1955 -1958 г. - строительство здания Всесоюзного НИИ целлюлозно-бумажной промышленности (ВНИИБ). Фото из архива Алексея Сапунова, материалы группы ВК «Площадь мужества».
Можно, даже не открывая Ломброзо, сугубо ради любопытства, сравнить лица создателей здания с лицами его разрушителей - возможно, даже не столько рядовых исполнителей, сколько заказчиков и выгодоприобретателей. Последние в обилии содержатся в видео-и фотоматериалах групп, посвящённых ВНИИБ.
Выводы каждый может сделать сам.
@paragnomen
Можно, даже не открывая Ломброзо, сугубо ради любопытства, сравнить лица создателей здания с лицами его разрушителей - возможно, даже не столько рядовых исполнителей, сколько заказчиков и выгодоприобретателей. Последние в обилии содержатся в видео-и фотоматериалах групп, посвящённых ВНИИБ.
Выводы каждый может сделать сам.
@paragnomen
💔26❤7
«О строительстве ВНИИБа и не только
В истории обыкновенно остаются генералы от архитектуры, задумывающие планы и командующие строительством величественных сооружений. Солдаты же этого невидимого фронта остаются в их тени. Но у нас появилась возможность вспомнить и вывести из тени одного из «рядовых», без которых тоже невозможно было бы создание той прекрасной рукотворной среды, что окружает нас в Петербурге.
Алексей Сапунов прислал нам уникальные фотографии строительства ВНИИБа, сделанные в 1955-59 годах его бабушкой Ириной Николаевной (и её коллегами, работавшими над проектом) во время авторского надзора строящегося здания. И теперь мы можем увидеть и само строительство и окружающий его мир Лесного 50-х годов.
И послушать рассказ Алексея:
Ирина Николаевна Семёнова (в девичестве Голубева) – ленинградский архитектор. Готовилась стать музыкантом, но, как она сама говорила, разбитый город и страна заставили поменять планы. В 1948 году она окончила Ленинградский инженерно-строительный институт. Училась в мастерской Александра Никольского, одного из известнейших мастеров отечественного авангарда. Выбор профессии был не случаен: дед Ирины Николаевны, Андрей Николаевич Голубев, закончил Училище технического рисования барона Штиглица, из крупных проектов участвовал в реконструкции Аничкова дворца. После окончания института Ирина Николаевна работает в Ленгипробуме (проектном институте целюлозно-бумажной промышленности). Участвует в проектировании объектов в Ленинграде, Сортавале, Кондопоге. В бригаде архитекторов под руководством Бориса Николаевича Журавлева проектирует здание ВНИИБ на 2-м Муринском проспекте: делает рабочие чертежи, разрабатывает интерьеры, ведет авторский надзор. На рубеже 50-60-х Ирине Николаевне пришлось покинуть Ленгипробум из-за конфликта с начальством по поводу отсутствия системы водоочистки на одном из проектируемых карельских ЦБК.
По материнской линии она происходила из крестьянской семьи, древнего села Введение-Каликино Костромской области. Её дед, Василий Вавилович Румянцев, был священником, учителем школы, а мама, Екатерина Васильевна приехала в 1921 году в Петроград учиться на ветеринара. Удивительное совпадение (а может быть и нет): семья Алексея сейчас живёт в доме на Большой Морской улице, который 100 лет назад стал её первым петроградским адресом, а покупка квартиры в нём состоялась, как выяснилось позже, в день ее рождения.
Ирина Николаевна привила своим детям и внукам понимание важности связи поколений, внимательного отношения к природе и культурному наследию предков. Алексей рассказывает: «Мы бережно храним все, что осталось. Храним связь с Костромской областью. Ездим туда ежегодно. Несколько лет назад занимались консервацией Егорьевской церкви, где служил дедушка Василий. Это уже в глухом лесу, но верю, что люди вернутся в эти места.»
Спасибо Алексею за фотографии и историю, дающие возможность не забыть ещё одного человека из тех, кого уже давно нет с нами, но благодаря которым в нас всё ещё сохраняется чувство прекрасного. Вот ещё одни слова Алексея:
«Уникальность здания ВНИИБа не только в том, что это единственное в округе античное здание в тосканском ордере, прежде всего это подвиг людей, только что переживших страшнейшую войну, но сумевших сохранить и приумножить творческое начало».
Из материалов группы ВК «Площадь мужества».
@paragnomen
В истории обыкновенно остаются генералы от архитектуры, задумывающие планы и командующие строительством величественных сооружений. Солдаты же этого невидимого фронта остаются в их тени. Но у нас появилась возможность вспомнить и вывести из тени одного из «рядовых», без которых тоже невозможно было бы создание той прекрасной рукотворной среды, что окружает нас в Петербурге.
Алексей Сапунов прислал нам уникальные фотографии строительства ВНИИБа, сделанные в 1955-59 годах его бабушкой Ириной Николаевной (и её коллегами, работавшими над проектом) во время авторского надзора строящегося здания. И теперь мы можем увидеть и само строительство и окружающий его мир Лесного 50-х годов.
И послушать рассказ Алексея:
Ирина Николаевна Семёнова (в девичестве Голубева) – ленинградский архитектор. Готовилась стать музыкантом, но, как она сама говорила, разбитый город и страна заставили поменять планы. В 1948 году она окончила Ленинградский инженерно-строительный институт. Училась в мастерской Александра Никольского, одного из известнейших мастеров отечественного авангарда. Выбор профессии был не случаен: дед Ирины Николаевны, Андрей Николаевич Голубев, закончил Училище технического рисования барона Штиглица, из крупных проектов участвовал в реконструкции Аничкова дворца. После окончания института Ирина Николаевна работает в Ленгипробуме (проектном институте целюлозно-бумажной промышленности). Участвует в проектировании объектов в Ленинграде, Сортавале, Кондопоге. В бригаде архитекторов под руководством Бориса Николаевича Журавлева проектирует здание ВНИИБ на 2-м Муринском проспекте: делает рабочие чертежи, разрабатывает интерьеры, ведет авторский надзор. На рубеже 50-60-х Ирине Николаевне пришлось покинуть Ленгипробум из-за конфликта с начальством по поводу отсутствия системы водоочистки на одном из проектируемых карельских ЦБК.
По материнской линии она происходила из крестьянской семьи, древнего села Введение-Каликино Костромской области. Её дед, Василий Вавилович Румянцев, был священником, учителем школы, а мама, Екатерина Васильевна приехала в 1921 году в Петроград учиться на ветеринара. Удивительное совпадение (а может быть и нет): семья Алексея сейчас живёт в доме на Большой Морской улице, который 100 лет назад стал её первым петроградским адресом, а покупка квартиры в нём состоялась, как выяснилось позже, в день ее рождения.
Ирина Николаевна привила своим детям и внукам понимание важности связи поколений, внимательного отношения к природе и культурному наследию предков. Алексей рассказывает: «Мы бережно храним все, что осталось. Храним связь с Костромской областью. Ездим туда ежегодно. Несколько лет назад занимались консервацией Егорьевской церкви, где служил дедушка Василий. Это уже в глухом лесу, но верю, что люди вернутся в эти места.»
Спасибо Алексею за фотографии и историю, дающие возможность не забыть ещё одного человека из тех, кого уже давно нет с нами, но благодаря которым в нас всё ещё сохраняется чувство прекрасного. Вот ещё одни слова Алексея:
«Уникальность здания ВНИИБа не только в том, что это единственное в округе античное здание в тосканском ордере, прежде всего это подвиг людей, только что переживших страшнейшую войну, но сумевших сохранить и приумножить творческое начало».
Из материалов группы ВК «Площадь мужества».
@paragnomen
❤34💔17
Архитектура — тоже летопись мира, она говорит тогда, когда молчат и песни и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе.
Чтобы при взгляде на нее осенила нас мысль о минувшей его жизни и погрузила бы нас в его быт, в его привычки и степень понимания и вызвала бы у нас благодарность за его существование, бывшее ступенью нашего собственного возвышения.
Гоголь Н. В. (1809-1852).
«Об архитектуре нынешнего времени», 1831 г.
@paragnomen
Чтобы при взгляде на нее осенила нас мысль о минувшей его жизни и погрузила бы нас в его быт, в его привычки и степень понимания и вызвала бы у нас благодарность за его существование, бывшее ступенью нашего собственного возвышения.
Гоголь Н. В. (1809-1852).
«Об архитектуре нынешнего времени», 1831 г.
@paragnomen
💔29💯10❤🔥3❤1🙈1
«– А вот здесь в холодильнике всегда белый колонизатор прячется.
– И что он там делает?
– Пельмени ест.
Гена открыл дверь холодильника:
– Никакого колонизатора.
– Наверное, потому, что пельмени кончились, – сказал Чебурашка».
Успенский Э. Н. (1937-2018), детский писатель.
«Похищение Чебурашки».
@paragnomen
– И что он там делает?
– Пельмени ест.
Гена открыл дверь холодильника:
– Никакого колонизатора.
– Наверное, потому, что пельмени кончились, – сказал Чебурашка».
Успенский Э. Н. (1937-2018), детский писатель.
«Похищение Чебурашки».
@paragnomen
👻19🎄10👀5👍2❤1
«Таджикистан в огне гражданской войны.
Обозначим его как «Влад из Волгограда». История его скорее грустная (ну да ладно), зато вписывается в армейский контекст, и история поучительная.
Шёл 1997 год. Не стану тут распространяться, за каким чёртом меня понесло в Таджикистан, как я там оказался во главе отряда из девяти пацанов, но вот оказался.
Сидим мы на броне БТРа, несущегося на скорости через таджикские горы. Только что отъехали от Колхозабада. И сидим мы на броне злые-презлые. Выясняем отношения.
БТР принадлежит российской мотострелковой дивизии. За нами несётся БТР сопровождения, поскольку в те годы таков был порядок: в одиночку ездить по Таджикистану и его горам запрещалось. Там горы кишели моджахедами и можно было попасть в засаду. Мчимся на глинисто-зелёном фоне.
Что, собственно, случилось? Останавливались только что в Колхозабаде у арыка. День воскресный, народ – кто пешком, кто на осликах (в халатах, а как же, Средняя же Азия!) – мимо трусил с рынка и на рынок. Некоторые приветливо показывали латинское «V» пальцами. В 1997 году российские БТРы вызывали уважение.
Земля ещё свежая, апрель месяц, зелень ещё сочная. Среднеазиатские узловатые деревья. Тело БТРа мы в тень поместили, хотя всё не уместилось.
Зачем останавливались у рынка? Я уж не помню точно, что-то там экипажу понадобилось. Стоим, ждём. Поскольку не хватает двоих. Один – из их дивизии, начальник разведки полка, а второй – наш, как раз Влад из Волгограда.
Наконец появляются. По ту сторону арыка. Ещё издали понятно, что пьяные, и довольно сильно. Поскольку двигаются как пьяные. Я пытаюсь найти глазами мостик через арык, но в пределах досягаемости моего зрения не нахожу. Ни влево нет мостика, ни вправо.
Они мечутся на той стороне арыка. Наконец прыгают. Начальник разведки поскальзывается, но скорее удачно – приземляется на нашей стороне. Бежит к БТРу сопровождения. Неуклюже карабкается на броню. Улыбается.
Наш Влад поскальзывается и летит в арык. На нём российская форма. Аборигены (и те, что на осликах, и те, что пешком, но все в халатах) видят, как «наш» лежит в арыке. Смеются. Позор-то какой для Российской армии, а? Аборигены видят!
Я вне себя от злобы.
Выяснилось, что на рынке Влад и начальник разведки быстро выжрали несколько стаканов местного коньяка (каждый), налитого им приветливыми таджиками из чайника...
Влад всю дорогу сюда в плацкарте читал «Шатунов» Мамлеева. У него звание старшего лейтенанта милиции, он, что называется, следователь-интеллектуал. Кроме Мамлеева он может щегольнуть фамилиями ещё десятка корифеев того времени, конца XX века. Но по части алкоголя он слаб, этот розовый русский поросёнок с пшеничными волосами, расшлёпанным носиком и нежной кожей блондина. Он уже успел полосато сгореть множество раз на солнце.
Обозлённый, я приказал опустить его на самое дно БТРа, и сейчас он там лежит, мучаясь, вероятно, от жары и твёрдых предметов, которыми обычно набит БТР (ну, там снарядные ящики, острые углы металла)…
Приезжаем на границу с Афганистаном, в расположение погранотряда. Я там занимаюсь своими делами, обедаю в офицерской столовой – на самом деле это только палатка в десятке метров от контрольно-следовой полосы на границе…
Усаживаемся в БТР, но ехать не можем – пропал Влад.
Ору на ребят, пытаясь найти виновного. Кто-то выдвигает предположение, что он прополз в Афганистан. «Да и мать его так! – ругаюсь я. – Пусть его там моджахеды прирежут. Поехали без него!»
Начальник отряда возражает, ни в какую не согласен. «Вы его привезли, вы его и увозите. Нельзя, чтобы нештатная единица на заставе присутствовала».
Между тем на грани нервного срыва находится экипаж БТРа сопровождения. Ругаемся с применением страшнейших очередей мата. В сердцах они уезжают без нас, у них другое боевое задание, и они подчиняются своему командованию.
вперёд
@paragnomen
Обозначим его как «Влад из Волгограда». История его скорее грустная (ну да ладно), зато вписывается в армейский контекст, и история поучительная.
Шёл 1997 год. Не стану тут распространяться, за каким чёртом меня понесло в Таджикистан, как я там оказался во главе отряда из девяти пацанов, но вот оказался.
Сидим мы на броне БТРа, несущегося на скорости через таджикские горы. Только что отъехали от Колхозабада. И сидим мы на броне злые-презлые. Выясняем отношения.
БТР принадлежит российской мотострелковой дивизии. За нами несётся БТР сопровождения, поскольку в те годы таков был порядок: в одиночку ездить по Таджикистану и его горам запрещалось. Там горы кишели моджахедами и можно было попасть в засаду. Мчимся на глинисто-зелёном фоне.
Что, собственно, случилось? Останавливались только что в Колхозабаде у арыка. День воскресный, народ – кто пешком, кто на осликах (в халатах, а как же, Средняя же Азия!) – мимо трусил с рынка и на рынок. Некоторые приветливо показывали латинское «V» пальцами. В 1997 году российские БТРы вызывали уважение.
Земля ещё свежая, апрель месяц, зелень ещё сочная. Среднеазиатские узловатые деревья. Тело БТРа мы в тень поместили, хотя всё не уместилось.
Зачем останавливались у рынка? Я уж не помню точно, что-то там экипажу понадобилось. Стоим, ждём. Поскольку не хватает двоих. Один – из их дивизии, начальник разведки полка, а второй – наш, как раз Влад из Волгограда.
Наконец появляются. По ту сторону арыка. Ещё издали понятно, что пьяные, и довольно сильно. Поскольку двигаются как пьяные. Я пытаюсь найти глазами мостик через арык, но в пределах досягаемости моего зрения не нахожу. Ни влево нет мостика, ни вправо.
Они мечутся на той стороне арыка. Наконец прыгают. Начальник разведки поскальзывается, но скорее удачно – приземляется на нашей стороне. Бежит к БТРу сопровождения. Неуклюже карабкается на броню. Улыбается.
Наш Влад поскальзывается и летит в арык. На нём российская форма. Аборигены (и те, что на осликах, и те, что пешком, но все в халатах) видят, как «наш» лежит в арыке. Смеются. Позор-то какой для Российской армии, а? Аборигены видят!
Я вне себя от злобы.
Выяснилось, что на рынке Влад и начальник разведки быстро выжрали несколько стаканов местного коньяка (каждый), налитого им приветливыми таджиками из чайника...
Влад всю дорогу сюда в плацкарте читал «Шатунов» Мамлеева. У него звание старшего лейтенанта милиции, он, что называется, следователь-интеллектуал. Кроме Мамлеева он может щегольнуть фамилиями ещё десятка корифеев того времени, конца XX века. Но по части алкоголя он слаб, этот розовый русский поросёнок с пшеничными волосами, расшлёпанным носиком и нежной кожей блондина. Он уже успел полосато сгореть множество раз на солнце.
Обозлённый, я приказал опустить его на самое дно БТРа, и сейчас он там лежит, мучаясь, вероятно, от жары и твёрдых предметов, которыми обычно набит БТР (ну, там снарядные ящики, острые углы металла)…
Приезжаем на границу с Афганистаном, в расположение погранотряда. Я там занимаюсь своими делами, обедаю в офицерской столовой – на самом деле это только палатка в десятке метров от контрольно-следовой полосы на границе…
Усаживаемся в БТР, но ехать не можем – пропал Влад.
Ору на ребят, пытаясь найти виновного. Кто-то выдвигает предположение, что он прополз в Афганистан. «Да и мать его так! – ругаюсь я. – Пусть его там моджахеды прирежут. Поехали без него!»
Начальник отряда возражает, ни в какую не согласен. «Вы его привезли, вы его и увозите. Нельзя, чтобы нештатная единица на заставе присутствовала».
Между тем на грани нервного срыва находится экипаж БТРа сопровождения. Ругаемся с применением страшнейших очередей мата. В сердцах они уезжают без нас, у них другое боевое задание, и они подчиняются своему командованию.
вперёд
@paragnomen
❤17