в этот четверг, 19:00 МСК

Обсудим следующие насущные вопросы:

— что происходит с демократиями и автократиями в XXI веке в глобальном масштабе;
— самые интересные выводы из недавнего доклада V-Dem за 2024 год;
— как работают индексы демократии: плюсы-минусы, подводные камни;
— ну и заодно поотвечаю на ваши вопросы на любую тему канала.

В первую половину эфира прочитаю мини-лекцию по теме, далее пообщаемся с вами.

Задать вопрос на стрим

Пару недель назад политтехнолог Павел Дубравский дал интервью каналу TeamWise, в котором рассказал об устройстве американской политике: как и почему в этой стране сложилась двухпартийность, как выглядит политическая система США, а также объяснил ход последних президентских выборов. Тема American Politics поднимается на моем канале крайне редко и только косвенно, а вот у Павла она является одной из основных — поэтому всячески рекомендую к ознакомлению.

Кстати, на мой взгляд, ровно поэтому российские власти и прибегают столь активно к внедрению дистанционного электронного голосования (ДЭГ) — эта технология позволяет строже учитывать и контролировать электоральное поведение зависимых граждан. Во-первых, централизованно вести учет избирателей, которые будут голосовать по указке начальства. Во-вторых, преодолевать тайну голосования: как минимум, можно предположить, что этого опасаются избиратели, и поэтому голосуют более лояльно. В-третьих, потенциально вмешиваться в подсчет голосов.

Я убил несколько лет на исследование влияния ДЭГ на результаты выборов в России (когда-нибудь, наверное, опубликую об этом статью в каком-нибудь научном журнале, если руки дотянутся) и могу сказать, что лишь в Москве использование ДЭГ демонстрирует положительный эффект на результаты ЕР и лояльных кандидатов. Федеральная же система э-голосования остается для нас загадкой: пока что я не обнаружил каких-то статистически значимых эффектов от ее внедрения на результаты партий и кандидатов. Прежде всего, потому что по ней публикуются лишь обобщенные данные, что усложняет их анализ.

Одна из сложнейших задач для любой политической машины — это не просто мобилизация электората, но и обеспечение его лояльного голосования.

Интересное мероприятие для москвичей в Шанинке: обсуждение книги «Погоня за величием» с ее автором Анатолием Решетниковым — доцент кафедры международных отношений Вебстерского университета.

Хороший повод взглянуть на историю отношений России и западных стран с позиции социального конструктивизма.

Когда: 28 марта, 19:00
Где: Кампус Шанинки, аудитория 511/513 (Газетный переулок, 3/5с1, 5 этаж)

Регистрация

О валидности опросов общественного мнения в России

Как и обещал, ознакомился с новым текстом от автора из Левада-Центра о достоверности их опросов. На мой взгляд, это намного более стоящая колонка, чем то, что я разбирал ранее, в ней действительно есть ряд хороших поинтов, которые интересно обсудить.

Например, автор отвечает на претензии касательно предположительного падения уровня достижимости опросов (доли респондентов, которые соглашаются в них участвовать) и доказывает, что в 2022 году он не снизился существенно — скорее, речь идет о волатильности этого показателя на протяжении последних лет.

Также, он пишет о том, что: 1) уровень достижимости живых face-to-face опросов Левады не отличается от нормальных показателей опросов по США (27-29% у Левады против 25–30% по рекомендациям AAPOR); 2) анализ ответов респондентов не говорит о том, что отказы участвовать в опросах не связаны с опасениями респондентов в них участвовать. Мне кажется, тут есть сразу несколько проблем:

1) Проблема с низким уровнем достижимости действительно охватывает не только Россию, но и другие страны, включая США — поэтому это общая головная боль для всех исследовательских компаний. Низкий уровень достижимости приводит к смещению выборки — а значит снижению валидности результатов. Особенно это касается телефонных опросов: например, вот статья от Pew Research Center аж за 2019 год о падении достижимости телефонных опросов аж до 6% к 2018 году (против 9-10% у Левады в последние годы) с обсуждением всех вытекающих из этого последсвтий. Говорит ли это о том, что опросы в России имеют высокую валидность? Нет, это показатель того, что количественные опросы общественного мнения в целом находятся в кризисе. Более того, ссылаться на США, где количественные исследования уже много раз ошибались в оценках поддержки тех или других кандидатов именно из-за смещенной выборки и неискренности респондентов, тем более странно, на мой взгляд.

2) Доверять ответам респондентов о том, почему те отказываются проходить опросы, столь же сомнительно, сколько спрашивать у участников опросов боятся ли те в них участвовать. Мы не можем быть уверенными в честности респондентов по-умолчанию.

Также я приметил в тексте следующий тезис касательно феномена фальсификации предпочтений — то есть неискренности респондентов, когда те говорят о своих взглядах, из-за опасений преследования или осуждения:

«Наконец, сегодня все чаще слышны разговоры о том, что в авторитарном контексте опросы в принципе невозможны: люди боятся говорить, как они думают на самом деле. Это автоматически предполагает, что в демократиях люди свободны от всякого давления и у каждого человека есть сокровенное, непротиворечивое и четко сформированное мнение о происходящем. Но эти предположения ошибочны».

Нет, это в корне неверно: тезисы «в условиях авторитаризма часть респондентов опасаются говорить правду» и «в демократиях респонденты всегда говорят правду» не тождественны друг другу! И никто из критиков опросной индустрии в России об этом не заявляет, насколько мне известно. В демократическом контексте часть респондентов тоже могут говорить неправду по чувствительным темам из-за страха общественного осуждения. Поэтому, честно говоря, этот фрагмент выглядит как борьба с соломенным чучелом.

Далее автор ссылается на работу Геддес и Цаллер о схожести механизмов формирования общественного мнения в демократиях и автократиях — через повестку основных источников информации, которая во втором случае монопольно формируется режимом. И это, пожалуй, главное, что нужно держать в голове, когда речь заходит об опросах в автократиях: не стоит воспринимать их так же, как и опросы в демократиях, ровно по этой причине!

Однако тогда придется отказаться от каких-либо глубоких политических выводов из результатов российских опросов, которые так любят делать в Леваде (и не только там, справедливости ради).

Пробный стрим уже сегодня здесь на канале в 19:00 МСК — до встречи!

Как и обещал, выкладываю запись стрима в аудио- и видео-формате для тех, кто не смог прийти лично. Если вам не по душе плеер Телеграма, можете ознакомиться на моем Бусти в открытом доступе.

Также делюсь списком источников:

— Lührmann, A., Tannenberg, M., & Lindberg, S. (2018). Regimes of the World (RoW): Opening New Avenues for the Comparative Study of Political Regimes. Politics and Governance, 6 (1), 60-77. Статья от экспертов из V-Dem о том, как работает проект по классификации политических режимов Regimes of the World.
— Nord, Marina, David Altman, Fabio Angiolillo, Tiago Fernandes, Ana Good God, and Staffan I. Lindberg. (2025). "Democracy Report 2025: 25 Years of Autocratization – Democracy Trumped?" University of Gothenburg: V-Dem Institute. Доклад V-Dem о состоянии демократии за 2025 год.

Подборка статьей на Our World in Data, в которых понятным и простым языком объясняется, как работают индексы демократии + там есть интерактивная инфографика:

— Democracy data: how sources differ and when to use which one
— The ‘Regimes of the World’ data: how do researchers measure democracy?
— The 'Varieties of Democracy' data: how do researchers measure democracy?
— 200 years ago, everyone lacked democratic rights. Now, billions of people have them
— In most countries, democracy is a recent achievement. Dictatorship is far from a distant memory
— People around the world have gained democratic rights, but some have many more rights than others
— The world has recently become less democratic
— Political Regime Data
— Democracy Data Explorer