Языковые квоты в Центральной Азии — это не заговор, а провал Москвы

Имперское похмелье — болезнь затяжная и болезненная. Для профессиональных паникеров из «Царьграда» любое проявление самостоятельности в Центральной Азии выглядит как личное оскорбление Москвы. Последний приступ тревоги вызван введением языковых квот в Казахстане и Кыргызстане: теперь до 60% контента в СМИ должно быть на титульных языках.
Для московских идеологов это «парад суверенитетов» и зловещий «общетюркский проект», призванный изолировать Россию. На деле же это предсказуемый и давно назревший процесс деколонизации, который сама Россия максимально ускорила, устроив пожар в собственном доме.

Давайте обратимся к фактам. В Астане и Бишкеке никто не «запрещает» русский язык. Речь идет о расстановке приоритетов. После столетия советской русификации эти государства пытаются вернуть себе свое культурное пространство.
Когда Казахстан инвестирует в исторические драмы о Золотой Орде или Казахском ханстве, это не «атака» на славянский мир. Это строительство нации для молодого поколения, которое идентифицирует себя с тюркскими корнями и глобальным будущим, а не с ностальгией по ВДНХ. Для страны, имеющей самую длинную сухопутную границу с РФ, диверсификация идентичности — это вопрос национального выживания, а не геополитическая интрига.

Главная ирония в том, что претензии России на роль лидера «Глобального Юга» и борца с «колониализмом» звучат в Центральной Азии издевательски.
До февраля 2022 года Москва еще могла претендовать на статус «старшего брата» в Евразии. Этот моральный авторитет испарился в тот момент, когда российские танки пересекли границу Украины. Нельзя по понедельникам бомбить «братский славянский народ», а по вторникам ждать от тюркских соседей веры в твою «антиколониальную» риторику.
Превратив Украину в поле боя, Кремль послал Астане, Бишкеке и Ташкенту четкий сигнал: ваш суверенитет условен.

Но если Москва занята борьбой с призраками «дерусификации», то настоящий геополитический сдвиг происходит по другим правилам — правилам Пекина. Пока Царьград сокрушается о квотах на ТВ, Китай методично забирает регион под свой экономический контроль.
В 2025 году товарооборот Китая с пятью странами Центральной Азии впервые в истории перевалил за 100 млрд долларов. Для сравнения: Россия долгое время считалась главным партнером региона, но теперь Пекин обошел ее практически по всем статьям.

Казахстан превратился в ключевой хаб: китайские инвестиции здесь измеряются десятками миллиардов, включая гигантские проекты в металлургии и атомной энергетике.

Кыргызстан, который Москва привыкла считать своим «тылом», увеличил торговлю с КНР до 23 млрд долларов. Пекин строит там железные дороги и ГЭС — объекты, которые реально связывают регион с будущим, а не с советским прошлым.

Китай не читает соседям нотаций о языке. Он просто предлагает им высокотехнологичные товары, оборудование и инвестиции, на которые у измотанной войной России больше нет ресурсов. Когда в Астане или Бишкеке выбирают, на каком языке вести вещание, они смотрят не на Запад, а на свои счета: Пекину всё равно, говорят ли в регионе по-русски, пока грузы по «Поясу и пути» идут без задержек.

У Москвы был выбор. Она могла сохранять влияние через «мягкую силу»: общую культуру, выгодную экономику и предсказуемость. Вместо этого она выбрала методы XIX века, сделав саму идею союза с собой токсичной.
Паника российских ультраконсерваторов — это не про защиту русского языка. Это осознание того, что Россия перестала быть центром притяжения. Москва теряет Центральную Азию не из-за козней Запада, а из-за собственной неспособности предложить соседям что-то, кроме подчинения и изоляции. Пока Кремль воюет за прошлое, Китай покупает будущее региона. И если в этом будущем русскому языку останется меньше места, то винить в этом стоит не «тюркский заговор», а авторов «спецоперации», которые сами выставили Россию за дверь.

Почему Россия просрала дружбу

Россия действительно построила впечатляющую параллельную инфраструктуру внешней торговли — ту самую, о которой недавно напомнили аналитики оттуда. Отказ от доллара и евро в расчётах с Китаем (доля юаня в экспорте-импорте уже давно зашкаливает за 35–37%), прокси-схемы через Турцию, ОАЭ, Армению и Казахстан, реэкспорт электроники и автокомпонентов, бартерные сделки под патронажем государства (зерно на китайские автомобили — это уже не экзотика), даже вынужденный поворот к крипте и стейблкоинам. Всё это позволило выжить под санкциями, сохранить объёмы торговли и даже нарастить товарооборот с отдельными партнёрами.

Но знаете, в этой истории с «параллельной инфраструктурой» и «поворотом на Восток» есть нечто отчаянно напоминающее попытку брошенного супруга доказать всему миру, что жизнь в гараже с набором гаечных ключей и запасом тушенки — это и есть истинная свобода.

Кремль сегодня напоминает человека, который искренне верит, что если он платит таксисту тройной тариф, то таксист — его лучший друг, разделяющий его жизненные ценности. Но для «глобального Юга» и бывших советских республик Россия превратилась в тот самый «токсичный актив», который при правильном подходе можно очень выгодно доить, пока он не пошел на дно.

Почему «дружба» превратилась в транзакцию?

Давайте будем честны: дружить с Россией сегодня — это не про общность судеб, это про маржу.

Центральная Азия: Мы и наши соседи по ЕАЭС освоили великое искусство «геополитического шпагата». Одной ногой мы стоим в потоках серого импорта, навариваясь на дефицитных чипах и люксовых авто для Москвы, а другой — изо всех сил бежим в сторону Пекина и Анкары. Казахстан не «предает» Россию, он просто ведет себя как взрослый прагматик, который увидел, что «старший брат» впал в буйство и начал крушить мебель в соседней комнате. Естественная реакция — сменить замки и начать общаться через курьера.

Китай: Это вообще отдельный жанр иронической драмы. Москва так долго пугала себя «экспансией Запада», что в итоге добровольно прыгнула в объятия Пекина, где её встретили с любезной улыбкой кредитора. Юань стал главной валютой, китайские авто — единственным выбором, а бартер «зерно на машины» — это не возвращение к истокам, это экономический декор средневековья. Китай не союзник, Китай — бенефициар российского одиночества.

Симптомы «просранной» лояльности

Главная ирония в том, что Кремль спутал страх и зависимость с влиянием.

Вы не можете десятилетиями сокращать расходы на образование и культуру в регионе, заменяя их передачами Соловьева, а потом удивляться, почему в Бишкеке или Астане молодежь предпочитает турецкие сериалы или западный TikTok.

Когда вы хвастаетесь «обходными путями», вы на самом деле расписываетесь в том, что прямой путь для вас закрыт. Параллельный импорт — это не достижение, это костыль. И те, кто этот костыль держит (Казахстан, Турция, ОАЭ), прекрасно знают, сколько стоит аренда этой опоры.

Раньше Россия была полюсом силы. Теперь она — «инструмент». Индия покупает нефть с дисконтом не потому, что любит Достоевского, а потому, что это чертовски дешево. Как только дисконт исчезнет или риск санкций перевесит выгоду, «дружба» испарится вместе с танкерами.

Россия не просто «просрала» друзей. Она их конвертировала в кэш и запчасти. В мире, который строит Кремль, нет места привязанностям, есть только «схемы». Но проблема схем в том, что они всегда временные, а когда они ломаются, выясняется, что в пустой квартире не осталось никого, кроме эха собственных победных реляций.

И в догонку о т.нз. венской «Тюркской недели»

Пока российские телеграм-сообщество спорят, не пора ли снова "запретить помидоры", Анкара в центре Европы занимается тем, что в Кремле всегда считали своей эксклюзивной монополией — институционализацией «своих».

Москва годами пыталась построить «Русский мир» на фундаменте из ностальгии по пломбиру и страха перед НАТО, а Реджеп Эрдоган строит «Тюркский мир» на фундаменте из современных CRM-систем для диаспор и общего будущего. И, судя по новостям из Вены, у него получается куда лучше.

Давайте препарируем то, что произошло в январе 2026-го. Это уже не просто фольклорные ансамбли в расшитых халатах. Это операционализация.

Азербайджанская модель как эталон

Баку за последние годы создал, пожалуй, самую эффективную и агрессивную лоббистскую сеть в Европе. Теперь этот опыт масштабируют на всю Организацию тюркских государств (ОТГ). Это превращение диаспоры из «группы мигрантов, тоскующих по родине» в «сетевую политическую армию».

Тренинги для активистов в Вене — это передача технологий влияния. Это то, чем раньше занимались американские НКО, вызывая изжогу у российских силовиков. Теперь этим занимается союзник по «многополярному миру», и противопоставить этому нечего, кроме глубокой озабоченности.

Руссияне привыкли пугать себя «Великим Тураном» как какой-то картой из учебника истории XIX века. Но реальность 2026 года прозаичнее и опаснее. ОТГ — это не империя, это платформа.

Узбекистан и Казахстан участвуют в ней не потому, что хотят стать вилайятами новой Османской империи. Для них это идеальный способ «отвязаться» от Москвы, не попадая в полную зависимость от Пекина. Это страховой полис. И если раньше Москва была «крышей», то теперь она — токсичный сосед, от которого нужно отгородиться надежным забором из культурных квот и альтернативных логистических коридоров.

Почему это приговор для «Русского мира»?

Трагедия российского влияния в том, что оно осталось оборонительным.
Россия предлагает «защиту от ценностей Запада». ОТГ предлагает «причастность к растущему сообществу».
Россия предлагает ОДКБ, которая напоминает реанимацию, где пациенты спорят, кто из них главврач. ОТГ предлагает «Тюркскую неделю» в Вене, где диаспора учится быть субъектной в самом сердце Европы.

Если российская политика продолжит воспринимать тюркоязычные регионы внутри страны и соседей снаружи исключительно через призму «сепаратизма» и «угроз», она сама достроит этот проект за Эрдогана.

Запреты — лучший стимул для поиска альтернатив.
Пока Кремль хвалится тем, что научился обходить санкции через Казахстан, он не замечает, как Казахстан научился обходить Россию через Турцию. Ирония в том, что «параллельный импорт» может спасти российский рынок автомобилей, но он бессилен против «параллельной идентичности», которую Анкара упаковывает в красивые венские конверты.

Казахстанский управляемый транзит снова скатывается к знакомым механизмам контроля

Предложения, прозвучавшие в Казахстане в январе, об ужесточении конституционных ограничений свободы слова и собраний — не случайная законодательная осечка и не инициатива чрезмерно ретивых депутатов. Это очередное проявление хронической дилеммы авторитарной модернизации: как обновить фасад, не ослабив несущие конструкции.

Обещание президента Касым-Жомарта Токаева построить «Новый Казахстан» после событий января 2022 года должно было продемонстрировать перемены без риска дестабилизации. Спустя четыре года риторика меняется. Государство устанавливает более жесткие ограждения — и заимствует их из хорошо отработанного соседнего арсенала.

Лингвистическое сходство с российскими правовыми новациями последних лет бросается в глаза. Размытые ссылки на «духовно-нравственные ценности», «честь и достоинство» и «общественный порядок» — это не культурные украшения, а инструменты. Их эластичность дает властям широкие полномочия по контролю гражданского пространства при сохранении конституционной легитимности. Фактически Казахстан синхронизирует правовой язык с Россией и Белоруссией, нормализуя более жесткий надзор над гражданским обществом.

У Москвы есть прямой интерес к такому исходу. После шока 2022 года сформировалось негласное понимание: политическая либерализация допустима лишь до тех пор, пока она не осложняет транзит власти и региональную безопасность. Санкционное давление на Россию — и, рикошетом, на Казахстан — означает рост социального напряжения. Встраивание репрессивных механизмов в Конституцию сейчас — это превентивная попытка узаконить будущие зачистки информационного поля.

До сих пор Токаев демонстрировал мастерство дозированных реформ. Концепция «слышащего государства», точечные кадровые решения и консультативные органы позволяли выпускать пар протеста без реального перераспределения власти. Похоже, этот ресурс исчерпывается. На фоне обсуждений трансформации Национального курултая и введения поста вице-президента в руководстве, судя по всему, опасаются, что институциональные новации могут быть восприняты как слабость. Отсюда — дополнительные «предохранители».

Казахстан движется к демократии в кавычках: институты выглядят современно, но управляются в ручном режиме. Если поправки будут приняты, страна закрепит модель «просвещенного авторитаризма» с отчетливым силовым уклоном. Для Пекина и Москвы это сигнал преемственности и готовности блокировать «цветные» сценарии. Для внутренней аудитории — холодный душ после ожиданий 2022 года.

Долгосрочный риск хорошо известен. Перекрывая легальные каналы выражения недовольства, власть не устраняет его причины, а лишь загоняет их вглубь. Конституционная страховка от нестабильности способна сработать наоборот, сделав будущие всплески не только вероятнее, но и радикальнее. Управляя транзитом, Астана может выбрать стабильность, которая выглядит прочной — ровно до того момента, пока не перестает ею быть.

Организация тюркских государств (OTS, она же ОТГ) собирается в Габале запустить формат «OTS+» — элегантный способ пригласить на вечеринку тех, кто говорит на тюркских языках, но пока не имеет собственного государства-члена. Генсек Кубанычбек Омуралиев торопится заверить всех, что это чисто экономика, транспорт, логистика и ни в коем случае не военный блок. Конечно, конечно — просто скромный чат для обсуждения контейнерных перевозок и совместных трубопроводов. Никто же не подумает ничего дурного.

Между тем, правила членства строгие: только суверенные государства, где тюркский язык — государственный. Это оставляет за бортом пару любопытных кандидатов внутри самой большой страны Евразии. Башкортостан и Татарстан, где миллионы людей говорят на языках, которые любой тюрколог без труда признает родственниками турецкого, казахского и азербайджанского, вынуждены пока довольствоваться ролью наблюдателей на обочине. Их лидеры уже не первый год ездят на культурные форумы TURKSOY, подписывают меморандумы о сотрудничестве в образовании и туризме, отправляют делегации на мероприятия ОТГ — но формально остаются внутри российской федерации, где Москва держит эксклюзивные права на внешнюю политику.

А что, если пойти ва-банк и предложить им настоящий «плюс»? Не в смысле сепаратизма (упаси Бог, мы же не провоцируем), а в виде какого-нибудь креативного статуса ассоциированного партнёра в рамках OTS+. Представьте: Уфа и Казань получают приглашения на экономические панели в Анкаре и Баку, участвуют в рабочих группах по Срединному коридору, получают доступ к тюркским инвестиционным фондам и программам студенческого обмена. Всё под лозунгом «культурного многообразия» и «экономической интеграции», разумеется. Москва может даже не возражать — в конце концов, дополнительные миллиарды в инфраструктуру Поволжья никому не помешают, особенно когда они приходят через турецкие и азербайджанские банки.

Это было бы изящным решением для всех сторон. Анкара и Баку получают ещё один рычаг мягкого влияния в российском тылу, не пересекая красные линии. Дашки и Миннихановы — повод гордиться «тюркским братством» и дополнительные бюджеты на дороги и университеты. А Кремль — возможность сказать: «Видите, мы не против многостороннего сотрудничества, пока оно не угрожает конституционному строю».

Конечно, на практике такой шаг потребовал бы от ОТГ недюжинной дипломатической акробатики — и, вероятно, молчаливого кивка из Москвы. Но в мире, где геополитика всё чаще маскируется под логистику и культурные фестивали, идея не кажется совсем уж фантастической. В конце концов, если «OTS+» действительно про экономику, а не про флаги и границы, то почему бы не добавить в список пару регионов, которые уже де-факто живут в тюркском культурном пространстве?

Пока же остаётся только гадать: следующий саммит в Турции осенью 2026-го — не объявят ли там о первом «пилотном» приглашении для Уфы и Казани? Это было бы куда интереснее, чем очередной меморандум о взаимопонимании по поводу контейнеров. А если нет — то хотя бы честно признаемся: «плюс» пока предназначен для тех, у кого уже есть собственный флаг на крыше.

Бишкек идет в суд: Евразийский миф разбивается о полис ОМС

В мире постсоветской интеграции наступили странные времена. Раньше, когда у лидеров Центральной Азии возникали претензии к «старшему брату», они ехали в Кремль, пили чай и договаривались о «понятийных» скидках на газ или закрытии глаз на очередную партию санкционного сыра. Но в 2026 году правила игры изменились. Киргизия — страна, которую в Москве привыкли считать самым лояльным и зависимым тылом — подала на Россию в суд. В Суд ЕАЭС.
На первый взгляд, спор о медицинских полисах для семей мигрантов — это бюрократическая тоска. Но за скучными ссылками на статьи 96 и 97 Договора о ЕАЭС скрывается захватывающая драма: Бишкек первым догадался, что российские «интеграционные игрушки» можно использовать против самого создателя.

Долгое время Евразийский союз напоминал закрытый клуб, где членские взносы платились лояльностью, а дивиденды выдавались в виде «особого отношения». Это была интеграция по понятиям, а не по закону. Но после февраля 2022 года «особое отношение» Москвы стало слишком дорогим и токсичным удовольствием.

Зажатый санкциями и внутренней паранойей, Кремль решил, что лучший способ сплотить электорат — это старая добрая охота на мигрантов. Запреты на работу, облавы и, наконец, попытка лишить семьи приезжих базовой медицины. Но вот незадача: в уставе союза, который Россия сама же и писала, чтобы выглядеть солидно, черным по белому прописаны равные права. И Киргизия, вместо того чтобы покорно вздохнуть, вдруг решила прочитать то, что написано мелким шрифтом.

Иск Садыра Жапарова — это не просто забота о здоровье соотечественников. Это проверка Москвы «на слабо».

Если Суд ЕАЭС встанет на сторону Киргизии, Москве придется либо платить за лечение миллионов людей, зля собственных Z-патриотов, либо признать, что она не контролирует даже собственный карманный суд.

Если Москва проигнорирует решение, евразийский проект можно официально сдавать в утиль. Зачем нужен союз, в котором правила — это просто пожелания, которые «старший брат» меняет в зависимости от настроения в Госдуме?

Очередь у дверей суда
Самое забавное для стороннего наблюдателя — это то, с каким аппетитом за этим процессом следят соседи.

Казахстан уже давно точит зуб на российские «технические сбои» в портах и на железной дороге, которые удивительным образом случаются каждый раз, когда Астана говорит что-то не то в ООН. Успех Киргизии станет для Токаева сигналом: «Так можно было». Вместо того чтобы выслушивать нотации из Москвы, можно просто завалить Суд ЕАЭС исками о дискриминации транзита.
Армения, чьи отношения с Россией сейчас напоминают затянувшийся и скандальный развод, тоже не останется в стороне. Блокировки коньяка на «Верхнем Ларсе» из-за внезапно обнаруженной «плодожорки» — это классика жанра, которая в суде будет выглядеть как неприкрытый экономический шантаж.

Ирония момента в том, что Россия сама лишила себя пространства для маневра. Раньше она могла пригрозить «отключить газ» или выслать мигрантов. Но сегодня Киргизия и Казахстан знают: у них есть Китай, который строит железные дороги, и Турция, которая продает дроны. Диверсификация — лучшее лекарство от имперского высокомерия.

Москва хотела построить «евразийский блок» как альтернативу Западу, с судами, правилами и красивыми аббревиатурами. Она его построила. И теперь, к своему удивлению, обнаружила, что в этом блоке она — всего лишь одна из сторон договора, которую могут вызвать в суд за неоплаченный визит к стоматологу.

Если в феврале 2026-го Бишкек выиграет дело, это будет означать одно: эпоха, когда Россия могла управлять регионом через страх и «особые отношения», официально завершена. Наступает эпоха юристов, контрактов и медленного, но верного демонтажа империи через залы судебных заседаний.

Казахстан переписывает правила игры: почему нефтяным гигантам пора готовить чековые книжки

Долгое время отношения между Казахстаном и западными нефтяными мейджорами напоминали старый брак, заключенный в эпоху «дикого капитализма» 90-х: много претензий, периодические скандалы, но развод невозможен из-за общих детей в виде гигантских месторождений Кашаган и Карачаганак. Однако свежее решение лондонского арбитража по Карачаганаку показывает, что Астана больше не намерена довольствоваться ролью младшего партнера, который молча подписывает счета за банкет.

Суть спора по Карачаганаку банальна и в то же время фундаментальна для нефтяной отрасли. Консорциум, в который входят Eni, Shell, Chevron и «Лукойл», годами списывал операционные расходы как возмещаемые затраты (cost oil). Суд признал: часть этих трат была, мягко говоря, необоснованной.

Хотя Астана вряд ли получит все $6 млрд, на которые рассчитывала, потенциальные $2–4 млрд возврата через корректировку распределения нефти — это мощный прецедент.
Во-первых, это первая крупная победа правительства Токаева над «старыми» СРП (соглашениями о разделе продукции).
Во-вторых, компании не выпишут чек завтра, но доля государства в прибыльной нефти вырастет. Это «мягкая» форма реприватизации прибыли без нарушения буквы закона.

Контраст с Кашаганом, где в 2025 году консорциум NCOC сумел отбить экологический штраф на $4,2 млрд, лишь подчеркивает новую стратегию Казахстана. Астана действует методом «ковровых бомбардировок» юридическими исками: если не сработала экология, сработает аудит затрат или обвинения в коррупции.

Иск в Швейцарии, основанный на подозрениях в раздувании контрактов Eni, — это не просто поиск лишних $15 млн дол. Это создание рычага давления. Когда на кону стоят претензии по Кашагану в безумные $160 млрд, любой локальный проигрыш нефтяников в Лондоне или Цюрихе делает их позицию на будущих переговорах по продлению контрактов в 2026–2027 годах всё более шаткой.

Режим «справедливого Казахстана» в действии
Для Касым-Жомарта Токаева пересмотр условий с нефтяными гигантами — это вопрос не только бюджета, но и внутренней легитимности после событий января 2022 года. Обществу нужно показать, что национальные богатства больше не утекают сквозь пальцы западных корпораций и «старой элиты».

Но здесь есть тонкая грань. Токаев — дипломат, а не популист в духе покойного Уго Чавеса. Он понимает, что без западного опыта добыча на сверхсложных месторождениях встанет, а прямая национализация превратит Казахстан в изгоя.

Поэтому мы видим не экспроприацию, а «юридический измор», цель которого заставить Chevron, Shell и Eni добровольно увеличить долю «КазМунайГаза» или согласиться на менее выгодную формулу раздела продукции в обмен на юридический мир.

Сделка «Лукойла» с Carlyle Group: крупнейший крах международных амбиций российского бизнеса после 2022 года — и тихая победа Казахстана

29 января 2026 года «Лукойл» объявил о заключении соглашения с американским инвестфондом Carlyle Group о продаже LUKOIL International GmbH — холдинговой компании, владеющей практически всеми зарубежными активами группы за пределами России. Это не просто корпоративная сделка. Это, пожалуй, самый масштабный и символичный демонтаж империи российского международного бизнеса, начавшийся после февраля 2022-го и продолжающийся уже четвёртый год.

Оценочная стоимость зарубежных активов «Лукойла» до войны достигала $22 млрд. В периметр сделки войдут НПЗ в Румынии и Болгарии, огромная сеть заправок в Европе и США, месторождения на Ближнем Востоке, в Африке и Центральной Азии — всё, кроме одного заметного исключения: казахстанского пакета.

Именно здесь история приобретает особый казахстанский акцент.

Активы в Казахстане — 5% в Tengizchevroil (Тенгиз), 13,5% в Карачаганаке и 12,5% в Каспийском трубопроводном консорциуме (КТК) — официально остаются в собственности «Лукойла». Компания подчёркивает, что они «продолжат деятельность в рамках соответствующей лицензии». OFAC США, вводя санкции против «Лукойла» в конце 2025-го, сознательно исключил эти проекты из-под самых жёстких блокирующих мер — чтобы не остановить экспорт казахстанской нефти через российскую территорию и не ударить по добыче на Тенгизе, где доминируют Chevron и ExxonMobil.

Но спокойствие обманчиво. Ещё 28 января Минэнерго Казахстана направило в OFAC формальную заявку на выкуп этих долей, ссылаясь на преимущественное право, предусмотренное соглашениями по проектам. Шансы на одобрение высоки: Вашингтон заинтересован в стабильности глобальных поставок нефти, а Астана — в снижении рисков, связанных с санкционным статусом российского акционера.

Если сделка пройдёт (а многое говорит о том, что пройдёт), «Лукойл» потеряет последний крупный зарубежный форпост в постсоветском пространстве. Для российской компании это будет означать полный выход из Центральной Азии как значимого игрока.

Для Казахстана же сценарий выглядит прагматичным и стратегически выгодным:

📌 Консолидация контроля над ключевыми проектами в руках государства или близких структур (KazMunayGas уже давно наращивает доли).

📌 Снижение геополитических и санкционных рисков без остановки добычи и экспорта.

📌 Сохранение операционной стабильности: американские и европейские партнёры никуда не денутся, а КТК продолжит качать нефть.

Пока весь российский крупный бизнес либо уходит по принуждению (как «Газпром» в Германии, «Роснефть» в Европе, «Новатэк» в Польше), либо продаёт активы за копейки, либо просто ликвидируется (банки, РЖД с GEFCO, «Росатом» с финской АЭС), казахстанский кейс — редкий пример контролируемой «национализации сверху» под прикрытием западных санкций.

Конец монополии: почему Организация тюркских государств больше не "клуб по интересам"

В геополитике Центральной Азии долгое время господствовала простая геометрия: северный вектор (Россия) обеспечивал безопасность и транзит, восточный (Китай) — деньги на инфраструктуру, а западный — инвестиции в нефтянку и легитимацию элит. Однако после февраля 2022 года эта привычная система координат начала давать сбои. Сегодня в Астане, Ташкенте и Бишкеке все чаще смотрят на Анкару не просто как на «братскую столицу», а как на единственный работающий страховой полис от непредсказуемости Кремля.

Дистанцирование от России для Казахстана и его соседей — это не эмоциональный порыв и не «предательство», как любят сокрушаться в эфирах федеральных каналов. Это холодный расчет.

Москва, веками игравшая роль «главного по подъезду» в регионе, превратилась из источника стабильности в источник рисков. Санкции сделали российскую финансовую систему токсичной, а логистику через территорию РФ — лотереей. Когда КТК внезапно встает на «ремонт» именно в моменты дипломатических трений, в Астане делают выводы быстрее, чем в Кремле успевают подготовить пресс-релиз о технической неисправности.

В этой ситуации ОТГ во главе с Турцией предлагает то, чего у России сейчас нет: альтернативный выход в мир, не обремененный санкционным багажом.

Для Токаева и его коллег по региону «Срединный коридор» — это не просто логистический проект, а проект по сохранению суверенитета:
📍Возможность поставлять ресурсы в Европу в обход России — это лучший аргумент в любом споре с «Газпромом» или РЖД.

📍Доступ к системе Баку — Тбилиси — Джейхан превращает Казахстан из заложника российской трубы в полноценного игрока на энергетическом рынке Средиземноморья.

Турция здесь выступает в роли «анти-России» в хорошем смысле слова: она предлагает интеграцию без имперских замашек и «защиты соотечественников». А Эрдоган, при всей его сложности, воспринимается в регионе как прагматичный торговец, с которым можно договориться, в то время как Кремль все чаще разговаривает на языке ультиматумов и «исторической справедливости».

Ещё один момент. Январские события 2022 года в Казахстане показали, что ОДКБ может быстро прийти на помощь, но цена этой помощи всегда включает в себя политические счета, которые Астане платить не хочется. Военное сотрудничество с Турцией — покупка дронов Anka и Bayraktar, обучение офицеров — дает Центральной Азии «зубы», которые не зависят от капризов российского Минобороны.

Для Казахстана это способ диверсифицировать систему безопасности. Если ваше оружие произведено в стране НАТО (пусть и такой своенравной, как Турция), это создает дополнительный уровень сложности для любых «гибридных» сценариев.

Наконец, нельзя недооценивать гуманитарный аспект. В Москве привыкли считать, что русский язык и общее прошлое — это вечный клей. Но для молодого поколения в Алматы или Ташкенте Турция — это понятный soft power: успешные сериалы, качественное образование и современный ислам, который не пугает спецслужбы.

Тюркская интеграция позволяет центральноазиатским элитам строить национальную идентичность, опираясь на внешнюю силу, которая не ставит под сомнение их право на существование как независимых государств. В отличие от российских нарративов о «подарках русского народа», турецкий дискурс ОТГ строится на равенстве (по крайней мере, риторическом).

Означает ли это окончательный разрыв с Москвой? Разумеется, нет. География — это приговор, и Россия останется крупнейшим соседом. Но эпоха монополии Москвы на влияние в Центральной Азии официально завершена.

Сегодня регион выбирает модель «1+1+1»:
👉Китай как банк;
👉Турция как окно в мир и щит;
👉Россия как сосед, с которым нужно быть вежливым, но держать дверь на цепочке.

В долгосрочной перспективе ставка на ОТГ — это ставка на рост против стагнации. Пока Россия занята «исправлением истории», Турция и Центральная Азия заняты строительством будущего. И в Астане отлично понимают, на каком поезде ехать комфортнее.

Давайте разберем, почему «выхлоп» Токаева — это не пустые слова, а часть большой игры по демонтажу российского влияния, и почему ирония тут излишня.

Во-первых, Токаев — не блогер, а профессиональный дипломат. "КараVан идёт" недоумевает: почему президент не назвал банк и не позвонил в Москву с криком «караул»? Ответ очевиден любому, кто понимает логику Астаны: фигура умолчания — это самый мощный инструмент давления.

Называя астрономическую цифру в $14 млрд (7 трлн тенге), Токаев решает сразу три задачи:
Он сигнализирует Западу, что, мол, «я вижу всё. Мы контролируем потоки и готовы пресекать обход санкций, если давление на нас станет критическим»;

Ставит ультиматум собственным олигархам: Любой банк, замешанный в схемах, теперь «на крючке». Президенту не нужно называть имя, чтобы совет директоров каждого крупного банка в Казахстане провел бессонную ночь;

Токаев незримо дистанцируется от Москвы. Это четкое обозначение того, что Казахстан больше не является «тихой гаванью» для российского капитала, который ищет выход в обход комлпаенса.

Во-вторых, давайте понимать, почему новости «исчезают»?

Коллеги из "КараVана" видят в удалении новостей «испуг». Мы же видим в этом централизованное управление рисками.

Выброс такой информации — это хирургический надрез. Как только сигнал был принят адресатами (в Кремле и в офисах финрегуляторов США), избыточный шум в СМИ становится вреден. Астане не нужна паника вкладчиков или обвал акций на KASE. Им нужно было показать возможность разоблачения, а не устраивать публичную казнь банковской системы.

В-третьих, сумма в $14 млрд сопоставима с третью бюджета. Если такие деньги проходят транзитом, они не приносят экономике Казахстана ничего, кроме риска вторичных санкций.

Ехидство автора по поводу того, что Токаев «раскрывает операции спецслужб», наивно. Токаев дает понять: услуги Казахстана как «прачечной» или «транзитной зоны» больше не бесплатны в политическом смысле. За каждый перегнанный миллиард Москве придется платить уступками в других сферах.

В-четвёртых, таким образом, Казахстан выбивает Россию ее же методами.

Астана мастерски освоила тактику «гибридного нейтралитета». Улыбаться на саммитах ЕАЭС и одновременно публично фиксировать многомиллиардные сомнительные потоки из «сопредельной страны» — это способ выставить счет.

Вместо того чтобы искать в словах Токаева «грязную провокацию», стоит признать: мы наблюдаем за тем, как Казахстан методично и профессионально возводит стену между своей финансовой системой и токсичными российскими деньгами. Это не «нервы», это инвентаризация чужих грехов для использования в будущих торгах.

Москва теряет рычаги влияния не потому, что Токаев «провоцирует», а потому, что Казахстан перерос роль младшего партнера и начал играть в высшей лиге, где информация — это валюта покруче тенге или рубля.

Казахстан играет ва-банк: вторая АЭС, китайский акцент и старая добрая многовекторность

Пока «Росатом» ещё только разворачивает геодезистов и буровые на первой площадке у Улкена, премьер Олжас Бектенов уже ставит подпись под постановлением от 26 января 2026 года. Документ лаконичен до неприличия: вторая атомная станция, Жамбылский район Алматинской области. То есть — практически на соседнем поле с первой, «Балхашской».

Это не лень фантазии и не бюрократическая инерция. Это холодный расчёт. Две станции плечом к плечу — значит, ЛЭП, дороги, водоводы, охрана периметра, вся логистика и инфраструктура оплачиваются один раз и работают на двоих. А главное — юг Казахстана наконец-то перестанет висеть на перетоках с севера, как альпинист на одной страховке. Дефицит мощности здесь уже не проблема, а диагноз, и «KEGOC» давно устал его лечить.

Геополитика в чистом виде. Первую АЭС (2,4 ГВт, два ВВЭР-1200) отдали российскому консорциуму под началом «Росатома». Вторую — китайской CNNC. Токаев и его команда не просто многовекторят — они выстраивают классический хеджирующий портфель: ни один поставщик технологий не получает монополии. В одном и том же микрорайоне скоро будут стоять рядом российские реакторы и китайские Hualong One (или что там в итоге выберут). Конкуренция или вынужденное сосуществование — время покажет.

Сухая арифметика выглядит убедительно. К 2035 году энергосистеме нужно минимум 17 ГВт новой генерации. Две АЭС у Балхаша — это только стартовая площадка для индустриального рывка юга. Без них рост просто упрётся в потолок.

Но между постановлением и первым током — традиционная казахстанская пропасть. Скептики уже точат карандаши:

📍Сроки. Официально — запуск в 2035–2036-м. На практике крупные стройки в регионе умеют растягиваться так, что «оптимистичный сценарий» превращается в мем.
📍 Экология. Балхаш и без того мелководный, а две станции разом заметно увеличат тепловую и водную нагрузку. Эко-активисты уже греют клавиатуры.
📍 Деньги. Два параллельных атомных мегапроекта — это нагрузка на «Самрук-Казыну», от которой у любого казначея заболит голова. Внешние займы, суверенные гарантии, возможно, китайские кредиты на особых условиях — всё это ещё предстоит ювелирно увязать.

Итог простой и немного жестокий. Первая станция — вопрос элементарного выживания южной энергосистемы. Вторая — уже не про необходимость, а про амбицию. Казахстан заявляет себя не просто как урановую державу, а как потенциального ядерного лидера Центральной Азии. Главное, чтобы между бодрым «подписано» и реальным «включено» не растянулась очередная постсоветская вечность.

Центральная Азия в 2025-м: Китай официально стал главным торговым партнёром региона.
Что это значит для России?

В январе 2026 года китайское Министерство коммерции опубликовало итоги 2025 года: товарооборот Китая с пятью странами Центральной Азии (Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан) превысил 106,3 млрд долларов — впервые регион в целом перешагнул стомиллиардный рубеж. Рост на 12% к 2024-му, экспорт из КНР — 71,2 млрд (+11%), импорт из ЦА — 35,1 млрд (+14%). Пекин стал крупнейшим торговым партнёром для всех пяти республик одновременно. Это не статистическая формальность, а фиксация долгосрочного сдвига, который Кремль наблюдает уже несколько лет, но теперь вынужден признать в цифрах.

Для Москвы 2025-й стал годом, когда «ближнее зарубежье» в экономическом смысле стало ещё дальше. Россия остаётся значимым игроком — особенно в энергетике, миграции, безопасности и «серых» схемах параллельного импорта, — но её торговый оборот с регионом (по разным оценкам, около 40–45 млрд долларов в 2024–2025 гг.) теперь объективно меньше китайского. Казахстан торгует с Китаем почти на 49 млрд, с Россией — существенно меньше; Кыргызстан показывает взрывной рост экспорта в КНР (с десятков миллионов до миллиардов за несколько лет), часто через реэкспорт, но это уже китайская история. Даже в традиционно пророссийских нишах (газ для Туркменистана, ядерные проекты в Узбекистане и Казахстане) Китай не конкурирует напрямую — он просто занимает больше места на полке.

Последствия для России многомерны и в основном эрозионные:

Во-первых, экономическая гравитация сместилась. Центральная Азия десятилетиями балансировала между рублём, трубами и рынком труда в России — теперь главный вектор притяжения — юань, инфраструктура «Пояса и пути» и рынок сбыта для «новой тройки» (электромобили, батареи, солнечные панели). Средний коридор (Транскаспийский маршрут) растёт именно потому, что санкции сделали его выгодной альтернативой российским транзитным путям. Китай инвестирует в переработку, локализацию, добавленную стоимость — Россия же в основном предлагает сырьё плюс безопасность, но её привлекательность как экономического магнита падает.

Во-вторых, геополитический вакуум заполняется без шума. Пока Москва сосредоточена на Украине и глобальном противостоянии с Западом, Пекин методично строит мягкую силу через кредиты, дороги, рынки и теперь — через «человеческий капитал» (профессиональное обучение, культурные проекты). Нет открытого конфликта — «безграничная дружба» декларируется на высшем уровне, — но интересы расходятся: Китай не нуждается в российском военном зонтике в регионе, он создаёт свой, экономический и инфраструктурный.

В-третьих, ЕАЭС и рублёвая зона выглядят всё более декоративно. Когда реальные деньги и товары идут через юань и китайские коридоры, интеграционные проекты Москвы теряют вес. Даже параллельный импорт в Россию через Кыргызстан и Казахстан — это часто китайские товары под местными флагами.

Долгосрочные риски очевидны, но не фатальны. Россия может перестроиться: стать соучастником китайских проектов (вместо конкурента), сохранить уникальные ниши (ядерные технологии, оружие, энергосети, миграционные потоки), использовать ШОС и «Большое евразийское партнёрство» как площадки для координации, а не соперничества. Пекин, в отличие от Запада, не ставит Москве идеологических условий и не угрожает «цветными революциями». Китайская доминация в ЦА для России — скорее благо, чем угроза, если сравнивать с гипотетическим доминированием НАТО или ЕС.

Но пока тренд однозначен: 2025-й — год, когда Центральная Азия экономически вышла из постсоветской орбиты окончательно. Не ушла полностью — миграция, энергия, безопасность держат связи, — но центр тяжести сместился на восток. Без громких заявлений, без конфликтов, просто потому что так выгоднее всем пятерым республикам. Для России это не конец влияния, но начало новой, более сложной реальности: партнёрство с Китаем в регионе придётся строить не как с равным, а как с тем, кто уже впереди.

В ответ на рассуждения о «казахских националистах на госсодержании» и их панегириках новой конституции — полностью согласны: это классический постсоветский фарс, где «общественное обсуждение» маскирует уже принятые наверху решения. Но давайте добавим свежих деталей, чтобы понять, насколько всё это декоративно.

Во-первых, проект конституции, представленный в конце января, действительно полон красивых слов: запрет смертной казни, сокращение срока задержания без суда с 72 до 48 часов, гарантии права на адвоката с момента ареста. Звучит прогрессивно — как «правила Миранды» на казахстанский лад. Даже ИИ, если его спросить, скажет, что это шаг к международным стандартам. Но на практике? Арест Ермека Нарымбая на два месяца за посты в соцсетях с критикой той же реформы — яркий пример того, как эти «гарантии» работают. Активиста, автора лозунгов против Назарбаева, депортировали из Бишкека без суда и бросили в СИЗО за «нарушение запрета на общественную деятельность». И это не единичный случай: штрафы за «фейки» о конституции уже летят, как снежки в Баймаке. Премьер Бектенов поручил «жёстко реагировать» на такие «фейки», а министр Аида Балаева, по слухам, лично курирует репрессии против недовольных.

Во-вторых, внешнеполитический «пласт» — чистый wishful thinking. Закрепление статуса «средней державы» и «невмешательства» в конституции? Как будто это остановит давление со стороны Москвы или Пекина. Вы правы: Путин, Си или даже Трамп не станут читать казахстанский Основной закон перед тем, как решать судьбу КТК или ОДКБ. А несостыковка с приоритетом международных договоров — это бомба замедленного действия, которую националисты предпочитают игнорировать. Примеры Украины, Грузии и Венесуэлы здесь в точку: бумага терпит всё, но реальность — нет.

Что касается языка: да, русский сохранил статус в госорганах, казахский объявлен «объединяющим нацию». Депутат Казыбек Иса объясняет это геополитикой — мол, жёсткие шаги по языку дадут «внешним силам» повод для манипуляций. Читайте: страх перед Россией, где «защита русскоязычных» — вечный предлог. Но это не реформа, а компромисс, призванный не разозлить «северного соседа».

И наконец, критика со стороны правозащитников вроде Айман Умаровой: проект полон противоречий, ограничивает свободу слова и протестов под видом «защиты общественного порядка». В итоге, как и в 2022-м, мы увидим референдум с «всенародным одобрением», пару косметических правок — и ничего по сути. Токаев строит «Новый Казахстан» по старым лекалам: с курултаем вместо парламента и «Великой степью» в преамбуле для националистов. Но без реальной свободы слова и собраний это не конституция, а декорация для авторитарной модернизации.

Как Астана приручает большую нефть и вежливо прощается с «Лукойлом»

В мире большой нефти и хрупких демократий десятилетиями действовал негласный пакт: инвесторы приносят технологии и капиталы, а взамен получают юридический иммунитет и право качать ресурсы на условиях, зафиксированных в момент слабости принимающей стороны. 2026 год окончательно показывает, что эпоха этих «священных коров» — соглашений о разделе продукции образца 1990-х — подошла к концу.

Пауза в инвестициях, объявленная главой Shell Ваэлем Саваном, — не эмоциональный демарш и не попытка надавить на Астану. Это сухая бухгалтерия, замаскированная под дипломатию. Shell сегодня находится под жестким давлением акционеров, которым нужна предсказуемая доходность, а не героизм. Вкладывать миллиарды в юрисдикцию, где правила игры переписываются прямо во время матча, — роскошь, которую публичная компания позволить себе больше не может.

Астана действует без суеты. Проигрыш консорциума Карачаганак в лондонском арбитраже стал именно тем прецедентом, которого в Казахстане ждали годами. Цена вопроса — от $2 млрд до $4 млрд — не фатальна для мейджоров, но принципиальна. Спор предельно классический: какие расходы считать «возмещаемыми»? Казахстан больше не готов верить западным аудиторам на слово и требует пересмотра правил задним числом — в свою пользу.

Когда Саван говорит об ожидании «более чёткой картины», он фактически утверждает: мы вернёмся, когда поймём, сколько именно вы ещё планируете у нас забрать. Для Shell Казахстан из «дойной коровы» превратился в актив с высоким коэффициентом неопределённости. В эпоху, когда капитал уходит в СПГ и низкоуглеродные проекты, борьба за каждый баррель в Центральной Азии становится для западных мейджоров слишком дорогим удовольствием.

На этом фоне разворачивается более тонкая и куда более показательная драма — исход «Лукойла». Сделка с Carlyle Group по продаже почти всех зарубежных активов выглядит похоронным маршем по международным амбициям российского частного капитала. Но именно казахстанский кейс заслуживает отдельной главы в учебниках по прикладному прагматизму.

Оставив казахстанские доли «Лукойла» за рамками сделки, стороны фактически подбросили Астане идеальный пас. Казахстанское Минэнерго, как говорят в таких случаях, уже стоит в очереди к OFAC. Конструкция получается почти учебниковой.

«Лукойл», обложенный санкциями, становится токсичным партнёром для Chevron и ExxonMobil.

Вашингтону проще иметь дело с понятным «КазМунайГазом» в КТК и на Тенгизе, чем с российским акционером под санкциями.

Без громких лозунгов и национализации в латиноамериканском стиле Казахстан аккуратно забирает контроль над ключевой инфраструктурой, используя санкции как легальное прикрытие для реализации преимущественного права выкупа.

Это не экспроприация. Это комплаенс, доведённый до логического конца.

Для инвесторов в emerging markets урок здесь предельно прост и, увы, не нов: не стоит путать гостеприимство с бессрочным абонементом на сверхприбыль. Казахстан — не Ливия и не Венесуэла. Здесь не отбирают вышки под охраной военных патрулей. Здесь действуют через лондонские суды, экологические штрафы и налоговые корректировки. Это аккуратный, юридически выверенный ресурсный национализм.

В этом раунде Астана выигрывает: больше контроля, больше доходов и меньше российских рисков. Но счёт будет выставлен позже. Пауза Shell — лишь первая ласточка. Если Казахстан перегнёт палку в судах и фискальных спорах, новые фазы Кашагана могут так и остаться на чертежах. В 2026 году нефти в мире много, а предсказуемых и тихих гаваней для капитала — катастрофически мало.

Романтизм ушёл. Осталась математика.

Венедиктов продает красивый нарратив. Токаев слишком прагматичен, чтобы обменять реальный контроль над ключевым регионом Евразии на право выражать «глубокую озабоченность» с трибуны в Нью-Йорке.

Токаев уже дважды дал понять, что тема закрыта: опыт в Женеве полезен, но «этого более чем достаточно», и он остаётся фокусирован на Казахстане.

А прагматизм здесь железный. Контроль над Казахстаном — это реальная власть: над ресурсами, над транзитными маршрутами (особенно теперь, когда они стали ещё критичнее), над внутренней стабильностью в регионе, где все соседи — либо сверхдержавы, либо их клиенты. Пост генсека — это, напротив, институционально слабая позиция: моральное влияние, медийная трибуна, но без вето, без бюджета, без армии и с постоянным риском быть заблокированным кем-то из P5. Для человека, который за последние годы жёстко консолидировал власть, переписал Конституцию под себя, запустил реформы и выстроил многовекторность как работающую систему — это был бы откровенный даунгрейд.

В проекте новой Конституции Казахстана меняют формулировку о применении русского языка. Как сообщил зампред Конституционного суда Бакыт Нурмуханов, предлагается закрепить, что русский язык может использоваться «наряду» с казахским, который сохраняет статус государственного.

Для Москвы статус русского языка — традиционная «красная линия». Однако Астана провела правку с такой аккуратностью, что формального повода для дипломатической истерики у МИД РФ не возникает. Статус «официального» сохранён? Да. Упоминание в Конституции осталось? Да.
Но ключевое — не в букве, а в смысле. Семантический сдвиг от «равенства» к «сосуществованию» — от «наравне» к «наряду» — это сигнал, адресованный не публике, а элитам. Приоритеты изменились.

Это не языковая реформа, а институциональная мимикрия. Мягкая, почти незаметная форма десоветизации, которую Москва вынуждена проглотить: слишком велика её зависимость от Казахстана как от логистического коридора, финансового прокси и санкционного буфера. В текущих условиях Астана может позволить себе то, что ещё пять лет назад сочли бы недопустимым.

Важно и то, чем это не является. Это не попытка «укусить» Россию и не жест символического разрыва. Это противопожарная перегородка. Казахстан хочет оставаться партнёром — но не «частью» и не «продолжением». Формула лояльности без растворения.

Юридический уход от паритета с русским языком — почти идеальный сигнал для западных инвесторов и политиков. Он показывает: дрейф от Москвы происходит не только в логистике и дипломатии, но и на уровне идентичности и базовых ценностей. Торговля может расти — но культурная и институциональная зависимость будет сокращаться.

Астана ясно понимает: лучшего момента, чтобы переписать правила под себя, может больше не быть. Москва и Запад заняты друг другом, и в этом окне возможностей Казахстан действует максимально рационально.

Пекин, в отличие от Москвы, к языковым нюансам относится сугубо утилитарно. Ему безразлично, на каком языке говорят в Астане, если это не мешает стабильным поставкам нефти, газа и металлов. Более того, укрепление казахской национальной идентичности повышает устойчивость страны к внешнему давлению — как западному, так и северному. А устойчивость — ключевое слово китайской региональной стратегии.

Для Пекина любые изменения, которые усиливают вертикаль власти и снижают риск «цветных революций», — безусловное благо. Если для внутренней стабильности Токаеву нужно заменить «наравне» на «наряду», Китай это скорее поддержит: предсказуемость режима для него важнее символов.

При этом Пекин не навязывает китайский язык в качестве замены русскому — это было бы избыточно и контрпродуктивно. Вместо этого он поддерживает постепенное децентрирование влияния Москвы. Чем слабее зависимость Казахстана от российского информационного и культурного поля, тем легче встраивать китайские технологические стандарты, инвестиции и инфраструктурные решения.

Если Россия для Казахстана — это «старый брак» с общей историей и взаимными обязательствами, то Китай — «новый инвестор»: он не интересуется, на каком языке ты читаешь стихи, пока ты вовремя отгружаешь медь, нефть и газ.

Токаев назначил референдум по новой Конституции на 15 марта

Президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев подписал указ о проведении республиканского референдума по принятию новой Конституции страны. Голосование назначено на 15 марта 2026 года.

Об этом глава государства объявил в среду вечером после того, как Конституционная комиссия представила ему итоговый проект Основного закона. На заключительном заседании комиссии документ единогласно поддержали представители всех парламентских партий, а также члены Национального курултая и общественные деятели, входившие в состав органа.

Мы завершили важный этап конституционной реформы. Проект учитывает предложения граждан, высказанные в ходе общественного обсуждения, и направлен на укрепление справедливого Казахстана, повышение роли парламента и защиту прав человека,

— заявил Токаев, подписывая указ.

Согласно официальным данным, новая Конституция включает более 80% изменений по сравнению с действующим текстом 1995 года (с поправками). Среди ключевых нововведений:

📍закрепление статуса Казахстана как «средней державы» и принципа невмешательства во внутренние дела других государств;
📍 уточнение формулировки о русском языке: вместо «наравне» теперь используется «наряду» с казахским в государственных органах и органах местного самоуправления;
📍 введение запрета смертной казни;
📍 сокращение срока задержания без суда с 72 до 48 часов;
📍 переименование Мажилиса в «Курултай» и усиление его контрольных функций;
📍 закрепление «Великой степи» как исторической основы казахской государственности в преамбуле.

Оппоненты реформы, включая ряд независимых активистов и правозащитников, критикуют проект за сохранение сверхпрезидентской системы, размытые ограничения свободы слова и собраний, а также за ускоренный характер подготовки документа. В последние дни в соцсетях фиксировались случаи административного преследования за критику проекта, в том числе арест политического активиста Ермека Нарымбая.

Центральная избирательная комиссия Казахстана в ближайшие дни должна утвердить окончательный текст бюллетеня и начать официальную агитационную кампанию. Ожидается, что власти представят референдум как «всенародное одобрение курса на Новый Казахстан».

Результаты голосования 15 марта станут одним из самых значимых политических событий в стране после январских событий 2022 года и конституционной реформы того же года.

Мы привыкли рассматривать Казахстан преимущественно через призму углеводородов, урановых запасов и его роли в качестве транзитного хаба между Китаем и Европой. Но если говорить о действительно устойчивых каналах внешнего влияния, то церковная инфраструктура — едва ли не самый прочный из них. Русская православная церковь в республике — это не просто религиозная организация; это один из немногих институтов, где Москва сохраняет прямой административный контроль, финансовые потоки и, что важнее всего, символическую власть над значительной частью русскоязычного населения. Астана до сих пор не решалась на демонтаж этой конструкции — слишком велик риск дестабилизации внутреннего баланса и слишком болезненной может оказаться реакция Кремля.

Кейс Иакова Воронцова — яркая иллюстрация того, как далеко заходит этот внутренний конфликт. Здесь дело не в теологии и не в личной судьбе отлучённого клирика. Это история о попытке деколонизации общественного пространства: создания альтернативной православной структуры, которая была бы вписана именно в казахстанскую реальность, а не в московскую вертикаль. Воронцов, со всеми его резкими формулировками и антивоенной позицией, стал удобным символом такого запроса — и одновременно удобной мишенью.

Власти выбрали классический, проверенный десятилетиями сценарий: ночной обыск, «обнаруженные» порошкообразные вещества, оперативное медосвидетельствование, 10 суток по административке за потребление. Всё это выглядит как операция по нейтрализации не столько священника, сколько идеи. При этом формально сохраняется видимость правового поля — никаких громких политических статей, никакого открытого преследования за взгляды. Просто «обычное» правонарушение, которое можно списать на личные слабости.

Проблема в том, что такие методы — это инструментарий старой школы, эпохи, когда контроль над обществом достигался через страх и компромат, а не через убеждение или хотя бы минимальный диалог. В условиях 2026 года, когда война в Украине продолжается уже пятый год, а антироссийские настроения среди молодёжи и интеллигенции только нарастают, подобный подход работает в обратную сторону. Вместо того чтобы заглушить дискуссию о независимой церкви, он её подпитывает. Запреты и аресты редко гасят идентификационные движения — они их загоняют в подполье, делают более радикальными и придают ореол мученичества.

Казахстан пытается вести тонкую игру: демонстрировать многовекторность, не провоцируя Москву на резкие шаги и сохраняя внутреннюю стабильность. Но использование старых репрессивных приёмов показывает пределы этой гибкости. Пока инструмент остаётся прежним, растёт и вероятность, что сторонники «своей» православной церкви — а их число будет только увеличиваться — перейдут от петиций и постов в Facebook к чему-то более организованному и менее контролируемому.

В итоге Астана рискует получить не просто неудобного священника, а медленно тлеющий очаг, который в любой момент может вспыхнуть — особенно если внешний контекст ухудшится. Деколонизация неизбежна, вопрос лишь в том, какой ценой она будет оплачена. Пока что цена выглядит как несколько граммов порошка и десять суток в изоляторе. Но история учит, что такие цены редко остаются окончательными.

Испытание на прочность

Мюнхенская конференция сегодня зафиксировала то, что долгое время оставалось в тени протокольных улыбок: «стратегическое партнерство» Москвы и Баку окончательно перешло в фазу открытого цинизма. Заявление Ильхама Алиева об ударах по азербайджанскому посольству в Киеве стала публичной констатацией того, что Кремль перестал играть в деликатность с ключевыми игроками на постсоветском пространстве.

В 2026 году внешняя политика РФ окончательно подчинена логике военного выживания. Если раньше в Кремле взвешивали: «А не обидится ли Алиев?», то сегодня расчет другой: «Насколько критично для нас сейчас его раздражение по сравнению с необходимостью бить по Киеву?».

Российский МИД может сколько угодно списывать все на ошибки ПВО, но три попадания по дипломатическим координатам — это специфический язык. Москва дает понять: в условиях экзистенциального конфликта с Западом «нейтралитет» соседей (особенно тех, кто поставляет гуманитарку Украине и обсуждает энергетику с Зеленским на английском) воспринимается как скрытая враждебность.

Стоит ли воспринимать январские тирады Дугина о «несуществовании» суверенного Кавказа как официальную доктрину? И да, и нет.

С одной стороны, Дугин никогда не был операционным штабом Кремля. С другой стороны, он — идеальный барометр настроений внутри «партии войны».

Когда он говорит о поглощении «постсоветских обрезков», он озвучивает то, что многие в силовом блоке шепчут в коридорах: если ты не с нами полностью, ты — цель. Проблема Москвы в том, что эта риторика, подкрепленная ракетами в Киеве, производит эффект, обратный желаемому.

Для Алиева ситуация выглядит однозначно. Азербайджан 2026 года — это не «бывшая республика», а региональный мини-гегемон, у которого за спиной маячит Турция и прагматичные интересы ЕС.

Баку понимает, что Европе его газ нужнее, чем одобрение Москвы. А успехи в Карабахе создали у азербайджанской элиты ощущение неуязвимости перед российским давлением. При этом, переход на английский в диалоге с Киевом — это не просто жест вежливости, это лингвистический побег из «русского мира».

Главная стратегия Казахстана — не победа в гипотетической войне, а повышение цены агрессии.

Азербайджан выиграл кампанию 2020 года и к 2026-му удерживает военное преимущество во многом благодаря турецким технологиям. Казахстан идёт по схожему пути — но системнее и осторожнее.

Астана не просто закупает БПЛА: она локализует сборку и обслуживание на своей территории. Это принципиально меняет архитектуру зависимости. «Выключить» казахстанское небо из Москвы становится не только политически, но и технически сложнее.

Кроме того, Казахстан внедряет турецкие системы управления боем и связи — прежде всего решения ASELSAN. Речь идёт о постепенном переходе на стандарты, которые хуже совместимы с российскими средствами радиоэлектронной борьбы. Это и есть практический цифровой суверенитет армии — не в декларациях, а в протоколах передачи данных.

Если Турция даёт «зубы», то Китай — «глаза» и политический зонтик.

Астана всё активнее интегрируется в китайскую навигационную систему BeiDou, получая доступ к данным спутников дистанционного зондирования. Это альтернатива ГЛОНАСС, критически важная для навигации и целеуказания. В военном деле независимость начинается не с танков, а со спутников.

В 2026 году Казахстан проявляет растущий интерес к китайским системам ПВО средней и большой дальности семейства HQ. Это уже вызов монополии российских С-300/С-400, которые традиционно прикрывали казахстанское небо в рамках объединённой системы ПВО СНГ. Монополии, как известно, удобны до первого политического конфликта.

При этом в Астане понимают: фронтальная война с Россией невозможна и самоубийственна. Подготовка ведётся к другому сценарию — «гибридных угроз» и защиты конституционного строя. То есть к ситуации, где важнее устойчивость управления, чем масштаб мобилизации.

Казахстан продолжает — пусть и без лишней огласки — программы подготовки офицеров в США и Великобритании. Цель прагматична: сформировать корпус военных, чьё профессиональное мышление и институциональная лояльность не завязаны исключительно на российских академиях. Это своего рода страховка от сценария, при котором армия может «заколебаться» в момент стратегического выбора.

«Слишком дорого для удара» — вот формула. Не победить, а сделать агрессию экономически и политически невыгодной.

Когда в стране сосредоточены миллиарды китайских, американских и турецких инвестиций — от энергетики до инфраструктуры, — любой удар по её территории автоматически становится проблемой не только Астаны, но и Пекина с Вашингтоном. Геоэкономика здесь работает как элемент ПВО.

Чем меньше в армии российских комплектующих, тем меньше у Москвы рычагов для потенциального «дистанционного отключения» обороноспособности. Суверенитет в XXI веке измеряется не лозунгами, а долей импортозамещения в критических системах.

Казахстан образца 2026 года — это Азербайджан, который учёл чужой опыт и действует тише. Астана не делает резких жестов и не играет на публику. Но под капотом идёт ускоренная замена советского наследия на тюркские и китайские решения.

Для Кремля это самая неудобная форма дрейфа: формальный союзник улыбается на саммитах, но его радары уже смотрят в другую сторону — и коды доступа меняются без лишнего шума.