Выборы в Москве — теперь полностью электронные?

ЦИК РФ приняла очень резонансное и важное решение — провести выборы в Московскую городскую думу и в муниципалитеты Новой Москвы 2024 года полностью в электронном формате (что? да!). То есть проголосовать можно будет двумя способами: либо заочно через интернет-портал московской системы ДЭГ, либо очно на УИК через терминал электронного голосования (ТЭГ) — то есть тоже через ДЭГ. Параллельно с внедрением ДЭГ в Москве последние годы сокращали число участковых избирательных комиссий (УИК) — на 60% за последние два года. Как вы понимаете, делалось это специально с целью перехода от очного голосования к ДЭГ — однако, даже я не предполагал, что от привычного бумажного голосования откажутся так быстро и резко.

Согласно моему анализу электоральных данных, московская система ДЭГ (с федеральной таких пруфов нет) увеличивает результаты ЕР и кандидатов, поддержанных властью. Журналистские расследования и доклады наблюдателей за последние годы выявили целый ряд проблем, связанных с системой: 1) мобилизация админресурса для голосования электронно; 2) нестабильная работа и уязвимости с точки зрения безопасности; 3) кейс с аномальной калькуляцией результатов на выборах в Госдуму 2021 года по одномандатным округам; 4) невозможность организации реального наблюдения. Последний пункт особенно важен — мы просто не знаем наверняка насколько результаты ДЭГ достоверно отображают реальное волеизъявление граждан и какова природа этих результатов.

Моя гипотеза заключается в том, что Москва изначально была выбрана для внедрения ДЭГ как наиболее оппозиционно настроенный и технологически развитый регион — нет никакого смысла вводить электронное голосование, скажем, в Татарстане, где выборы и так находятся под значительным контролем властей, а вот в Москве еще как. ДЭГ позволяет как контролировать волеизъявление граждан через мобилизацию на электронное голосование зависимого электората, так и подсчет результатов.

Скажу честно, для меня, как для исследователя этой темы, занятно наблюдать за тем, что происходит — снижение важности электоральной компоненты режима происходит при поддержке современных цифровых технологий, что вполне себе укладывается в концепт цифрового авторитаризма. Можно сказать, что реальность пока очень неплохо предсказывается теоретическими предпосылками, которые я вырабатывал в последние годы.

UPD: Пишут, что однозначного решения еще принято не было — ждем официальной публикации документа от ЦИК.

UPD 2: Кажется, зря паниковали — в постановлении ЦИК РФ за сегодня нет такого решения. Нас мощно прогрели.

Полупрезидентские политические системы: что это такое и какие риски они несут?

Наверняка еще со времен уроков обществознания вы помните, что республиканские политические системы делятся на три вида: президентские, парламентские и смешанные. И если с первыми двумя все понятно, то вот насчет третьей остается много вопросов. Спешу вас обрадовать — политологи тоже регулярно во всем этом путаются и спорят, что есть что. Сегодня расскажу о том, что из себя представляют подобные политические системы и какие проблемы заложены в такой институциональный дизайн.

В литературе этот тип политической системы называется полупрезидентским. Ее характеризуют следующие черты:

— президент избирается на прямых выборах;
— он обладает существенными полномочиями;
— также существуют премьер-министр и правительство, которое зависит от поддержки парламента и является исполнительной властью.

У полупрезидентской модели есть два подвида: премьер-президентская и президентско-парламентская системы. В премьер-президентских системах премьер-министр и правительство формально подотчетны исключительно парламентскому большинству, а не президенту. В президентско-парламентских системах премьер-министр и правительство несут двойную ответственность перед президентом и парламентским большинством.

Казалось бы, все понятно, но как бы не так! Дальше политологи начинают танцы с бубном и пытаются категоризировать существующие политические системы исходя либо из того, что написано в конституциях, либо исходя из устоявшихся отношений в системе между президентом, парламентом и правительством (см. примеры раз и два). Это приводит к адовой путанице: например, очевидно президентско-парламентскую Австрию записывают в премьер-президентские системы на том основании, что в этом государстве роль президента остается традиционно низкой (можно сказать, что сильный президент в Австрии — это спящий институт, лол). Так, в одном из мета-анализов литературы по теме указывается, что в 21.2% обозреваемых авторами источников политические системы были категоризированы некорректно, если воспринимать как норму лобовой олдовый институциональный анализ исходя из того, что написано в законодательстве.

«Здравый смысл» нам подсказывает, что полупрезидентские системы — это круто для устойчивой демократии, потому что они балансируют две ветви власти. Однако в период третьей волны демократизации 1990-х в политологической литературе бушевала активная дискуссия на этот счет — авторы спорили, насколько рискованно имплементировать президентско-парламентскую или премьер-президентскую системы в молодых демократиях — авторы указывали на потенциальные риски и конфликты, заложенные в такой институциональный дизайн. Так, основная проблема президентско-парламентской системы лежит именно в двойной подотчетности правительства — это провоцирует конфликты внутри исполнительной власти между президентом и премьером, а косвенно и парламентом. При этом для премьер-президентской модели это справедливо в меньшей степени, потому что в ней правительство формируется легислатурой.

Интересно и то, как полупрезидентская модель влияет на формирование автократий определенного типа. В своем количественном исследовании автократий 1945-2010-х годов и политических систем в них, политолог Хуан-Тин Ян пишет, что именно полупрезидентские системы с большей вероятностью эволюционируют в гегемонические персоналистские автократии, чем парламентские или президентские системы:

«В полупрезидентских системах парламентская оппозиция имеет определенные полномочия, поскольку легислатура, несмотря на то, что она не представляет угрозы выживанию президента, имеет право назначать и увольнять членов кабинета министров. Будучи президентом, автократ по-прежнему может накладывать вето на законопроекты или угрожать роспуском парламенту. В результате элиты делегируют больше власти диктатору в обмен на инвестиции в [доминирующую] партию, чтобы кооптировать парламентскую оппозицию, таким образом обеспечивая персоналистское правление при поддержки доминирующей партии»‎.

Как говорится, угадай страну по описанию.

Помните мою серию постов про государство всеобщего благосостояния от СССР до настоящего времени? Так вот, в качестве дополнения советую ознакомиться ещё и с серией публикаций Russian Economic History о советской системе здравоохранения — узнаете много интересных фактов по теме.

Союзы, советы, комитеты: разбираем проект Конституции Юдина-Рощина-Магуна

Дорогие пользователи сети Интернет — нам представили еще один новый проект Конституции России Будущего. На этот раз за авторством социолога Григория Юдина, политологов Евгения Рощина и Артемия Магуна.

Мне показалось интересным разобрать документ подробнее. Сразу скажу, что обзор получился очень критическим (и субъективным — держите это в голове) — на мой взгляд, это крайне утопичный проект, очень сильно оторванный от политического контекста текущей России. Здесь вы можете возразить, что в этом нет ничего плохого, и авторы лишь декларируют через этот текст свои политфилософские взгляды. Я же не соглашусь, поскольку Конституция — это основополагающий документ, в котором описана структура государства и его отношения с гражданами. Он должен быть максимально приближенным к реальности, хорошо написанным с точки зрения юридического языка, с продуманным институциональным дизайном, подходящим под политические условия. Тогда как для представления своих взглядов и ценностей есть более подходящие форматы, например, эссе.

В общем, получился большой лонгрид с обзором проекта — получилось немного сумбурно и очень субъективно, но, надеюсь, вам будет интересно. Приятного прочтения!

Пока что это первая часть разбора — напишу вторую с обзором не вошедших в этот текст глав и финальными выводами, как будет время и желание.

Уже в эту пятницу, в 19:00, вместе с главредом moloko plus Павлом Никулиным проведем эфир в телеграм-канале «Фронды» о трендах в современных цифровых медиа: по каким принципам они работают, почему становятся более идеологизированными и радикальными. Ваш же покорный слуга расскажет о внутренней кухне «Фронды» — конкретно как мы запустились с нуля с помощью фандрайзинга. Приходите, будет очень интересно!

Начали эфир — заходите!

Что такое геополитика?

Вчера у Штефанова на канале вышел ролик с увлекательным и доступным обзором геополитической теории в международных отношениях. Александр совершенно корректно выделяет несколько этапов развития этого подхода, расскажу о них в деталях:

— классический: Фридрих Ратцель, Рудольф Челлен, Хэлфорд Маккиндер и Альфред Мэхэн. Зарождение геополитики как отдельной теории международных отношений, согласно которой географические факторы детерминируют развитие и поведение государств. Органический подход к государству — сравнение государства с живым организмом. Определение северной Евразии как Хартлэнда — центральной сухопутной территории, контроль над которой обеспечивает доминирующее положение в мировой политике. Разделение держав на морские и континентальные относительно их расположения. «Научное» обоснование экспансионистской политики европейских государств — континентальной Германии с одной стороны и морских США с Британией с другой стороны.

— германский: Карл Хаусхофер. Обоснование претензий Германии на лидерство в Европе, Африке и на Ближнем Востоке после Версальского мира. Появление концепций Lebensraum (жизненного пространства) и Autarchy (автаркии). Часть идей Хаусхофера инкорпорируется в официальную нацистскую идеологию.

— американский: Николас Спикмэн и Александр де Северский. Концепция Римленда — территории, огибающей по дуге Хартлэнд.

— период Холодной войны: Джордж Кеннан, Уильям Буллит, Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский. Геополитическое обоснование сдерживания и противостояния СССР. Развитие идей прошлых американских авторов о Римланде и Хартлэнде. Политика сдерживания — предотвращение расширения советского блока. Теория домино — обвального становления социалистических режимов в рамках одного региона после того, как в одной из стран появляется таковой. Баланс сверхдержав. Появление универсалистского подхода к геополитике (Коэн, Хром, Тейлор) — менее идеологизированного и более сбалансированного, разработка концепции иерархии географических территорий.

— после Холодной войны: Фрэнсис Фукуяма, Роберт Каплан, Сэмюэл Хантингтон. Разделение мира на Глобальный Север и Глобальный Юг. Геополитическое доминирование США. Концепт столкновения цивилизаций Хантингтона. Критическая геополитика Агнью и О’Туэтэйл.

В целом, первая половина видео — хороший пересказ основных идей геополитического подхода, поэтому рекомендую ознакомиться. Во второй половине ролика — анализ работ местечковых отечественных авторов-сторонников геополитики, которые адаптировали под российский политический контекст и конъюнктуру уже существующие идеи, но сами не сделали значительного вклада в развитие этого теоретического подхода.

В современной субдисциплине политологии — международных отношениях — геополитический подход не является мейнстримным и считается гетеродоксальным, поэтому академических работ по геополитике вы много не встретите. Что неудивительно — теория геополитики с самого начала была глубоко идеологизированной (как тот же марксистский подход в международных отношениях). Но именно поэтому авторы этого подхода являются столь, на мой взгляд, незаслуженно медийными и популярными — геополитика позволяет свести сложные политические конфликты государств к простым вещам, таким, как география.

Это не означает, что нужно «выписывать» из науки всех, кто изучает влияние географии на политику — существует много реально настоящих, интересных исследований по теме, например, по электоральной географии. Но в случае с international relations важно помнить об идеологическом генезисе геополитики и держать эту информацию у себя в голове.

Если мы такие богатые, то почему такие недемократические?

Экономическая новость дня — Всемирный банк признал Россию страной с высоким доходом населения. Методология ВБ следующая — организация высчитывает валовый национальный доход на душу населения («ВВП + Входящие из других стран доходы - Исходящие в другие страны доходы») по странам, затем распределяет их по четырем группам. РФ попала в самую верхнюю группу с ВНД на душу населения выше $14005. Хорошо известно, что существует позитивная корреляция между высоким ВВП на душу населения и устойчивой демократией. Почему тогда РФ не демократия?

Вопрос о том, насколько связаны между собой установление устойчивой демократии и уровень экономического развития, хорошо разобран в статье Джейсона Браунли и Кенни Мяо "Why Democracies Survive" (2022). Авторы цитируют выводы более ранней работы по теме Адама Пшеворски и Фернандо Лимонджи: "“no democracy has ever been subverted, not during the period we studied nor ever before nor after . . . in a country with per capita income higher than that of Argentina in 1975". Браунли и Мяо эмпирически проверяют это утверждение на данных ВВП на душу населения и кейсов сломов демократии вместе с указанием продолжительности жизни павших демократий за 2000-2019 годы. Ожидаемо, практически все случаи конца демократического режима оказались сконцентрированы в нижней группе стран по уровню ВВП на душу населения (например, РФ в 2004 году) — 73% с ВВП на душу ниже $6602. Но есть и исключения — например, Турция. Также, можно вспомнить и Венгрию — но авторы не включили ее в свой список стран, где произошел слом демократии, что, на мой взгляд, спорно. При этом, видно, что связь между ВВП на душу населения и продолжительностью жизни демократического режима не является столь линейной. Почему так?

Авторы указывают, что не следует сводить успех выживаемости демократии только к экономическому развитию — важны также качество институтов, политическая культура — распространенность демократических ценностей, уровень политического участия населения и внешнеполитический контекст.

РФ не только перестала быть электоральной демократией в тот момент, когда ВВП на душу населения оставлял желать лучшего — $4102 в 2004 году, так еще и имела проблемы со всеми остальными факторами, которые выделяют Браунли и Мяо. А сам факт роста уровня благосостояния и вхождение в группу стран с высоким уровнем ВНД не приводит автоматически к демократизации, конечно же. Во-первых, см. на другие факторы, во-вторых, важно смотреть и на структуру экономики, и на распределение богатства среди разных слоев населения — скажем, есть ли у нас серьезная доля финансово независимого от государства среднего класса, который бы сформировал спрос на демократизацию, как случилось, скажем, в Южной Корее и Тайване.

Ознакомился с пояснительной запиской Артемия Магуна к проекту Конституции, написанного совместно с Григорием Юдиным и Евгением Рощиным — это действительно интересный текст, который проясняет многие моменты, о которых я задумывался при прочтении оригинального документа:

— Авторы открыто декларируют отказ от классического подхода к написанию конституции в пользу республиканизма и прогрессивистских ценностей. Традиционные конституции США или европейских стран критикуются за недостаточную демократичность и то, что сложившиеся политические системы недостаточно вовлекают граждан в политику — довольно распространенная в наше время среди политических теоретиков точка зрения (см. Надя Ур­би­на­ти — «Ис­ка­жен­ная де­мо­кра­тия. Мне­ние, ис­ти­на и на­род» и Дэвид Ван Рейбрук — «Против выборов»). То есть описанный авторами институциональный дизайн — это действительно не баг, а фича. И поэтому мейнстримный подход к такому утопическому документу действительно слабо применим.

— Критикуется современное понимание федерации, опять же, за то, что под ней понимается распределение полномочий между разными уровнями власти и гарантии их автономности, а не низовая демократизация и построение государства снизу-вверх. На мой взгляд, взгляд авторов довольно идеалистичен: федерации могут иметь разный генезис — довольно часто федеративная модель это именно попытка закрепить децентрализацию и вертикальное разделение властей в изначально централизованно сложившимся государстве. Россия — не США и не Швейцария, ее невозможно собрать с нуля на том же месте снизу-вверх.

— Также авторы вполне оправдано критикуют федерации, основанные на этническом разделении, как нестабильные. РФ является смешанной федерацией, поскольку состоит из субъектов, сформированных как по территориальному, так и по этническому признаку. В проекте же предполагается формирование субъектов только по территориальному принципу — это здравая мысль, однако ее практическая реализация в наших условиях кажется невозможной, поскольку у сложившейся модели есть достаточно серьезных сторонников как среди региональных элит, так и населения субъектов федерации, которое регулярно выступает против изменений границ субъектов или попыток их объединения (пример — протесты в НАО в 2020 году).

— О контроле над СМИ. Здесь авторы сначала воспроизводят мейнстримную критику в адрес современных медиа и соцсетей, обвиняя их в усилении поляризации и требуя контроля над ними. Не углубляясь в тему, сошлюсь на свой ранний пост с подборкой исследовательских статей по теме — просто оговорюсь, что подобный взгляд на влияние соцсетей и СМИ на общественное мнение является лишь одним из нескольких (!), поэтому кажется крайне сомнительным вырабатывать какие-либо политики по контролю над медиа и интернетом на такой шаткой базе (не говоря уже о нормативной стороне вопроса).

На мой взгляд, мы имеем дело с весьма утопичным документом, идеологическим трактатом, написанным людьми, которые имеют серьезный обширный бэкграунд в политической теории — Юдин, Магун и Рощин правда отличные специалисты в этой дисциплине, их аргументация ясна и отсылает к действительно популярным актуальным политтеоретикам и их идеям. При этом, видно, что в команде авторов отсутствовали представители сравнительной политологии и конституционного права — отсюда идет множество странных институциональных решений, своеобразное понимание того, как работают федерации и избирательные системы, неприменимые к России решения, очевидные с точки зрения юриспруденции ляпы.

Что происходит с выборами в Мосгордуму?

— Предыдущие сообщения о намерении ЦИК провести региональные и местные выборы в Москве полностью электронно оправдались — МГИК приняла решение провести голосование с использованием терминалов электронного голосования (ТЭГ) на УИК и уже привычного дистанционного электронного голосования. Процедура пройдет на московской платформе ЭГ (писал тут о ней). Под тотальную цифровизацию выборов за последние годы в Москве сократили 60% избирательных комиссий. Теперь для голосования традиционным бумажным бюллетенем нужно будет заранее подать заявление.

— Кандидаты от КПРФ и «Яблока» столкнулись с прессингом и снятием с выборов. Так на Дмитрия Сараева и Игоря Суханова от КПРФ составили протоколы по «экстремистской» статье 20.3 КоАП (демонстрация нацисткой или экстремисткой символики), осуждение по которой закрывает дорогу к выборам по нашему законодательству. Та же участь постигла Владимира Калинина от «Яблока». Ранее иноагентом признали Павла Иванова, который так же собирался баллотироваться в МГД от КПРФ — согласно последним изменениям в законодательстве, граждане, признанные иностранными агентами, лишаются пассивного избирательного права.

— «Новые люди», судя по всему, решили не дожидаться подобных мер в отношении своих кандидатов, поэтому просто заменили людей в четырех одномандатных округах — вероятно, на менее медийных и известных на земле кандидатов.

— Тем временем среди самовыдвиженцев, идущих по подписям, судя по всему, лишь меньшинство успевает успешно завершить сбор. Наблюдается явная нехватка внимания медиа и населения к независимым кандидатам относительно прошлых выборов 2019 года. Далее кандидатов будет ожидать известная своим произволом процедура проверки подписных листов.

Сейчас становится очевидным, что региональные выборы в Москве обещают быть сильно менее конкурентными относительно 2019 года: меньшее разнообразие кандидатов, тотальный ДЭГ, меньшее внимание общества и медиа к кампаниям. Тем удивительнее то, как стремительно зачищается электоральное поле столицы даже от кандидатов системных партий в условиях, когда политический режим и так плотно контролирует электоральные процессы на всех стадиях, а оппозиция (что системная, что несистемная) слабее, чем на прошлых выборах.

О проблеме фальсификации предпочтений и отказа от участия в опросах

Я уже рассказывал о том, с какими двумя искажениями сталкиваются поллстеры в авторитарном контексте, которые влияют на результаты опросов. Во-первых, низкий response rate — процент завершенных интервью, поскольку многие респонденты сливаются с опасных по их мнению вопросов, либо в целом отказываются участвовать в опросах по ряду причин. Во-вторых, это preference falsification — ложь со стороны части респондентов из-за страха отвечать честно.

О первой проблеме в российском кейсе часто пишут ребята из Russian Field, добросовестно указывая процент отказов и прерванных интервью в своих исследованиях (правда зачем-то дополнительно пытаясь измерить долю респондентов, которые боятся участвовать в опросах, с помощью опроса — классический пример ошибки выжившего). Решить эту проблему сложно: можно проводить интернет-опросы, можно пытаться стимулировать людей активнее участвовать в опросах материальными вознаграждениями, но радикально повысить response rate вряд ли возможно. В целом, важно помнить, что низкий response rate — это глобальная проблема, однако именно в РФ процент отказов особенно высок.

Вторая проблема давно известна исследователям и решается с помощью опросных экспериментов: 1) респонденты рандомно распределяются на контрольную и экспериментальную группы — это позволяет минимизировать влияние внешних факторов на результаты эксперимента; 2) контрольной группе задается стандартный список вопросов, экспериментальной — такой же, но с измененной формулировкой интересующего нас вопроса, либо с одним дополнительным вопросом; 3) считается разница в ответах между группами. Иногда также проводят списочный эксперимент, когда респондентам задают вопрос «сейчас я зачитаю вам N утверждений, пожалуйста, скажите, со сколькими из них вы согласны?», но экспериментальной группе дают на одно утверждение больше с той же целью — посчитать разницу. Примеры исследований-опросных экспериментов по России (раз, два, три, четыре), Китаю (раз, два, три) и работа по странам Африки о самоцензуре респондентов.

Зачем я возвращаюсь к этой теме? См. мой следующий пост с анализом исследования Левада-центра по теме response rate, который я опубликую уже завтра.

Тем временем мой блог снова попал в топ 140 лучших телеграм-каналов политологов и политтехнологов — приятное. В списке есть и другие каналы, которые сам регулярно читаю, так что можете тоже ознакомиться.

Разбираем исследование Левада-центра

Меня несколько раз просили разобрать исследование Левады, в котором пытаются объяснить природу снижения response rate. Авторы берут базу данных контактов «на основе массивов телефонных опросов, проведенных центром в 2021 году», прозванивают ее в апреле 2022 года, сравнивают социально-демографические характеристики двух групп и их ответы на вопросе о доверии и поддержке Путина. Вывод авторов:

Проведенный эксперимент позволил оценить, как политические предпочтения респондентов, зафиксированные в предыдущих опросах, влияют на согласие принять участие в повторном опросе в апреле 2022 года. Для этого использовались вопросы предыдущих замеров об отношении к пребыванию Владимира Путина на президентском посту после 2024 года и о доверии президенту. Предполагалось, что респонденты, которые ранее не поддерживали президента, сегодня могут чаще отказываться от участия в опросе. Методический эксперимент не подтвердил эту гипотезу. Уровень отказов в обеих группах (кто поддерживал и кто не поддерживал президента в 2021 году) находится примерно на одном уровне. Кроме того, согласившиеся принять участие в повторном исследовании и отказавшиеся от этого практически не отличались друг от друга по показателям поддержки президента, зафиксированным в предыдущих опросах.

Что здесь не так? Авторы изначально берут смещенную выборку из числа респондентов, часть из которых уже соглашались ранее участвовать в опросе — полученные на основе такой выборки результаты могут лишь говорить о том, что характеристики этой конкретной группы респондентов не поменялись с 2021 по апрель 2022 года.

Хотя далее по тексту выясняется, что некоторые изменения есть даже в такой выборке, причем именно среди групп, которые, сюрприз, чаще остальных отвечают менее лояльно на политические вопросы поллстеров:

Сравнение социально-демографических характеристик отказавшихся от участия в опросе с первоначальной выборкой показывает, что среди отказавшихся несколько больше молодежи в возрасте 18-24 лет и женщин в возрасте 25-39 лет, меньше – респондентов среднего возраста (40-54 лет). По остальным группам значительных отличий не выявлено.

Результаты не говорят о том, что сами итоги опросов об уровне доверия/поддержки президента не искажены по-умолчанию и точно не доказывают, что снижение response rate не вызвано политическими причинами, о чем пишут на сайте Левады в другой статье на основе данных этого исследования, а также данных о причинах прерванных интервью, доверять которым можно лишь при условии, что мы полностью доверяем ответам респондентов (нет), которые те самые причины отчасти произносят: речь об отказах со стороны тех, кто не бросил трубку или прямо не отказался отвечать на чувствительные вопросы и продолжать участие в исследовании.

Далее указано:

Общий уровень отказов в данном экспериментальном опросе в целом оказался ниже, чем в опросах со случайной генерацией номеров (RDD). Так произошло потому, что в выборку экспериментального опроса были включены номера тех абонентов, которые участвовали в исследованиях общественного мнения ранее, т.е. более «лояльны» к участию в опросах. Повторный опрос респондентов дает возможность восстановить социально-демографические характеристики абонентов, которые при повторном опросе не взяли трубку или отказались от участия, то есть составить социально-демографический портрет «неответивших». В ходе эксперимента удалось дозвониться до 74% абонентов, попавших в выборку исследования. Из них: 30% согласились ответить на вопросы анкеты, 44% отказались (включая тех, кто сразу бросил трубку или прервал интервью).

То есть авторы сами пишут, что их выборка влияет на результаты исследования. Nuff said.

В общем, такое себе. Да и опросным экспериментом назвать это очень сложно.

Дополнение ко вчерашнему посту. Даже если принять аргументы авторов Левада-центра о том, что падение response rate при проведении опросов в 2022 году и далее не связаны с началом т.н. СВО, а вместе с тем усилением репрессивной активности государства (что также можно проверить с помощью RDD — regression discontinuity design), а скорее является частью общего тренда на снижение участия в опросах, то это так же НЕ означает, что опросы в РФ и других недемократических режимах по политически чувствительным темам не страдают от искажений, связанных с фальсификацией предпочтений (см. мой вчерашний пост). Сам факт наличия таких искажений сложно оспорить, поскольку он проверен на множестве кейсов и тем. Можно лишь спорить и проверять экспериментально, какие вопросы и в каких условиях являются более чувствительными для респондентов, а какие — менее.

Вообще мне бы хотелось обратить внимание на совершенно нездоровую фетишизацию опросов общественного мнения в России о поддержке тех или иных фигур, а также государственных инициатив. Во-первых, люди не отдают себе отчет в том, насколько результаты опросов могут быть искажены из-за проблем с процентом отказов, фальсификацией предпочтений, манипулятивными вопросами или банально политического контекста в момент проведения опроса (классика жанра — опросы о поддержке смертной казни после терактов). Во-вторых, цифры количественных опросов мало что говорят нам о природе ответов респондентов — мотивация людей, которые одинаково ответили на один и тот же вопрос, может очень сильно отличаться. В-третьих, почему-то все забывают, каким образом вообще формируется мнение индивидов, которое затем складывается в «общественное мнение» (тут я должен посоветовать вам отличную одноименную книгу Григория Юдина по теме), насколько на него влияют социальное окружение и источники информации. В конце концов, само представление о том, что «общественное мнение» играет главенствующую роль в выработке государственных политик или в формировании органов власти в недемократических режимах абсурдно, а значит и придавать ему столь большое значение — тоже.

Главная функция подобных опросов в России (и не только) — формирующая. Растиражировать в СМИ, что думает «большинство» россиян, чтобы образ этого самого большинства и появился в головах людей. Для кого-то — создать картинку солидарности и единения, где большинство россиян доверяет политическому руководству и поддерживает все его начинания. Чтобы убедить в этом и население, и само политическое руководство, разумеется. Для кого-то (привет тому же Левада-центру) — создать образ страшного «российского народа», состоящего из «советских человеков», готовых одобрять любое людоедство. Иного, людей с песьими головами, которыми можно пугать нашу демофобную интеллигенцию.

Как вы понимаете, это уже сфера политики, а не социальных наук — подобные опросы никак не помогают нам объяснить социальную реальность. О том, почему такие опросы и вопросы в них о поддержке президента скорее бесполезны для учёных, хорошо пояснил на одном эфире социолог Виктор Вахштайн.