Кажется, мы вместе с ним касаемся теплой весенней земли. Цветущий золотом кустарник окружает размытый монумент похожий на могильный памятник в глубине кадра. Кора дерева справа похожа на высохшую на солнце землю. Молодой человек в одежде без явных маркеров времени опираясь на костыли смотрит под ноги, трогая разутой ногой землю. Движение насколько странное, настолько же знакомое: вспоминаешь напряжение в мышцах и шероховатую твердость. Сочетание странности и узнавания делает эту фотографию похожей на зеркало в редкие моменты жизни: видишь себя как другого, точнее видишь в себе другого. Это весна, и тепло, и солнце, и эти костыли, прикосновение к земле, вместе рождают ощущение утраты, ощущение конечности жизни. Но не трагическое, а скорее удивленное. “...возвратишься в землю из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься”. Прах? Какой он? Какой он на ощупь? Какой у него запах и свет?
Удивление смерти - детское и одновременно религиозное чувство и в этой фотографии оно выражено с библейской силой и красотой.
Удивление смерти - детское и одновременно религиозное чувство и в этой фотографии оно выражено с библейской силой и красотой.
Он прижимает ее голову к своей, накрывая ладонью макушку. Наверное, нежно. Наверное, сильно. Смотрит куда-то вниз, за рамки кадра. Она из глубины дрожащей нерезкости смотрит прямо в камеру, как на что-то живое. Смотрит настороженно, но не испуганно. Ровный свет, растворяющий границы, освещает сцену, зернистая темнота скрывает лишнее. Два человека и камера, но в этой скудности для описания столько хорошо закрепленного в памяти зрителя состояния, столько точности в жесте, взгляде, тактильности, что все слова кажутся приблизительными. Эта приблизительность часто сопутствует чему-то по-настоящему ценному, возникающему и угасающему между двумя людьми. Слова многозначны, часто затерты, и признание “я тебя люблю” стоило бы продолжить вопросом “а что это значит?” Но никто так не скажет.
Эта фотография - как музыка - возвращает остроту переживаемого момента.
Эта фотография - как музыка - возвращает остроту переживаемого момента.
Маскируясь под новостной кадр, эта тщательно продуманная реконструкция помещает зрителя в неудобное состояние выбора между состраданием и желанием укрыться от сострадания. Укрыться за объяснением происходящего. Но такого объяснения нет. Обнаженный по пояс мужчина на коленях в центре в позе, как будто он уворачивается от удара. Пятеро мужчин стоят вокруг него. Один из собравшихся наклоняется к сидящему, один смотрит прямо в камеру, лица остальных не видны. Два взгляда: смирившийся, отстраненный у сидящего и жесткий, опасный у стоящего слева. Половина его лица за рамкой кадра. Целиком мы видим только одну фигуру сидящего и она беззащитна. Слушатель беззащитен. Что все это значит? Может быть то, что образами страдания наполнена наша визуальная повседневность и даже если оно неочевидно, мы склонны вписывать его в неопределенные сцены, а может быть то, что мир говорит с нами языком насилия, и выбор состоит в способах ему ответить? Вопрос здесь важнее чем ответ.
Шагаловские летящие влюбленные упали на землю и повзрослели. Поменялись местами и теперь женщина прикрывая глаза и улыбаясь самозабвенно обнимает мужчину, осторожно и нежно - как самое дорогое. В этом жесте не столько страсть сколько стремление продлить близость. Мужчина смотрит прямо на зрителя и этот взгляд, сложенные руки, шрам лишь намекают на существование далекого в этот момент пространства с социальными ролями, обязательствами и правами. Мир делится на своих и других и проницаемость этого деления определяется прикосновением. Своих можно обнять.
Дорогие друзья, с Новым годом! Пусть у всех нас будет дом и пусть и в нем и вокруг будет мир. И пусть радость звучит детским голосом в тишине заснеженного леса. Будьте счастливы вопреки несчастьям.
Трудно сохранить спокойствие под этим взглядом. Одновременно хочется всматриваться и отвернуться. Казенный интерьер: тюль, покрашенная до половины стена, розетка высоко, чтобы дети не дотянулись, какое-то комнатное растение. Скупое пространство этого снимка — фон, место жизни и «поле битвы» персонажа. Невероятный цветок на голове — карнавальный знак «я есть». Это вызов одинаковости хрупкой нездешней красотой. Руки девушки сложены на груди и, наоборот, выражают покорность и смирение. И эта разница невыносима больше всего. Разница между бездушным и живым, между стандартным и особым, между силой и безволием.
Она смотрит прямо в камеру и одновременно куда-то сквозь, и кажется, вот-вот заплачет.
Она смотрит прямо в камеру и одновременно куда-то сквозь, и кажется, вот-вот заплачет.
Строго говоря, у этой фотографии нет автора. Или авторами следует назвать инженеров, разработавших и запустивших космический зонд «Розетта» к комете Чурюмова — Герасименко в 2004 году. Спустя десять лет зонд сфотографировал комету с разного расстояния, и в конце миссии столкнулся с ней. Наверное, на поверхности кометы остались следы, но этого уже никто не увидит. А пока хочется обшаривать взглядом каждую складку безжизненной поверхности, как в детстве рассматривать и оживлять выщербленности стола или пятна на стене. Это свойство взгляда — проецировать чувства на изображение — удивительная и благодатная человеческая ошибка.
Что это, если не изображение самого большого одиночества, которое только можно вообразить? Это спрессованная пыль и лёд на огромном расстоянии от земли.
Что это, если не изображение самого большого одиночества, которое только можно вообразить? Это спрессованная пыль и лёд на огромном расстоянии от земли.
…Он раскурил чубук и запахнул халат,
А рядом в шахматы играют…
Почему-то вспоминаются эти стихи. Не из-за шахматистов же на третьем плане. Одновременность, связанность явлений и объектов друг с другом делает слова, расставленные в определенном порядке, поэзией. Одновременность буквально иллюстрирует эта фотография. Целующаяся пара слева, и дальше взгляд переходит на сидящую девушку, которая закрывает лицо руками. Рядом на корточках её подруга, обе одеты в белый фартук – нарядная форма советских и российских школьниц с лентой выпускников через плечо. Слева от них трое пожилых мужчин, склонившихся над столом. Справа, за тем же столом, играют в шахматы. Четыре группы персонажей со своей отдельной жизнью в одном кадре. В сочетании линий, форм возникает что-то ещё, что-то, что не ограничивается суммой элементов. Это “что-то” и есть поэзия.
А рядом в шахматы играют…
Почему-то вспоминаются эти стихи. Не из-за шахматистов же на третьем плане. Одновременность, связанность явлений и объектов друг с другом делает слова, расставленные в определенном порядке, поэзией. Одновременность буквально иллюстрирует эта фотография. Целующаяся пара слева, и дальше взгляд переходит на сидящую девушку, которая закрывает лицо руками. Рядом на корточках её подруга, обе одеты в белый фартук – нарядная форма советских и российских школьниц с лентой выпускников через плечо. Слева от них трое пожилых мужчин, склонившихся над столом. Справа, за тем же столом, играют в шахматы. Четыре группы персонажей со своей отдельной жизнью в одном кадре. В сочетании линий, форм возникает что-то ещё, что-то, что не ограничивается суммой элементов. Это “что-то” и есть поэзия.
Смотришь на фотографию, сделанную давно, при далеких от нынешней реальности обстоятельствах (таких ли далеких?), фотографию, на которой изображено что-то трагичное, опасное и, внезапно, понимаешь что то, что тебя в ней беспокоит происходит прямо сейчас. "Сейчас" - во времени после 24 февраля 2022 года. Конечно, это искаженный взгляд, но может ли быть в наступившем времени иной.
Реактивный самолет на втором плане уткнувшийся в землю скорее всего был памятником и символизировал милитаристкую мощь. Удивительно, но, кажется, что на постаментах все эти машины - самолеты и танки - выглядят не опасными, а нелепыми, в городском пространстве и чаще всего незамечаемыми. Рухнувший самолет-памятник невозможно не заметить. На первом плане две женщины, одна из которых беременна и девочка. Все трое смотрят на самолет, по которому лазают дети.
Сочетание машины несущей смерть и мирной жизни придает всей сцене ощущение страшного сна.
Реактивный самолет на втором плане уткнувшийся в землю скорее всего был памятником и символизировал милитаристкую мощь. Удивительно, но, кажется, что на постаментах все эти машины - самолеты и танки - выглядят не опасными, а нелепыми, в городском пространстве и чаще всего незамечаемыми. Рухнувший самолет-памятник невозможно не заметить. На первом плане две женщины, одна из которых беременна и девочка. Все трое смотрят на самолет, по которому лазают дети.
Сочетание машины несущей смерть и мирной жизни придает всей сцене ощущение страшного сна.
Что может быть более созвучно друг другу, чем телефон и пустота комнаты? Снятая трубка, тишина или гудки и безбрежное поле для представления обладателя или обладательницы голоса.
Золотой цвет стен, ковровое покрытие, незаселенная или, наоборот, оставленная комната. В этой фотографии, как и во многих интерьерных снимках Хидо, пустота обитаема, словно здесь есть кто-то еще помимо фотографа. Эта длительность присутствия, наверное, главное содержание фотографий этого проекта . В этом есть некоторое утешение - ничего не исчезает, и в то же время горечь - все изменяется. Как и телефон, знают ли люди моложе двадцати как им пользоваться? Фотография одновременно об ускользании времени и пустоте и о его неподвижности и воображении отсутствующих.
Золотой цвет стен, ковровое покрытие, незаселенная или, наоборот, оставленная комната. В этой фотографии, как и во многих интерьерных снимках Хидо, пустота обитаема, словно здесь есть кто-то еще помимо фотографа. Эта длительность присутствия, наверное, главное содержание фотографий этого проекта . В этом есть некоторое утешение - ничего не исчезает, и в то же время горечь - все изменяется. Как и телефон, знают ли люди моложе двадцати как им пользоваться? Фотография одновременно об ускользании времени и пустоте и о его неподвижности и воображении отсутствующих.