Дополнение ко вчерашнему посту. Даже если принять аргументы авторов Левада-центра о том, что падение response rate при проведении опросов в 2022 году и далее не связаны с началом т.н. СВО, а вместе с тем усилением репрессивной активности государства (что также можно проверить с помощью RDD — regression discontinuity design), а скорее является частью общего тренда на снижение участия в опросах, то это так же НЕ означает, что опросы в РФ и других недемократических режимах по политически чувствительным темам не страдают от искажений, связанных с фальсификацией предпочтений (см. мой вчерашний пост). Сам факт наличия таких искажений сложно оспорить, поскольку он проверен на множестве кейсов и тем. Можно лишь спорить и проверять экспериментально, какие вопросы и в каких условиях являются более чувствительными для респондентов, а какие — менее.

Вообще мне бы хотелось обратить внимание на совершенно нездоровую фетишизацию опросов общественного мнения в России о поддержке тех или иных фигур, а также государственных инициатив. Во-первых, люди не отдают себе отчет в том, насколько результаты опросов могут быть искажены из-за проблем с процентом отказов, фальсификацией предпочтений, манипулятивными вопросами или банально политического контекста в момент проведения опроса (классика жанра — опросы о поддержке смертной казни после терактов). Во-вторых, цифры количественных опросов мало что говорят нам о природе ответов респондентов — мотивация людей, которые одинаково ответили на один и тот же вопрос, может очень сильно отличаться. В-третьих, почему-то все забывают, каким образом вообще формируется мнение индивидов, которое затем складывается в «общественное мнение» (тут я должен посоветовать вам отличную одноименную книгу Григория Юдина по теме), насколько на него влияют социальное окружение и источники информации. В конце концов, само представление о том, что «общественное мнение» играет главенствующую роль в выработке государственных политик или в формировании органов власти в недемократических режимах абсурдно, а значит и придавать ему столь большое значение — тоже.

Главная функция подобных опросов в России (и не только) — формирующая. Растиражировать в СМИ, что думает «большинство» россиян, чтобы образ этого самого большинства и появился в головах людей. Для кого-то — создать картинку солидарности и единения, где большинство россиян доверяет политическому руководству и поддерживает все его начинания. Чтобы убедить в этом и население, и само политическое руководство, разумеется. Для кого-то (привет тому же Левада-центру) — создать образ страшного «российского народа», состоящего из «советских человеков», готовых одобрять любое людоедство. Иного, людей с песьими головами, которыми можно пугать нашу демофобную интеллигенцию.

Как вы понимаете, это уже сфера политики, а не социальных наук — подобные опросы никак не помогают нам объяснить социальную реальность. О том, почему такие опросы и вопросы в них о поддержке президента скорее бесполезны для учёных, хорошо пояснил на одном эфире социолог Виктор Вахштайн.

Сегодня у вашего покорного слуги и автора канала День Рождения. Это был тяжелый год... За прошедший год, несмотря на все трудности, мне удалось получить магистерскую степень по политической науке в Вене, вместе с коллегами открыть замечательное издание «Фронда», а также запустить этот канал, где я делюсь с вами заметками о политологии и российской политике — спасибо, что читаете и делитесь материалами отсюда.

В ближайших планах — сделать продолжительный перерыв от академии после пяти лет в стенах разных университетов, уделить больше внимания личным проектам и развивать дальше этот канал, само собой.

Если же вы хотите поздравить и поддержать меня, то сделать это можно либо по реквизитам по ссылке, либо через телеграм-бота по кнопке ниже — благодарю всех!

Поддержать автора канала
Сделайте ваш вклад в повышение дискуссии в Восточной Европе.

О роли муниципальных выборов в РФ в условиях электорального авторитаризма

Последние несколько недель кандидаты в муниципальные депутаты по всей стране проходят через процедуры выдвижения и регистрации. Поскольку я не слежу за всеми регионами сразу, расскажу немного о происходящем в Петербурге и о чем нам может сказать положение дел в северной столице о местных выборах в России.

Санкт-Петербург — это отдельный субъект РФ, город федерального значения, четвертый по населению регион страны. Местное самоуправление в нем представлено 111 внутрегородскими образованиями: муниципальными округами, поселками и городами. Выборы в муниципальные советы проводятся либо по многомандатным, либо по одномандатным избирательным округам.

Муниципальные выборы 2019 года проходили параллельно с губернаторскими, на них выдвинулось 7017 человека. Тогда кампанию вели сразу несколько команд («Яблоко» во главе с Кацем, две признанные нынче экстремистскими и нежелательными организации, КПРФ, СР, «Партия Роста» и несколько локальных групп). Процедура выдвижения и регистрации кандидатов сопровождались множеством скандалов, связанных с поведением ИКМО, искусственными очередями в комиссии из фейковых кандидатов, отказами в регистрации по подписям и другим документам. Несмотря на это, а также на не совсем честный подсчет итогов голосования, во многих муниципалитетах победили оппозиционные кандидаты-самовыдвиженцы, а также выдвинутые КПРФ, СР, «Яблоком» и «Партией Роста» фигуры. В некоторых МО оппозиции даже удалось сформировать большинство.

На нынешние выборы заявилось только 4583 человека. Команды кандидатов в основном представлены не крупными политическими проектами, а локальными группами активистов, а также системными партиями в отдельных округах. Кроме меньшей конкуренции, кандидаты также сталкиваются с противодействием. Так кандидатов от КПРФ и «Яблоко» пытаются снять за недочеты в партийных документах. Кандидатку от «Яблока» Анну Карауличеву вообще признали иноагентом незадолго до заседания ТИК по вопросу ее регистрации кандидатом. Самовыдвиженцы и члены организации «Общество.Будущее» получают отказы в регистрации по подписям, а в отдельных случаях кандидаты сталкиваются с недопуском в ТИКи и искусственными очередями. Думаю, уже сейчас можно заключить, что нынешние местные выборы будут менее конкурентными, чем прошлые. Почему это важно?

Политолог Яна Гороховская в двух статьях на примере муниципальных выборов в Москве 2017 года описала, чем так важны для оппозиции местные выборы. В условиях электорального авторитаризма муниципальные выборы являются лакуной конкурентной политики, где у оппозиционных кандидатов выше шансы попасть в бюллетень и победить: нужно меньше ресурсов на кампанию, собрать меньше подписей, заполучить меньше голосов для победы, выборы этого уровня в меньшей степени администрируются властями. Кроме того, в крупных городах-миллионниках сконцентирирован потенциальный электорат. Протестная волна 2011-12 годов вовлекла в оппозиционную политику большое число людей, готовых действовать. Муниципалка оказалось точкой приложения усилий таких личностей. Важность местных выборов в Москве 2017 года заключается в том, что на них оппозиция продемонстрировала новую электоральную стратегию: она сформировала несколько команд для централизованного выдвижения, регистрации и поддержки кандидатов. Избирательные кампании объединили усилия активистов и политизировали горожан. Выборы оказались трамплином для целого ряда оппозиционных политиков и организаций — достаточно посмотреть на то, какая доля кандидатов на московских муниципальных выборах 2017 года пошли в Мосгордуму в 2021 году или сколько таких же случаев было в Петербурге в 2019-2021 годах. В последующие годы оппозиция прибегала к этой стратегии на местных выборах и в других городах страны, например: Томск, Новосибирск, Псков, Новгород, Екатеринбург.

В последние годы мы видим, как власти стали пристально обращать внимание на МСУ: поправки в Конституцию в 2020 году, законодательные изменения на региональном уровне, усиление давления на избранных муниципалов. Лакуна сворачивается.

В продолжение разговора о нынешних муниципальных выборах

С одной стороны, согласен с практическим советом Марины другим кандидатам — выдвижение от системной политической партии с целью обхода процедуры сбора подписей несет в себе серьезные риски «кидка»: отказа выдвигать в последний момент или отзыва прямо во время проведения кампании. Таких историй — десятки, если не сотни. Особенно сейчас, когда на системные партии (КПРФ, НЛ, «Яблоко») оказывают серьезное давление.

Однако я не согласен, что эти партии следует совсем уж «выписывать» из оппозиции. В одном из прошлых постов я уже ссылался на статью политолога Владимира Гельмана "Political Opposition in Russia: A Dying Species?" (2005), в которой концептуализировалась эволюция оппозиции в России. Согласно автору, ее положение зависит от композиции элит (фрагментированы ли они или консолидированы), а также политических институтов. В другой своей статье «Расцвет и упадок электорального авторитаризма в России» Гельман подробно описывает роль оппозиции в условиях текущего политического режима. После ряда институциональных реформ в начале 2000-х и при консолидации режима, оппозиции оставалось два пути — кооптироваться, либо столкнуться с репрессивными действиями в свой адрес и выпасть из системного политического поля. Многие выбрали первое.

Такая оппозиция последние десятилетия регулярно «договаривалась» с властями: о выдвижении кандидатов, распределении мандатов и должностей на одних выборах в обмен на разные плюшки вроде финансирования, беспроблемных побед на других выборах, лояльности при голосовании по разным значимым вопросам и т.д. Естественно, для успешных «договорничков» системным силам нужно было иметь сильные переговорные позиции — а в их случаях это поддержка избирателей. Для этого системные партии развивали сеть крепких региональных отделений, выдвигали от своего имени местных или региональных популярных политиков и активистов, налаживали контакты с элитами. Чтобы имея за плечами пул из избранных депутатов и губернаторов уверенней вести переговоры с властью.

Но в нынешний условиях, когда режим является стабильным и консолидированным, а электоральное поле строго контролируется, сама необходимость договариваться с системной оппозицией стала отпадать, хотя та все еще старается бороться за собственное положение. Отсюда и усиление давления на системные партии: одни не выдвигают или снимают опасных кандидатов, другие сталкиваются с отказами в регистрации и преследованием кандидатов.

Well-well-well, и снова мы возвращаемся к обсуждению Конституции Юдина-Рощина-Магуна. На этот раз прислали статью Артемия Магуна «Левая теория авторитарного социал-демократического государства» (2019). Признаюсь: очень жалею, что не ознакомился этой работой ранее, поскольку в ней даются обоснования и даже краткий драфт конституционного проекта, который увидел свет в этом году.

Сначала автор разбирает и критикует подходы политфилософов, политологов и социологов к государству, в особенности достается мейнстримному определению либеральной демократии как полиархии, а также в целом современной представительной демократии. Затем Магун приводит собственный подход к тому, как должно выглядеть государство в его представлении:

Получается диалектическая теория государства, точнее, теория левого авторитарного социал-демократического государства (ЛАСДГ), уже изложенная мной в виде проекта, конституцию которого я снова кратко набросаю:
1. ЛАСДГ учреждает и поддерживает демократические советы на каждом уровне — от муниципалитета и совета трудового коллектива на каждом предприятии до центрального совета.
2. Советы обладают средствами массовой информации, поддерживаемыми государством.
3. Формирование первичных советов осуществляется путем самовыдвижения и выборов.
4. Формирование остальных советов осуществляется путем делегирования из нижестоящих советов и вышестоящих советов.
5. Сохраняется традиционное разделение законодательной и исполнительной власти. Исполнительные должности (в том числе на предприятиях) занимаются членами соответствующих советов на три года, на основе ротации по жребию.
6. Обеспечивается неограниченное право на демонстрации, государство поддерживает партии и некоммерческие организации.
7. В обязательное школьное образование входят курсы лидерства, управления и коллективной делиберации, преподаваемые депутатами соответствующих советов.
8. Учреждаются суды присяжных с неограниченной юрисдикцией.
9. Верховный совет и/или входящий в него глава исполнительной власти (консул) имеют прерогативу, то есть могут, объявив чрезвычайное положение, распустить нижестоящий совет (назначив новые выборы) и прибегнуть к силе для подавления вооруженного выступления в случае угрозы свержения строя ЛАСДГ.
10. Любой совет может призвать к открытым судебным слушаниям по поводу разногласий с Верховным советом и консулом, а если решение кажется неправосудным, призвать к восстанию и свержению указанной верховной власти. В обоих случаях соблюдается определенная процедура: несогласным предоставляется государственная информационная платформа для информирования о своей позиции. При соблюдении этой процедуры случаи насилия со стороны восставших подавляются насилием, но не ведут к уголовному преследованию.
Ничего не напоминает?

Далее Магун делает интересный вывод:

Радикально-демократические формы, так же как и социалистические реформы, требуют сильной власти для их насаждения. Парадокс, но демократия в сильном смысле слова может быть реализована только сверху, при том что она на следующем этапе обя-зательно приводит к подрыву подтолкнувшей ее власти. Поэтому ЛАСДГ, помимо конституции, требует от политических лидеров своеобразной диалектической добродетели сродни платоновскому «тюмосу» — способности резко переходить от провокации и толерантной благожелательности к подавлению и обратно. При этом лидерство не изолировано в центре, но воспроизводится на нижних уровнях: демократия состоит не в том, что массы не дают править верхушке, а в том, что каждый умеет быть и лидером, и критическим рядовым гражданином.

В общем, дай политфилософу, который симпатизирует идеям Платона и левых авторов, написать конституцию — получится утопическое НЕЧТО, где прямая демократия и жребий легитимизируют авторитарную власть, которая должна следить за поддержанием демократии, потому что она (власть) добродеятельная.

Одним из наиболее примечательных эпизодов российской политики 1990-х годов стала попытка роспуска Госдумы и отмены президентских выборов в марте 1996 года, которую чуть было не осуществил Ельцин. Этот эпизод подробно описан везде, где только можно (вплоть до рассказа Михаила Веллера) и подается многими наблюдателями как триумф демократии (типа – молодец, не отменил выборы, а ведь мог). Моя трактовка иная – не отменил именно потому, что не мог. Ограничения задавали слабость российского государства (неполный контроль над силовиками, региональными лидерами и медиа) и глубокий и длительный экономический спад (непопулярность президента). В таких условиях авантюра с роспуском Думы и отменой выборов, будь она доведена до стадии реализации, запросто могла привести не к сохранению власти Ельцина, а к ее утрате с непредсказуемыми последствиями. Но это только на первый взгляд в марте 1996 года выбор был сделан между отказом от электоральной демократии и сохранением власти в результате победы на несправедливых выборах. На самом деле, выбор был сделан между отказом от электоральной демократии «здесь и теперь» и откладыванием этого отказа до лучших (или худших – для кого как) времен. Эти времена наступили в 2000-е годы.

Де-анонимизация блогеров как практика цифрового авторитаризма

С интересом ознакомился с новой инициативой об обязательной регистрации в ведомстве блогеров с ежедневной аудиторией более 1000 человек — в случае отказа передавать персональные данные им запретят размещать рекламу у себя. Вероятно, таким образом собираются бороться с анонимными тг-каналами и не только. Это не первая попытка со стороны государства зарегулировать сферу — в 2014 году приняли похожий законопроект и на его основании даже заделали реестр блогеров, который скоропостижно сдулся через некоторое время, а закон отменили, поскольку следить за его исполнением тогда было невозможно. Я же решил подумать: а что мне все это напоминает?

Последние годы в литературе все чаще встречается понятие цифрового авторитаризма (digital authoritarianism) — практик использования современных IT-технологий недемократическими режимами для организации слежки, цензуры, манипуляции общественным мнением и превентивных акций против гражданской самоорганизации. Основные кейсы, которые изучают исследователи, это Китай, РФ, Сингапур, страны Персидского залива. Если говорить только про государственную политику в отношении интернета, случай Китая — это суверенный внутренний интернет, который почти полностью подконтролен властям в плане цензуры контента, слежки и распространения нужной информации. Российский кейс, по крайней мере, до 2022 года, наоборот демонстрировал более гибкий подход: интеграция Рунета в мировую сеть, выборочная цензура, активная работа с общественным мнением на конкурентном поле, ad hoc решения.

На мой взгляд, последние годы мы наблюдаем все больше случаев перенимания китайских практик РФ в отношении регулирования интернет-пространства: создание инфраструктуры суверенного интернета, тотальные баны сайтов, взращивание сервисов альтернативных западным. Так идея с деаноном блогеров (прежде всего, в мессенджерах) почти наверняка скопирована с КНР — там в 2023 году приняли похожее законодательство об обязательной деанонимизации блогеров с аудиторией более 500 тыс. подписчиков. Подробнее почитать о стратегиях китайских властей на этом направлении можно тут и тут в статьях MIT Technology Review.

В общем, лишний повод вспомнить о важности феномена авторитарного обучения, особенно в нашу цифровую эпоху

Военные перевороты и демократизация

Григорий Голосов справедливо жалуется на использование термина «хунта» разными сторонами в пропаганде как обзывалку в адрес несимпатичных политических режимов, тогда как хунта — это просто военная диктатура, military dictatorship, согласно классификации авторитарных режимов по Геддес, Райту и Франц.

Интересно, что согласно работе “Autocratic Breakdown and Regime Transitions: A New Data Set” (2014) тех же авторов, военные режимы: 1) наименее стабильные и имеют наивысшие шансы смениться на другой режим по сравнению с иными типами автократий; 2) их средняя продолжительность жизни составляет 8 лет на уровне с персоналистскими режимами и меньше, чем у однопартийных режимов и монархий; 3) имеют наивысшие шансы на демократизацию; 4) более того, по статистике военные режимы чаще демократизируются чем сменяются на другую автократию — остальные авторитарные режимы чаще всего сменяются другими автократиями.

Почему так происходит? У военных режимов хуже всего с процедурной легитимностью, поскольку хунта приходит к власти путем переворота, а правящая верхушка состоит из никем не избранных военных. Поэтому вариантов остается немного: 1) организовать свободные, честные и конкурентные выборы и передать власть демократически избранным силам; 2) включить в правящую группу кого-то еще и легитимизировать власть через выборы — эволюционировать в автократию другого типа; 3) сидеть на штыках несколько лет, а затем потерять власть из-за нового переворота.

Как это часто бывает в социальных науках, выводы на основе эмпирических исследований контринтуитивны. Мы привыкли относиться к военным переворотам с наибольшей опаской относительно шансов на демократизацию, тогда как реальность ровно обратная. Само собой, это не означает, что любой военный переворот приводит к демократизации или любая военная диктатура эволюционирует в демократию (из обратных недавних случаев можно вспомнить Мьянму (2021) и Нигер (2023)), но тем не менее.

А почитать еще больше по теме можно в книге Геддес, Райта и Франц "How Dictatorships Work: Power, Personalization, and Collapse" (2018).

Про опрос Reuters/Ipsos об уровне поддержки кандидатов в президенты США

Как я уже ранее писал, американская политика не входит в сферу моих интересов, однако к ней относятся опросы общественного мнения, о чем сегодня и поговорим.

Вчера увидел в ряде телеграм-каналов серию постов с возмущением по поводу опроса консалтинговой фирмы Ipsos, проведенного по заказу Reuters: согласно нему, рейтинг поддержки Харрис составляет 44% против 42% у Трампа. Дескать, опрос-то, нерепрезентативный, ведь в выборке из 1241 респондента участвовали 426 сторонника Демпартии, 376 республиканца и 341 независимых избирателя! Короче, проклятые либеральные медиа опять всех обманули (нет).

В общем, хороший кейс, который в очередной раз показывает, что люди совершенно не понимают, как проводятся количественные опросы. Давайте разбираться.

Обратимся к информации о выборке в 1241 респондента. Достаточно ли это для того, чтобы измерить уровень поддержки политиков в 330 млн. США?

Размер выборки зависит от: 1) размера генеральной совокупности — популяции, группы людей, мнение внутри которой мы хотим узнать; 2) уровня достоверности (насколько мы уверены, что интервал, в который попадают результаты выборки, содержит истинное значение параметра всей генеральной совокупности) — обычно в количественных исследованиях используют 95%; 3) вероятности статистической ошибки, погрешности выборки; 4) вариабильности выборки — по какому числу характеристик делится наша выборка, сколько в опросе подвыборок.

Авторы исследования Ipsos пишут, что их выборка в 1241 человека репрезентативна по следующим характеристикам: пол, возраст, раса/этническая принадлежность, регион, образование, доход домохозяйства, metropolitan status (классификация региона по его характеристикам), партийность. При такой выборке уровень достоверности опроса составляет 95%, а вероятность погрешности выборки 3 процентных пункта (не процента!) для опроса в целом, для подвыборок они несколько отличаются. Это означает, что с вероятностью 95% общие результаты исследования будут отклоняться от истинного значения не более чем на 3 процентных пункта.

Как это обычно и бывает, выборка была сформирована по принципу probability sample — авторы берут данные из других источников о характеристиках генеральной совокупности и на их основе считают, сколько респондентов с разными качествами должны присутствовать в выборке. Социально-демографические и политические характеристики генеральной совокупности брались из прошлых исследований: 2023 March Supplement of the Current Population Survey (CPS) и NPORS 2024, в т.ч. данные о числе зарегистрированных избирателей демократов, республиканцев и независимых, которых, сюрприз, разное количество, также, как и, скажем, мужчин и женщин, людей 18-24 и 55+ и т.д. Итоговые данные опроса взвешивались с учетом характеристик генеральной совокупности — то есть, чтобы им лучше соответствовать, ответам разных респондентов присваивался разный вес. Сам опрос проводился онлайн на платформе KnowledgePanel, респонденты рекрутировались через базу USPS (Почтовая служба США). Онлайн-опросы сами по себе норм, если что, ничем не уступают уличным и даже лучше телефонных в плане достижимости респондентов. Предвосхищая вопросы: в случае с этим конкретным опросом той части респондентов, что не пользуется интернетом, вручались планшеты с онлайн-формой.

Теперь вернемся к нашему вопросу: репрезентативный ли опрос? Ответ — это дурацкий вопрос, потому что идеальная репрезентативная выборка — это миф. Опрос с идеально репрезентативной выборкой — это опрос всего населения. Сделать это, объективно, не может никто, особенно в сжатые сроки.

Поэтому вопрос получше звучит так: насколько опрос качественный? Ответ: по академическим и профессиональным стандартам очень даже. Детальная выборка, нужный уровень достоверности, небольшая вероятность погрешности, адекватный дизайн исследования, транспарентная презентация методологии и результатов.

Батальон политических телеграм-аналитиков в очередной раз проиграл социальным наукам и математике, которая, как известно, создана, чтобы ограблять русов.

Помните троих Борисов Вишневских на выборах 2021 года в Госдуму и Законодательное собрание Петербурга, когда кандидату-яблочнику сделали двух идентичных спойлеров?

Так вот, на картинке ниже — избирательный бюллетень предстоящих президентских выборов в Венесуэле. На них по закону в бюллетень помещают фото кандидатов, поддержанных разными партиями. И так уж сложилось, что в этот раз сразу целая куча системных партий поддержала Николаса Мадуро — действующего президента страны. В данном случае, это не попытка размыть голоса, а наоборот, сделать все, чтобы бюллетень был забит одним конкретным кандидатом. Картинка, надо сказать, производит впечатление.

Да и предстоящие выборы обещают быть интересными — о чем ниже пишет Голосов. Мадуро находится у власти аж с 2013 года, заняв пост после смерти Уго Чавеса. Пережив попытку революции в 2019 году, Мадуро удалось удержаться на посту с помощью серьезных репрессивных акций, выдавив за рубеж значительную часть оппозиции, а вместе с ней еще несколько миллионов жителей. Сейчас же все становится снова увлекательным...

На картинке – избирательный бюллетень, который будет использоваться на предстоящих в Венесуэле в воскресенье выборах. Усатая физиономия – это президент Мадуро, который фигурирует в бюллетене 13 раз, по числу выдвинувших его организаций. В отличие от предыдущих выборов, есть в бюллетене и кандидат от настоящей оппозиции, Эдмундо Гонсалес (на остальных фотографиях – выпущенные против него спойлеры). Мадуро, вопреки договоренностям с США, которые пообещали снять санкции за честные выборы, сначала не допустил участия популярной оппозиционерки Марии Мачадо, а потом и назначенной ею сменщицы. Но, видимо, кто-то ему указал, что бог не всегда любит троицу, так что не очень широко известный юрист Гонсалес все-таки оказался в бюллетене. Теперь, согласно почти всем опросам, он опережает Мадуро, по некоторым – весьма значительно. По правде сказать, у венесуэльцев не осталось причин особенно любить нынешний режим. Он довел страну до нищеты своей дурной экономической политикой и попаданием под санкции. Но даже у левых теперь нет причин его поддерживать, потому что в последние годы от «социализма 21 века» в Венесуэле ничего не осталось, кроме антиамериканской риторики. Она превратилась в обычную страну хищнического капитализма вроде Гондураса, с той только разницей, что капиталисты в Венесуэле – скорее силовики, чем бандиты. Впрочем, работающая на правительство поллстерская служба предсказывает уверенную победу Мадуро.

#григорийголосов #выборы #венесуэла

Хорошая серия постов на канале kremlin in the boys room о текущих событиях в Венесуэле и параллелях с современной РФ и о том, как автократы используют понятие государственного суверенитета, параллельно ограничивая национальный.

У этих двух режимов действительно есть общие черты: 1) оба — персоналистские гегемонические электоральные автократии, согласно данным V-Dem и данных по типологии автократий Геддес, Райта и Франц; 2) и там, и там установился правопорядок, который можно охарактеризовать как недостойное правление: нет верховенства права, низкое качество госуправления, государство работает на извлечение ренты в пользу немногих. Однако, по сравнению с Венесуэлой, РФ — это просто образцовое эффективное государство:

За годы «правления» страной сумасшедший водитель автобуса нанес Венесуэле ущерб, несравнимый с иной вражеской оккупацией. Минус 75% ВВП, минус четверть населения страны, коллапс инфраструктуры, полномасштабное сотрудничество с ОПГ ради удержания власти — нет такого позора и такого бесстыдства, на которое не пошел Мадуро, талантливый в вопросе удержания власти и абсолютно бездарный во всем остальном.

World Governance Indicators Всемирного банка (см. картинку ниже) демонстрируют поразительную разницу между странами. При этом, держите в голове, что Россия по всем этим показателям находится ниже средних мировых значений. Просто представьте, насколько в Венесуэле огромные проблемы с дееспособностью государства.

И тут самое время перечитать мой старый пост о том, как вообще оценивают дееспособность государства и почему большое и сильное государство — это не совсем одно и то же.

Картинка к публикации выше — оцените разницу между Венесуэлой и РФ.

— Voice and Accountability: уровень политических прав и гражданских свобод.

— Political Stability and Absence of Violence/Terrorism: вероятность политической нестабильности или насильственных действий.

— Government Effectiveness: качество государственных услуг, профессионализм государственной службы, степень независимости госслужащих от политического давления, а также качество разработки и реализации правительственной политики.

— Regulatory Quality: способность правительства разрабатывать и реализовывать адекватные правила и законы, которые способствуют развитию частного сектора.

— Rule of Law: уровень доверия к правовой системе, соблюдение законов, а также качество защиты прав собственности и соблюдение контрактов.

— Control of Corruption: степень распространенности коррупции среди государственных служащих и политиков.

Мой старый пост по теме дееспособности государства👇

Сильное и большое государство — это одно и то же?

Недавно на стриме Светова и Штефанова случилась дискуссия о том, можно ли считать КНДР сильным государством. Ожидаемо, Светов отвечает на этот вопрос утвердительно — ведь госаппарат в этой стране контролирует чуть ли не все сферы общественной жизни. Штефанов же ссылается на то, что в Северной Корее нет сильных институтов, сдерживающих власть диктатора, а значит и государство там слабое. Кто же прав?

Начнем с того, что ставить знак равно между сильным и большим государством действительно некорректно — бюрократический аппарат может формально обладать широчайшими полномочиями, но при этом быть не способным эффективно распоряжаться ими на практике. В реальной жизни политическая воля никогда полноценно не трансформируется в желаемый результат.

Понять эту разницу помогает концепт state capacity — способности государства реализовывать свои задачи, особенно в условиях сопротивления со стороны влиятельных групп или внешних обстоятельств. Собирать ресурсы, организовывать коллективное действие, поддерживать выполнение своих требований элитами, чиновниками и населением. Этот концепт отражает принципал-агентскую проблему — противоречие интересов владельца актива (принципала) и акторов (агентов), действующих по его поручению. В нашем случае речь идет о противоречии интересов политиков, которые хотят реализовывать свои цели с помощью административных инструментов, бюрократии, которая непосредственно должна выполнять поручения сверху, и всех остальных, которые должны действовать в соответствии с решениями власти.

Существуют разные подходы к оценке дееспособности государства. Можно как смотреть на результат, — насколько государство справляется со своими задачами, собирает налоги и проводит в жизнь свои политики, — так и на то, как именно оно функционирует — смотреть на процедуры и правила игры: контроль над силовым аппаратом, автономность бюрократии от интересов частных лиц, качество политических институтов. В первом случае наиболее общими показателями state capacity оказываются результаты кросс-национальных опросов, где респонденты из определенных социальных групп (бизнес, академия, представители гражданского общества) отзываются о качестве бюрократии в своей стране, а также оценка собираемости налогов. Во втором — анализ институтов, здесь можно вспомнить о проектах вроде Polity IV, V-Dem или Worldwide Governance Indicators Всемирного банка.

Определиться с тем, что такое «большое государство», сложнее. Предположим, что под этим подразумевается оценка доли государственного сектора в экономике (например доля госрасходов от ВВП), уровня налогообложения, зарегулированности бизнеса — анализом этого занимаются международные организации вроде МВФ или консалтинговые фирмы. Возможно, насколько элиты ограничивают политическую конкуренцию — см. проекты, которые я приводил в пример в предыдущем абзаце. Совместить множество этих индикаторов пробует и либертарианский think-tank институт Катона в своем Freedom Index — на мой взгляд, весьма успешно.

Стоит оговориться, что ни один из способов оценки «большого» или «сильного» государства не является идеальным и имеет как свои преимущества, так и недостатки, связанные с методологией исследования или качеством данных.

Подводя итоги, мне кажется, что в нашем либертарианском пузыре (и не только в нем) давно смешались эти две оценки, хотя по факту они не являются синонимичными. Могут ли государства быть большими и слабыми? Да, конечно — см. ту же КНДР, Венесуэлу или Туркменистан. Могут ли быть компактными и сильными? Тоже да — см. Ирландию, Швейцарию или некоторые страны Восточной Европы.

Не последняя тема, которая мне интересна — это Public Policy, то, как вырабатывается, принимается и реализуется государственная политика, особенно в недемократическом контексте. Увы, в современной России запросы со стороны общества обычно остаются не услышанными властями, поскольку у граждан практически отсутствуют эффективные инструменты по лоббизму своих интересов — партии, которые работают в условиях конкурентной политики, а также независимые от государства НКО. Поэтому на разных стадиях политического цикла главенствующую роль играют интересы малых групп: бюрократических структур, корпораций или отдельных индивидов. Особенно это заметно в градостроительной сфере.

Недавно мой хороший приятель, городской планировщик Даниил Воронин, вместе с коллегами презентовал исследование — «Комфортный Невский проспект». Силами волонтерской команды ребятам удалось сделать действительно интересный проект, который неплохо зафорсился в профессиональной среде архитекторов и урбанистов, а также цитировался в СМИ.

Тайминг презентации работы был выбран удачно — уже в сентябре в Петербурге пройдут муниципальные и губернаторские выборы. В условиях конкурентной политики команда могла бы привлекать кандидатов в муниципальные депутаты и губернаторы для оценки проекта. Возможно, кто-то из политиков или партий мог бы публично поддержать его, чтобы перетянуть на свою сторону часть заинтересованного в преобразовании главной улицы города избирателей, а также профессионалов из индустрии. Но, поскольку таких условий, к сожалению, пока не наблюдается, проект скорее является просветительским, а также хорошим примером инициативы по изменениям города снизу, а не сверху.

Рекомендую всем читателям-петербуржцам ознакомиться.

Об особенностях медиапотребления в текущий кризисный период

Недавно в медиа появилось исследование проекта психологической помощи Without Prejudice, посвященное изменениям в потреблении новостей россиянами. Авторы провели серию глубинных интервью и несколько опросов среди подписчиков и клиентов сервиса, в которых приняли участие 120 респондентов. Участники отвечали на вопросы о своем медиапотреблении в последние годы в условиях текущих политических кризисов. В исследовании отмечается: «65% респондентов (78 человек) сознательно или неосознанно отказались или значительно сократили потребление новостного контента».

Многие СМИ и телеграм-каналы устремились писать заголовки в стиле «65% россиян стали читать меньше новостей». Однако такие выводы не могут быть сделаны на основе опроса 120 пользователей одного сервиса психологической поддержки, так как исследование основано на качественных методах (глубинные интервью), а не на количественных. Более важными и интересными являются развернутые ответы респондентов, их мотивация и аргументация.

Опыт моих коллег в медиа и академической сфере, которые изучают медиапотребление россиян, подтверждает, что во время значимых событий (начало боевых действий, мобилизация, военный мятеж) активность аудитории резко возрастает — люди стремятся быть в курсе последних новостей. Но затем наблюдается постепенное снижение числа подписчиков, просмотров и шеров постов. Это нормально: потребители контента не могут постоянно находиться в состоянии стресса и поэтому нормализуют или рутинизируют для себя экстраординарные события.

О сути феноменов нормализации и рутинизации, разнице между ними, можно почитать в этой колонке социолога Виктора Вахштайна:

Нормализация — это процесс, при котором меняется мышление человека: то, что еще недавно воспринималось как совершенно неприемлемое, начинает казаться обоснованным и закономерным. <...> Рутинизация — это процесс, при котором те или иные феномены становятся частью повседневности для большого количества людей. При этом совсем не обязательно, чтобы общество воспринимало их как норму — эти вещи лишь являются частью быта.

Наиболее близким к текущей ситуации в плане медиапотребления в кризисный период, на мой взгляд, является кризис COVID-19 — также значимое и необычное событие. Благо, оно уже хорошо изучено. В литературе по теме — количественных исследованиях и мета-исследованиях — можно найти следующие выводы:

— существует положительная связь между потреблением новостей о COVID-19 и уровнем психологического стресса;
— повышенное потребление таких новостей связано с ростом проблем с ментальным и физическим здоровьем;
— существует множество исследований, подтверждающих наличие подобных связей у аудитории соцсетей, чем у потребителей традиционных медиа.

Поэтому в таком поведении аудитории российских СМИ, которая все больше отказывается потреблять новости, нет ничего особенного — подобные процессы являются нормальной человеческой реакцией.

Согласно официальным результатам президентских выборов в Венесуэле, которые озвучила Национальная избирательная комиссия, Николас Мадуро получил 51.20000%, кандидат от оппозиции Эрмундо Гонсалес — 44.20000%, прочие — 4.60000%. Подробные результаты выборов с разбивкой по комиссиям все еще официально не опубликованы.

Электоральный аналитик Роман Удот пишет:

Вероятность такого события для одного кандидата: одна десятитысячная = 1/ 10 000. Для тех данных, которые есть (две статистически независимые величины из трёх) = произведение вероятностей или одна стомиллионная. Если вы одним движением выберете правильную песчинку (1 мг) в стокилограммовой куче песка, то вы повторите головокружительный трюк Избирательной комиссии Венесуэлы.

Верим?

Альтернативные подсчеты на базе оцифрованных протоколов 997 избирательных комиссий, мягко говоря, отличаются: 66.12% за Гонсалеса, 31.39% за Мадуро, 2.49% за остальных при явке в 66.12%.

Вчера состоялось по-настоящему великое событие — сразу несколько наших сограждан оказались на свободе и воссоединились с родными, чему я невероятно рад. О случившимся пишут как об историческом моменте и не зря — случившийся обмен очень сильно напоминает по формату аналогичные акции между СССР и западными странами во времена Холодной войны:

— 1976: СССР обменивает советского диссидента Владимира Буковского на генсека Компартии Чили Луиса Корвалана. Буковский находился в заключении с 1972 года за антисоветскую деятельность, а Корвалана посадил режим Пиночета. Переговорам между СССР и Чили поспособствовал Госдеп США — обоим авторитарным режимам было важно продемонстрировать свой гуманизм для внешних наблюдателей.

— 1979: арестованных в США агентов КГБ, работавших под прикрытием в ООН — Рудольфа Черняева и Вальдика Энгера — обменяли сразу на группу заключенных советских диссидентов: Александра Гинзбурга, Эдуарда Кузнецова, Марка Дымшица, Валентина Мороза и Георгия Винса. Обменяли граждан СССР на граждан СССР, то есть примерно так же, как случилось вчера.

— 1986: диссидента и важного деятеля сионистского движения Натана Щаранского обменяли на пятерых задержанных на Западе агентов СССР и стран Восточного блока. В этом же году члена Московской Хельсинкской группы Юрия Орлова и американского журналиста Николаса Данилоффа обменяли на советского сотрудника ООН Геннадия Захарова, которого задержали в США по обвинению в шпионаже. Перед высылкой Юрия Орлова лишили гражданства СССР.

Пожалуй, наиболее значительным различием между обменами того периода и нынешним является невозможность легальной высылки из страны и лишения гражданства Российской Федерации — это напрямую запрещено Конституцией РФ в неизменяемой ее части. Советские же власти прибегали к этой практике относительно часто — просто лишали гражданства и высылали на Запад нелояльных режиму активистов.