«Колобок и Чебурашка в волшебном камуфляжном лесу». Спектакль с таким названием можно посетить за пачку влажных салфеток

С «патриотической сказкой» про Колобка ездит по детским садам и школам Народный полк «Ёлкины заботы» из Свердловской области.

Историю Колобка авторы рассказывают на новый лад: главный герой у них спасается от преследования с помощью камуфляжа, пошивом которого и занимается Народный полк.

Мы шьём продукцию ту, которая укрывает от вражеского взгляда и позволяет охотиться, — пояснила руководитель «народного полка».

Цель представления — донести до малышей и их родителей важность плетения маскировочных сетей и изготовления камуфляжной формы, а также собрать как можно больше гуманитарной помощи на сво. Влажные салфетки, которыми нужно оплатить просмотр сказки, отправятся туда же.

Пока патриотичные генералы воруют миллионы на войне, тётеньки в толстовках с цитатами Путина окучивают родителей детсадовцев и школьников, чтобы те жертвовали свои деньги на армию. Нормальная схема, рабочая. Если в вузах собирают, то почему в детсадах нельзя.

Подписаться | Обратная связь

Тема дня — Рамзан Кадыров и его «политическая агония». Каналы обсуждают неудачную идею трансфера власти в Чечне 17-летнему отпрыску клана, внеправовые расправы над семьями врагов и возможный скорый закат карьеры лидера республики:

🔹«По данным инсайдеров, попытка Кадырова передать власть своему 17-летнему сыну Адаму не встретила одобрения в Кремле. Более того, ухудшение здоровья Кадырова и его неформальные переговоры с Катаром (куда, кстати, уже выехали его ближайшие люди) только подливают масла в огонь» — Критик новостной ленты.

🔹«От любви до ненависти один шаг, и падение клана Кадыровых может быть еще более стремительным, чем взлет. Кейс Шойгу и не только тому пример» — Московская прачечная.

🔹«Границы дозволенного у Рамзана, как и у России по-путински, нигде не заканчиваются, поэтому он позволяет себе непозволительное — выдворение граждан. Очередной раз Кадыров доказывает обособленность Чечни, реагируя на нападение чеченца на пост ДПС предложением изгнать его семью из республики. На такой мув Кремль пока что реакции не дал» — Русский декаданс.

🔹«Даже сталинисты при депортации чеченцев в 1944 году хотя бы изображали правовую процедуру. Кадырову же достаточно записи в Telegram, чтобы задвинуть целую семью за границу региона. Неудобно? Возможно. Эффективно? Вряд ли. Законно? Нет. Но зато по-кавказски» — Плавильный котел.

🔹«Мы все понимаем, но как бы местный эмир вообще забыл, что живёт в России и должен подчиняться нашим законам» — Зона особого внимания.

🔹«Отказ принимать "реалии на земле" толкает Кадырова на необдуманные поступки, что приближает его к отставке по состоянию здоровья, а Чечню — к появлению нового управляющего, и, возможно, вовсе не из числа кадыровцев. Скорее это будет кто-то, имеющий отношение к федеральным силовым структурам (по примеру Дагестана)» — Временное правительство 2.0.

Мечеть в Косино: 718 миллионов за геополитику с минаретом

Если у современного мегаполиса и есть метафора, то это не собор, не башня и даже не небоскрёб. Это анклав. Маленький осколок чужой географии, случайно или не очень встроенный в твою повседневность. Косино — теперь не только зелёная зона, озёра и стихийные шашлыки, но и потенциальный этноконфессиональный полигон, где на бюджетные средства будет возведён монумент новой реальности: мечеть, одобренная не только мэрией, но и геополитикой.

История эта не про ислам, не про мусульман и даже не про мечеть. Она про неспособность или нежелание государства очертить границы между интеграцией и сдачей территорий в аренду политическому исламу, который слишком часто оказывается с паспортом РФ в кармане, но с присягой внешним акторам — в сердце. Что мы строим на самом деле? Храм, инфраструктурный проект или флажок на карте чужого влияния?

718 миллионов рублей. На тротуары, дорожки, транспортную доступность — всё, чтобы путь к вере был гладким. Для верующих, которые, как выясняется, приезжают не столько за заработком, сколько за правом жить "вместо нас", как с тревогой отметил сенатор Клишас. Только вот вопрос — кто именно «мы» в этой формуле?

Местные жители — те самые «мы» — протестуют. Собирают подписи, записывают видеообращения, пишут в прокуратуру. А мэрия, похоже, живёт в другой системе координат. В ней общественный протест — шум фоновой музыки. Настроение жителей — не параметр. Параметр — внешнеполитическая лояльность.

Даже символика вокруг стройки вызывает недоумение. Организация, стоящая за проектом, не находит в себе сил осудить турецкие операции в Сирии, картины с униженными славянами вешает в кабинетах, а национальный нарратив у неё — аккурат за границей. Но всё равно получает городскую землю, поддержку и миллионы. Вопрос — за что?

На фоне всего этого всплывают цифры: подростковая мигрантская преступность выросла на 82%. Глава СК Бастрыкин бьёт в колокол, МВД создаёт новые подразделения. Казалось бы, повод остановиться, подумать, выстроить политику. Но вместо этого — обустраиваем мечеть. Идём навстречу. С улыбкой, под оркестр мультикультурализма.

Можно, конечно, утешаться тем, что Москва — город для всех. Что вероисповедание — личное дело. Что диалог культур важен. Всё это правда. Но также правда и то, что при отсутствии контроля, внятной политики и воли к защите интересов большинства, любая открытость становится слабостью. А слабость, как известно, не прощают — ей пользуются.

Точка напряжения — не в минарете. Она — в том, что Россия превращается не в пространство интеграции, а в площадку геополитического аутсорсинга. Нам не строят мечеть. Нам возводят маркер: здесь теперь другие правила. И если это не тревожит — значит, мы уже привыкли. А это, пожалуй, и есть самая пугающая метаморфоза.

Впрочем, как мы уже писали, месседж Кадырова не ограничился внешним врагом. Внутреннему — «отцам и братьям» — было предложено покинуть территорию республики. Имущество — изъять. Фамильная солидарность, по мнению лидера Чечни, — это форма соучастия. Уголовный кодекс? Конституция? Доказательства? Для слабаков и москвичей.

Публичная демонстрация тела на площади — это уже не правовая мера, а театрализованное предупреждение. Не правосудие, а урок. Не следствие, а спектакль устрашения. Эстетика устрашающей автократии, где родовая ответственность превращается в управленческий инструмент.

Да, подобное происходило в истории человечества. Когда власть чувствует себя неуязвимой и хочет, чтобы её боялись. Только вот в XXI веке принято, чтобы это всё происходило хотя бы с завесой приличий. Но в Чечне завесу давно сорвали. И Москва, судя по всему, на всё это смотрит молча. Или со сдержанным уважением. Ведь, в конце концов, порядок же. Пусть и трупный.

Иногда судьба страны пишется не в законах и не в указах, а в дорожной карте, ведущей от мечети до площади. На одной точке маршрута — город Москва, Южный Выхино, ювелирно встроенная в урбанистический ландшафт мечеть, профинансированная за 718 миллионов рублей. На другой — город Ачхой-Мартан, где тело подростка выкладывают на площадь перед бюджетниками, как в позднеримской провинции при кризисе империи. Между ними — не километры, а судьба России, которой становится всё труднее скрывать, в каком направлении она идёт.

То, что происходит в Чечне, уже не эксцесс. Это новая норма — модель регионального государственного капитализма с этноконфессиональной спецификой. Сплав феодализма и лоялизма, где институции подменены личной властью, а законы — кодексом родовой чести, определяемым в одном кабинете. Тело подростка на площади — это не преступление против человека, это манифест: здесь не Россия. Здесь — альтернативный проект. Грубый, эффективный, страшный.

Москва не вмешивается. Москва платит. И не только за мечети в Косино. Она платит за молчание, за порядок, за лояльность. За то, чтобы феодальные практики не перерастали в сепаратизм, но оставались витриной «многонациональной стабильности». При этом, конечно, бюджетники в Чечне обязаны смотреть на труп. А в Косино — радоваться, что их деньги пошли на дорогу к мечети, а не на дорогу к поликлинике.

Мечеть в Косино — это тот же сигнал, только мягкий, урбанистически нейтральный. Она говорит: этноконфессиональный консенсус больше не требует общественного согласия. Он оформляется где-то выше — не в мэрии, не в Госдуме, а на уровне непубличных переговоров с теми, кого боятся потерять как союзников. Политический ислам, подкормленный бюджетом, становится новой формой договорного федерализма: вы — лояльность, мы — инфраструктура и неприкасаемость.

Будущее России, увы, уже наступило — оно просто неравномерно распределено. Где-то это пригородная мечеть с турецкой идеологической начинкой. Где-то — политический театр с мёртвым подростком в главной роли. Где-то — молчание большинства, которое уже не уверено, кто здесь хозяин и по каким законам теперь живут.

Вектор ясен: внутренняя политика России сливается с внешней. И не в смысле амбиций, а в смысле зависимости. Геополитика диктует конфессиональную архитектуру, лояльность — границы дозволенного, а страх — новые правила общежития. Демонстративная жестокость в Чечне и демонстративная уступчивость в Косино — это не противоречия. Это слагаемые одной системы.

И если кто-то думает, что можно остановиться, пересмотреть, скорректировать — посмотрите на площадь в Ачхой-Мартане. Это уже не «звоночек». Это рупор. В нём звучит голос будущей России. Только не факт, что мы в ней хотим жить.

В Стамбуле начались российско-американские переговоры

Переговоры делегаций продлятся несколько часов, но не станут такими продолжительными, как прежний раунд, пишет ТАСС.

Встреча проходит в российском генконсульстве. Российскую делегацию возглавляет посол России в США Александр Дарчиев, американскую — зампомощника главы Госдепа Соната Коултер, которые возглавляли делегации и на прошлых переговорах в Стамбуле 27 февраля.

Российский МИД сообщал, что встреча будет посвящена обсуждению вопросов восстановления работы посольств. ТАСС со ссылкой на источник утверждает, что США готовы укомплектовать свое посольство в Москве дипломатами в количестве, которое позволит выдавать россиянам визы.

Россия готовит условия для возвращения бизнеса: с любовью, но с допросом

Великая русская рулетка возвращений продолжается. Теперь – в новой обёртке из локализации, центров R&D и KPI по «роботизации». Российские власти — с той самой страстью к контролю, с которой поздний СССР раздавал дефицитные путёвки в Болгарию — разрабатывают список требований к тем иностранным компаниям, которые захотят вернуться на рынок, откуда их с антрактом вытеснила геополитика.

Список этот — в лучших традициях рубрикатора «если хочешь обратно — докажи любовь». Нужно не просто вернуться. Нужно покаяться. Нужно показать, что ты не спонсировал ВСУ, не кормил иноагентов, не уволил россиян без уважительной причины, и, желательно, был готов инвестировать в местные НИИ, производить роботов и вступать в брак с системообразующим предприятием. С обязательствами.

Официально все это подаётся как защита национальных интересов и «импортозаместительной стабильности». В неофициальной интерпретации — Россия хочет перевести вынужденный экономический изоляционизм в форму управляемого суверенного френдзона: вернуться можно, но только на её условиях и при полной потере иллюзий.

В экономике это выглядит как очередная попытка сыграть в стратегическое планирование с фигурами и доской, у которых нет ходов. Крупный западный бизнес — особенно тот, что уже списал российский рынок — вряд ли в восторге от идеи открыть здесь филиал РАН, внедрить роботизированную сборку и параллельно пройти моральную переаттестацию.

Но — и вот это важно — сама идея не лишена изящества. Если хоть часть условий будет реализована, Россия может действительно получить «качество вместо количества»: меньше брендов, но с большей включённостью. Всё это, конечно, в теории. Практика же зависит от двух вещей: политической воли и памяти. Первого — в профиците. Со вторым — пока перемирие, но не прощение.

С возвращением, господа. Только не забывайте: теперь вас встречает не рынок, а министерство.

Песков отказался комментировать выставление на городской площади в Чечне тела 17-летнего подростка

Кадыров и искусство исчезновения

В мире постсоветских политических аномалий двойной паспорт — не новость. Тройной — тоже не сенсация. А вот когда фамилии начинают сыпаться, как из лототрона, и в одной семье появляются целые кланы людей с почти настоящими именами, но чужими фамилиями — это уже не про удобство. Это про страх. Причём — новый.

Сообщения вокруг двойной, а в ряде случаев и тройной, идентичности детей Рамзана Кадырова — это не просто занятный анекдот из разряда "чеченского Болливуда". Это симптом более широкой болезни — тренда на скрытность, доходящую до паранойи. Спрятаться от кого? От журналистов — понятно. От запада — разумно. От Кремля? Интересный выбор.

История с двойными паспортами и сменой фамилий родственников Кадырова выглядит как комедия в жанре "шпионов поневоле", если бы не была таким точным симптомом глубинного кризиса доверия.

Скажем честно: идея застраховать семью от политических рисков через липовые фамилии — это из серии "маску надел — и всё, меня не видно". Это не уровень лидера клана, который долгие годы позиционировал себя как неприкасаемого вассала Кремля. Это уровень чиновника средней руки, решившего улизнуть в Дубай с чемоданом наличных. А ведь речь идёт о человеке, на содержание которого федеральный центр потратил бюджеты парочки провинциальных государств.

Долгие годы Рамзан был идеальным вассалом — ярким, шумным, страшным. За это ему позволяли многое, закрывали глаза на остальное и платили, как будто он не региональный глава, а независимый султан. Но теперь всё изменилось. Кремль стал посматривать на Грозный как на актив с издержками. И, что важнее, — заменяемый актив.

На этом фоне массовое «паспортное раздвоение» детей и жён Кадырова выглядит уже не как прихоть, а как план эвакуации. ОАЭ, Саудовская Аравия — там, где фамилия «Мусаев» звучит не так броско, как «Кадыров». Когда семейная вертикаль готовится к посадке, она не пишет прощальных писем — она делает себе запасные личности.

Ирония в том, что именно эти паспорта, оформленные как будто на случай «пока бомбят, держим курс на Дубай», теперь стали уликой: Кадыров — не уверен в будущем. А если не уверен он, то и Москва — тем более.

Адам-Мохьмад в этой конструкции — как бы наследник, но пока только в тиктоках и на телеграм-лентах с очередной наградой. Реальным преемником его никто не считает, а значит, если отца снимут, то вместо трона ему, скорее всего, достанется очень тихий частный самолёт и ещё более тихий уголок в арабском мире.

И вот тут наступает финальная фаза — фаза забвения. Именно туда Кремль обычно отправляет своих бывших любимцев. Не в СИЗО, не под суд, а в пустоту. Когда человек исчезает из эфира, из новостей, из памяти. До состояния, когда даже Telegram-каналы задаются вопросом: «А где, собственно, Рамзан?»

Может быть, он уже и сам не знает. Может быть, он уже в той самой Саудовской Аравии, проверяя работоспособность альтернативного имени на погранконтроле. Но стоит помнить: чтобы уйти красиво, нужно было строить себя не как инструмент, а как игрок. А инструментами не торгуют. Их просто выбрасывают, когда ломаются. Или когда становятся слишком дорогими в обслуживании.

Так что, возможно, Кадырову стоит готовиться не к политическому изгнанию, а к главному спектаклю его жизни — финальному акту, в котором даже маска уже не поможет.

Лавров в Анталье: дипломатия на вынос?

Сергей Лавров открыл апрель дипломатическим турне, которое больше напоминает не наступление, а вынужденную инвентаризацию утраченного. Сначала Алма-Аты — заседание министров иностранных дел СНГ, затем Анталья — международный форум, где говорят о мире, но думают о границах влияния. И если ещё вчера такие поездки воспринимались как рутинное укрепление связей, сегодня — это скорее попытка выяснить: кто из "наших" уже с другими?

На фоне громких заявлений из Брюсселя о 10 миллиардах евро в региональные инфраструктурные проекты, визиты Лаврова выглядят не как проявление силы, а как срочная реакция на сбой. Центральная Азия, некогда «ближнее зарубежье», теперь активно изучает предложения ЕС и Китая — и делает это всё более открыто. Казахстан, Узбекистан, даже Туркменистан — не разрывают связи с Москвой, но и особо не держатся. Многовекторность в их случае — это вежливый способ сказать: «Мы посмотрим, кто предложит больше и не будет читать нотации».

Заседание в Алма-Аты, где обсуждались алименты и совместная связь в армии, сопровождалось общим ощущением: Москва уже не капитан регионального судна, а старший механик, который выходит на мостик, чтобы спросить, кто теперь рулит. И если раньше министры из ЦА приезжали на такие встречи, чтобы сверить курс с Кремлём, теперь — чтобы подтвердить, что у каждого уже свой.

Анталийский форум — следующий акт в этой дипломатической пьесе. Лозунг «восстановление дипломатии в раздробленном мире» звучит красиво, но контекст говорит громче. Турция — не просто хозяин площадки, она играет сразу на несколько фронтов: с Москвой, с Киевом, с ЕС и даже с Вашингтоном. Эрдоган встречает всех, но работает только на себя. И если российская дипломатия надеется использовать «турецкий канал» как обходной маршрут к влиянию, это как строить плотину из песка — красиво, но недолго.

Что делает Лавров? Он считывает сигналы. Кто с кем, на каких условиях, какие обещания даны. Потому что Москва теряет не просто влияние, а саму инфраструктуру общения. Когда раньше хватало позвонить, теперь надо договариваться. И договариваться — на равных. А это, как показывает опыт, МИД РФ разучился делать.

Российская дипломатия, в лучших традициях постсоветской бюрократии, больше не строит будущее — она пытается сохранить прошлое. Как отдел по удержанию клиентов в корпорации, откуда все уже потихоньку начали уходить. Москва всё ещё играет в геополитику, но правила меняются, и не в её пользу.

Сегодня Лавров в Анталье будет говорить о дипломатии. Несколько часов назад в Алма-Аты — о сохранении остатков влияния. А завтра в Самарканде — скажут без него, как будет выглядеть региональная архитектура без России. И главный вопрос не в том, услышат ли Россию, а в том, есть ли у неё ещё что-то сказать.

Культурный экспорт без собственной таможни

Союз писателей Казахстана просит денег у TURKSOY — не у министерства культуры, не у местного олигарха, не у фонда развития родной литературы (такого, кстати, нет), а у транснациональной тюркской структуры, курируемой из Анкары. Формально — на продвижение казахской литературы за рубежом. Фактически — на культурную интеграцию под чужим флагом.

Это не единичный жест, а симптом. Казахстан сегодня разыгрывает партию культурного реализма — с институциональной риторикой, цифрами, архивами, институтами. Но за этим фасадом кроется всё та же идеологическая импотенция: отсутствие собственного проекта превращается в желание встроиться в чужой. Если в советское время это была Москва, то теперь — Анкара, Пекин, Берлин, Брюссель. Очередь в культурное Евразийское пространство.

Президент Токаев предлагает некую идеологическую перезагрузку. Вводит регламент на переименование улиц, создает единую концепцию внутренней политики, развивает институт Абая за границей, запускает цифровой архив, чтобы Казахстан не «исчез» из поля зрения нейросетей. Всё это звучит современно, логично и даже стильно — как и положено на геополитическом подиуме XXI века.

Но давайте назовем вещи своими именами. Институт Абая — это не экспансия, а имитация экспансии. Казахстан не имеет ресурса быть культурной метрополией, а значит, он встраивается в модель, которую придумали другие: Институт Гёте, Институт Конфуция, Instituto Cervantes. Разница в том, что у немцев, китайцев и испанцев есть четкая идея о себе. А у Казахстана пока — только адаптированный PowerPoint с правильными словами про "мягкую силу" и "цифровую идентичность".

Национальный цифровой архив — это уже ближе к философии "поймать себя на флешку". Мол, если нас нет в базе данных OpenAI, значит, нас нет вовсе. Да, в мире, где история распознается по результатам Google Search и текстам нейросетей, это не лишено смысла. Но настоящая идентичность не кодируется в JSON-файле. Её не создают алгоритмы — она рождается в живом опыте, в языках, в книгах, в боли, в противоречиях.

А с этим как раз и проблема. Казахстану сегодня предлагают забыть свою боль — отказаться от травматического прошлого, от репрессий, от колониального опыта. Вместо этого — «позитивный» нарратив, «гордость без превосходства». Хорошо звучит, особенно на международных форумах. Но это тоже форма капитуляции: если ты не говоришь о своей боли, за тебя это сделает кто-то другой — и точно не в твоих интересах.

Культурная политика, которую предлагает Токаев, — это попытка встроиться в глобальный нарратив на условиях удобства. Казахстан вроде бы говорит: «Смотрите, мы нормальные, не хуже и не лучше». Но в мире, где каждый настаивает на своей уникальности, это не путь к признанию — это путь к исчезновению.

Писателей из Казахстана, продвигаемых через TURKSOY, ждет судьба «казахских, но турецких» голосов. Институт Абая станет в лучшем случае инструментом дипломатической вежливости. А цифровой архив — витриной, за которой прячется отсутствие культурной субъектности.

Казахстан рискует остаться на периферии мировой культурной системы — с богатыми традициями, чужими деньгами и чужими сценариями. А ведь литература, если в ней есть что-то настоящее, начинается с внутреннего напряжения. А не с запроса на грант.

Сегодня пятница и, безусловно темой дня стал вояж в нашу страну спецпосланника Уиткоффа и не просто, а для встречи с Путиным, и который наверняка привез предложения Трампа. С вероятностью близкой к абсолютной, по результатам встречи Песков будет «нести пургу», красивую, но не понятную, а Трамп криком кричать о приближении мира, мы же попробуем пофантазировать, о чем вообще будет разговор, руководствуясь обрывками реальной информации о ходе мирного процесса. Ничего не гарантируем, но как знать…

Итак, наша позиция в общих чертах понятна, Запорожская и Херсонские области, де…прости господи, милитаризация с нацификацией, хотя о последнем уже не очень говорят, Украина не в НАТО и, если чего забыли – простите, по телевизору чуть ли не каждый день можно посмотреть. По нашему мнению, это уже проблема и не в самих требованиях, а в том, что они настолько мелочные и незначительные в сравнении с теми, что были в феврале 2022 года, помните? Есть и другой путь, его Скурлатов описал, он четкий и понятный, но, кто его реализовывать будет? Барыги? Посему и раз с этим все понятно, посмотрим, что там на Западе происходит.

Там – наглеют, не по дням, а по часам и нам уже дали понять: цены на нефть можем сбить до уровня, который нам неприемлем, но потом остановили их падение, причем аккурат прямо перед визитом Уиткоффа в Питер, знаете, даже интересно, что будет дальше если не договорятся. Впрочем, с учетом намечающегося «идеального шторма» на мировых рынках она точно высокой не будет.

Но не об этом, ещё в самом начале февраля у нас был инсайд о так сказать планах на будущее и пока все именно по ним и идет, хотя график немного и сбился. Согласно им, Запад хочет от нас: Украина не в НАТО и те территории, что под нами так и остаются, хотя их никто не признает (по типу Прибалтики после ВОВ). Киев так же обязуется не отвоевывать их военным путем. Претензии на Херсон и Запорожье Россия снимает. Кроме того, мы будем должны добровольно передать все замороженные на Западе активы для восстановления Украины.

То есть Запад - наглеет, и не только он, Эрдоган в очередной раз решил «пройти по краю» и даже заступить за него. Не в первый раз, он, при нашем полном попустительстве уже «привык» так делать, а ведь с Турцией у нас поле битвы немалое – Закавказье и Средняя Азия.

А вот насколько мы на такое и не только согласимся все от нас самих и зависит, настораживает только, что тема миротворцев на Украине из теоретической уже в практическую постепенно переходит. А вот что мы точно знаем, так это нас опять «надуют», ну если позволим такое, потому как термин «стальной дикообраз» относительно ВСУ не мы придумали, но пока все, опять же, именно по этому плану и идет.

Пока самое лучшее, что нам остается это – торговаться, затягивая процесс, Иран также по этому пути пошел и время, судя по заявлению главы МИДа Польши Радослава Сикорского, который выразился ясно и четко: США могут изменить свою политику по отношению к России еще есть, как минимум несколько недель. И ведь не пугает, а просто констатирует факт.

Ждем результатов переговоров и не только сегодня.

Устная дипломатия: Лавров всё ещё с нами, но уже давно не с миром

Сергей Лавров снова на сцене. На этот раз — в Анталье, среди пальм, президентов и чиновников. Формально — на дипломатическом форуме. Неформально — в режиме damage control. Мастер внешнеполитического сарказма уже не блистает, а бормочет из глубины уходящего мира. Но самое тревожное не в том, что его никто не слушает. Тревожное — в том, что он, похоже, этого уже не замечает.

Главное заявление форума от Лаврова — о том, почему Советский Союз не стал записывать западные обещания не расширять НАТО. Ответ, кажется, выдернули из стендапа для историков-любителей: в России, мол, была традиция — договариваться устно. Письменные договоры? Это не по-нашему. Мы, понимаешь, доверяем.

Давайте честно: заявление о "традиции устных договорённостей" — не провал, а симптом. Российская дипломатия всё больше выглядит как пожилой актёр, который всё ещё выходит на сцену в старом мундире, но реплики давно забыты, а зрители в зале уже другие. И когда Лавров говорит, что Трамп "понимает первопричины конфликта", то звучит это как отчаянная попытка приписать себе союзника в мире, который просто больше не интересуется.

Проблема в том, что это уже не дипломатия. Это фольклор. А Лавров — не министр иностранных дел, а последний сказитель. Его слушают не ради смысла, а из уважения к эпохе. Так, как слушают старого деда, который когда-то знал всё — но давно уже повторяется.

Он по-прежнему произносит уверенные речи: Россия, дескать, беспокоится не о территориях, а о людях; дипломатия важна; США можно уговорить; Трамп понимает. Всё это звучит одновременно знакомо и беспомощно. Потому что ни один из тезисов не работает. Люди бегут, территории — поле боя, Трамп — непредсказуем, а США не ведут переговоров, они диктуют условия.

Россия больше не ведёт внешнюю политику. Она ведёт хронику. И Лавров теперь не министр, а архивариус: вспоминает, как всё было, объясняет, почему не получилось, и цитирует Трампа, как раньше цитировали Бисмарка.

Самое показательное — это тон. Нет больше позиций, есть только озабоченности. Нет стратегии, есть инстинктивная реакция. Нет партнёров, есть потенциальные модераторы, через которых Москва надеется донести «альтернативную правду».

Это провал. Но привычный. Российская дипломатия давно перестала быть стратегией. Теперь это — кризисный отдел, вечно на телефоне, с тоном «не отключайтесь, вы нам важны». Лавров, когда-то архитектор сложных многоходовок, сегодня — диспетчер, который просто не успевает за скоростью разрушения системы.

Но тут парадокс. Лавров — это не проблема. Он — симптом. Он не тянет, потому что вся конструкция не работает. В системе, где внешняя политика — это продолжение внутреннего раздражения, даже самый опытный министр становится просто голосом из прошлого.

Россия в Анталье — это страна, которую пока ещё приглашают, но уже не спрашивают. Формат сохраняется, дипломатия — нет. Форум — есть, диалог — формальный. А Лавров всё ещё пытается торговать былыми договорённостями на устной основе. В мире, где уже давно всё подписывают на бумаге. С приложениями. И юридической силой.

Да, он наш. Но в этом и беда. Нам нужен кто-то, кто умеет говорить с миром, а не обиженно объяснять, почему бумагу не подписали в 1991-м. Кто может предлагать, а не только парировать. Кто не считает, что устные договорённости — это часть внешней политики, а не повод для анекдота.

И, пожалуй, единственное, что действительно работает — это честность. Если бы Лавров сказал: "Мы пришли не обсуждать, а зафиксировать, что больше не договариваемся", это было бы куда ближе к правде.

Лаврову пора уйти. Не потому что он предал, а потому что устал. Он был хорош, пока не остался один. А теперь — мешает. Даже не другим — себе. Мир изменился. Россия — нет. И пока наш МИД больше похож на колл-центр с дедушкой на трубке, разговор будет идти только в одну сторону. И это не та, в которой хочется двигаться.

Майнинг возьмут под контроль

Накануне специализированный код Общероссийского классификатора видов экономической деятельности (ОКВЭД) начал действовать для блогеров. И теперь депутаты задумались над расширением классификации для других субъектов экономики, деятельность которых описывается не в полной мере. Первый замглавы комитета Госдумы по информполитике Антон Горелкин считает, что особенно важно урегулировать через ОКВЭД майнеров. 

ОКВЭД — это система, в которой перечислены все коды, определяющие, чем именно и в какой сфере будет заниматься компания или ИП. Код нужен не только для налоговиков, но и статистических агентств, контрагентов и банков, получающих данные о соответствии заявленного вида деятельности реальному. ОКВЭД влияет, например, на ставки по упрощенной системе налогообложения, которые могут снижаться для отдельных категорий бизнеса, или тарифы страховых взносов на травматизм. 

Криптомайнеры оказались в очереди на получение кода ОКВЭД после того, как в августе 2024 года Владимир Путин подписал закон о правовом регулировании отношений в сфере майнинга. Присвоение кода ОКВЭД официально признает добычу криптовалют экономической деятельностью, что позволит государству взять отрасль под полноценный контроль. Это, в свою очередь, выведет многих майнеров из серой зоны, что позитивно скажется на учёте потребления электроэнергии и определении нагрузки на электросети. Также важна возможность установить для сферы майнинга налоговые ставки на продажу цифровой валюты.

@cashruss

Бывшие ученики нижегородского лицея получили реальные сроки после доноса директора учебного заведения

В октябре 2023 года директор нижегородского лицея № 82 Нина Говорова стала призёром конкурса «Директор года России – 2023». А уже в ноябре она написала донос в полицию на своих учеников, которые выложили видео в Telegram канале на 26 человек. Ролик был записан на кухне одного из 11-классников. Подростки обсуждали политическую ситуацию в стране и допустили «высказывания, направленные на дискредитацию ВС РФ».

После доноса бывшие ученики оставили множество гневных комментариев на страницах лицея в соцсетях. Один из них, Антон Голованов, «золотой выпускник 2009 года», кандидат физико-математических наук, написал, что Говорова «напрочь отбитое фашистское уёб*ще».

Когда я учился в конце нулевых, лицей был совсем другой. Это была одна из лучших школ в Нижнем Новгороде, не было никакого милитаризма, «военно-патриотического воспитания» и вовлечения детей в странные организации типа Юнармии или Движения Первых.

Тогда, в 2023 году на подростков возбудили административное дело, по которому их родители выплатили штраф. Но в августе 2024 года, когда ребятам уже исполнилось 18, дело переквалифицировали в уголовное. В четверг стало известно, что молодые люди получили по 2.5 года колонии за фейки о ВС РФ.

Говорова продолжает работать директором лицея. А доносы продолжают оставаться нашей исконной скрепой и главной традиционной ценностью.

Подписаться | Обратная связь

США и Иран обмениваются взглядами — через Омана и через зубы

В Маскате завершился первый раунд непрямых переговоров между Ираном и США. Непрямых, потому что делегации сидели в разных комнатах, и между ними бегал министр иностранных дел Омана, как живой Telegram-бот.

Представители двух стран — ветеран иранской дипломатии Аббас Аракчи и новый спецпо Ближнему Востоку от США Стив Уиткофф — обменялись позициями, сохраняя видимость уважения, но с той остротой, которую обычно приберегают для семейных встреч, где «никто никого не перебивает, просто голос повышается от любви».

По версии иранского МИДа, переговоры были «конструктивными». По ощущениям со стороны — конструктивность заключалась в том, что никто не хлопнул дверью. Хотя в какой-то момент стороны всё же нарушили условную «изоляцию»: Аракчи и Уиткофф пару минут перекинулись словами лично. В присутствии всё того же оманского посредника, разумеется. Видимо, чтобы не возникло недоразумений вроде «ты это серьёзно сказал?» — «нет, он пошутил».

Иран напомнил, что есть «красные линии» — никаких угроз и «чрезмерных требований». В переводе с дипломатического: «мы пришли говорить, а не капитулировать». США, со своей стороны, осторожно пробуют воду на предмет возможной сделки — Axios пишет, что Трамп ищет красивую внешнеполитическую победу. Не хватает только баннера Mission Accomplished над резиденцией в Палм-Бич.

Переговоры продолжатся 19 апреля. Место пока под вопросом, хотя после Маската, где можно обсуждать ядерную программу под шелест пальм и звук кальяна, сложно будет придумать что-то не разочаровывающее.

По сути, это всё — такой геополитический Tinder: никто не говорит «люблю», но оба продолжают свайпать вправо. Да, пока через посредника. Да, пока без ужина и свечей. Но кто знает — может, в следующий раз встретятся без занавесок. Хотя бы на Zoom.