По поводу очередного беспредела на улице.

Думается, что ключевая проблема именно в коррумпированности и сращении с криминалом (в том числе этническим) правовых институтов, в которых в принципе доступна опция влияния на принятие нужного решения. А кто на нее насобирал денег или статуса - неважно. Диаспора скинулась или позвонил большой человек, какая разница?
This is nothing personal, it's just business.

Вспомнилась моя пациентка с эпилепсией после черепно-мозговой травмы. Обычная женщина, не помню профессию, кажется, работала на одном из доживающих век заводов. Дело было в начале 2000-х. Когда она переходила дорогу с внуком, ее сбила машина, за рулём был высокопоставленный сотрудник одного из силовых ведомств. Внука успела вытолкнуть, а сама попала под удар, получила множественные переломы костей, включая череп, месяцы реанимации, множество операций. Госэкспертиза (и первичная и повторная) беззастенчиво признала степень вреда здоровью легкой, а на независимую экспертизу у пострадавшей денег не было. В обьяснительной водителя, кстати, он лишь задел женщину боковым зеркалом автомобиля. Национальность в данном случае была вполне титульной.

Почему перед законом все равны, но некоторые равнее других, ясно. А почему неадекватное поведение на улице особенно часто проявляют представители отдельных географических регионов, исчерпывающе описано здесь.

Кто будет задавать цивилизационные стандарты вместо исчезнувшего СССР? У действующего руководства есть только двойные стандарты, как во внешней так и во внутренней политике. Их они и задают, а последствия этого мы можем наблюдать повсеместно.

#страначудес
@paragnomen

Промежуточные выводы по суете* в Новых Ватутинках.
*что за суета:

Сложности внедрения крота в этническую банду очевидны. Интересно, а как решают такую агентурную проблему в Европе и США, где уже давненько с ней сталкиваются?

Про смерть и психологию масс

Интересная штука психология масс. Если бы сейчас враги разбомбили городок под Москвой, или все его население расстреляла бы суперуспешная банда скулшутеров (простите, фантазия разыгралась), или вырезала банда мигрантов - страшно было бы зайти в комментарии в соцсетях.

А между тем, даже при очень оптимистичном подсчёте 1500 умерших в месяц, за 30 дней мы имеем 45000 погибших из-за пандемии (и от самой короны и от последствий вызванного ей развала медицины).
Это целый Электрогорск или целая Кашира. Следующее достижение Наро-Фоминск (67000), а там и Реутов (108000) недалеко.

Целый город умер! Но он же хронически умирает, не одновременно, не сразу. Ну умер, ладно, слабый был, зачехлили, увезли. Это не вызывает эмоционального отклика, так себе инфоповод. Ещё и писать о надоевшей теме себе дороже - тут же отпишется куча несогласных. Прощай, Электрогорск, есть вещи поинтереснее.

@paragnomen

На вопрос об опыте противодействия этнической преступности в странах Европы откликнулся французский тг-канал. Его администрация не рекомендует рассматривать Францию, как пример для подражания в решении данной проблемы.

@paragnomen

„У человека можно отнять всё, кроме одного: последней свободы человека — выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам, выбирать собственный путь.“

Виктор Франкл (1905-1997), австрийский психиатр, основатель логотерапии.

@paragnomen

В Бельгии знаю, с этим проблемы. Внедрение человека извне - задача трудная из-за очень разного менталитета и культурного кода. Его просто не принимают за своего. А свой на чуждую общину работать тоже вряд ли будет. Того же соучастника расстрела театра Батаклан довольно долго искали по всему Брюсселю, а он отсиживался в Моленбеке. Во Франции же такую местную разведку упразднили ещё при Николя Саркози, что сами полицейские считают чудовищной ошибкой. В итоге теперь информация оказывается у них в руках практически прямо перед тем, как кто-то планирует что-то совершить. А сил хватает лишь на то, чтобы еле-еле успеть это нечто неизбежное предотвратить. О ситуации на земле гораздо лучше полиции осведомлены сотрудники американского посольства через своих бесконечных активистов, везёт, когда те ею с французами делятся. Это мне член профсоюза рассказывала Линда Кебаб. Но при этом, мне кажется, в сфере наркобизнеса у них своих внедрённых агентов хватает. Убийцу полицейского в Авиньоне вычислили моментально, потом пасли пару дней и арестовали, хотя никаких камер на месте преступления не было.
https://xn--r1a.website/paragnomen/1062

Про национальность преступника

Не очень понятна дискуссия о том, называть или не называть национальность преступника. И вообще - есть ли национальность у преступности.

Преступность - явление многоликое, от рейдерских захватов до уличного хулиганства.

Также преступность - явление многофакторное, в любом преступлении участвуют индивиды со всеми своими параметрами (пол, возраст, национальность и т.п.) и социум со всеми своими параметрами (обычаи, законы, политический строй и т.п.).

Если между одним или несколькими параметрами и конкретным видом преступлений в конкретном времени и месте выявляется корреляция - в ней стоит поискать причинно-следственные связи.

Национальность так же важна для исследования преступности, как и другие параметры, и глупо игнорировать классику.

А вот почему вместо экспертов с профессиональным образованием в тонкости отличий корреляций от причинно-следственных связей начинают вникать телеграм-каналы, это вопрос к экспертам.

Когда профессионалы годами, и даже десятилетиями игнорируют проблему, за нее берутся дилетанты. Почему так вышло? Может быть под званиями, должностями и степенями т.н. профессионалов скрываются еще худшие дилетанты?

@paragnomen

Очень интересная информация по ситуации с оценкой национальности преступников в сегодняшней Франции.

Когда-то французская криминалистика была передовой и ее достижениями пользовались все развитые страны. Рене Гарро разработал основы криминалистической антропологии, Альфонс Бертильон первым в мире системно применил метод антропометрии в криминалистике, Габриэль Тард и Густав Лебон исследовали поведение толп, в том числе - криминальное поведение.

Сегодняшняя же французская криминалистическая практика радикально отдалилась от своих классиков.

Критерий расовой и национальной принадлежности запрещен к упоминанию: "Во Франции юридически запрещено упоминать происхождение подозреваемого. Сами слова, определяющие происхождение человека, запрещены. Слово "раса" стало запретным. Настолько, что становится трудно описать человека. Во Франции пресса редко упоминает настоящие имена иммигрантов, причастных к преступлению или преступлению, поскольку само имя указывает на этническую принадлежность людей".

Ещё больше удручает, что официальная трактовка причин совершения тяжких преступлений сводятся к психопатологии:
"Когда происходит что-то очень серьезное, нужно говорить "о сумасшедшем французе" или "о просителе убежища, который потерял душевное равновесие". Между указанием на действительные причины преступности и стигматизацией психически больных Франция уверенно выбрала второе. И это страна, давшая миру Филиппа Пинеля, который снял с душевнобольных цепи и призвал не отождествлять их с преступниками.

Последствия такой противоречащей здравому смыслу политики не заставили себя ждать.

Le Figaro сообщает о беспрецедентном росте убийств в стране за последние 20 лет.

В других публикациях той же Le Figaro можно найти констатацию значительного роста уровня других преступлений против личности (грабежей, уличных нападений, изнасилований и др.), а также описание высокого уровня страха за личную безопасность у жителей мультикультурных кварталов.

@paragnomen

Увы, все так. Примеров тому немало. Взять историю с французом родом из Мали, который избил посреди ночи свою соседку, 65-летнюю еврейку, врача и директора яслей. Бил её кулаками, таскал по квартире, а потом выкинул с балкона, 20 минут до прихода полиции стоят там и орал что-то про дьявола района. Судить его не стали, сказали, что он псих. Другой пример. Мигрант, убивший священника, снова оказался психом, сошел с ума после того, как ему отказали в виде на жительство во Франции. Он кулаками забил до смерти священника, который все это время давал ему приют. Ранее под Нантом резонансное нападение на полицейскую. Тоже "француз" Ндиага Диэй и тоже сошел с ума вкупе с радикализацией.
https://xn--r1a.website/paragnomen/1069
https://xn--r1a.website/actualiteFR/15138

Если ситуация во Франции действительно такова, это очень печально.

Замалчивание реальных причин этнической преступности снижает эффективность противодействия ей и результаты видны невооружённым глазом.

А списывание вполне понятных мотивов совершения преступлений на психические расстройства ставит крест на всей истории становления гуманного отношения к психически больным, которому Франция учила остальной мир. Французский гуманизм приносится в жертву новым политическим трендам.

Использование психиатрии для политических целей это очень, очень плохой знак. За примерами далеко ходить не нужно.

@paragnomen

https://xn--r1a.website/actualiteFR/15138

Когда ложная идеология возводится в разряд общественной религии, общество за это платит цену: https://xn--r1a.website/paragnomen/1069. Называть национальность авторов преступлений означает признать ложность идеологии толерантности.

Сегодня годовщина Октябрьской революции. Кто-то гордится и отмечает ее, кто-то плюется и ругается.
Мы своего отношения выказывать не будем - оно сложное, писать долго, да и само событие как-то не застали.

Лучше заглянем в то время, почитав записи некоторых очевидцев Революции 1917 года, которые либо работали психиатрами, либо повстречались с психиатрами в революционные годы.

А еще, кстати, сегодня день открытия первого в России вытрезвителя "Приют для опьяневших" (в городе Тула). Можно выбрать, какую дату отмечать.

@paragnomen

▪️"На случай заболеваний два раза в неделю заходил какой-то фельдшер, который от всех болезней прописывал одни и те же порошки. Врач посетил нас только один раз, психиатр по специальности и социалист-революционер по партийности. Говорил он исключительно о завоеваниях революции, а не о врачебной помощи недомогающим".

- Константин Глобачев "Правда о русской революции: воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения", 1922г.

▪️ „Революция и сновидение имеют одинаковое содержание: выявление инфантильных, архаических «желаний», преимущественно нарцистических, вытесненных и не вытесненных. Одинакова и форма этих выявлений... Эта форма прямо непонятна, запутанна, бестолкова, подобно ребусу. И революция, и сновидение одинаково нуждаются в толковании. Толкование показывает, что лозунги революции представляют собой прикрытие, ложную спайку, подобно маскировке сновидений".

- Николай Осипов, психиатр. "Революция и сон", 1931 г.


▪️«В начале революции, в Москве, ко мне пришел мой знакомый психиатр И. Д. Ермаков и предложил мне прослушать его исследование о Гоголе <...> Я был погружен в бурный поток хитроумнейших, но совершенно фантастических натяжек и произвольных умозаключений, стремительно уносивших исследователя в черный омут нелепицы. Таким образом мне довелось быть если не умиленным, то все же первым свидетелем „младенческих забав“ русского литературного фрейдизма. В начале двадцатых годов труд Ермакова появился в печати — и весь литературоведческий мир, можно сказать, только ахнул и обомлел, после чего разразился на редкость дружным и заслуженным смехом»

- Владимир Ходасевич, поэт. "Книги и люди. Курьезы психоанализа.// Возрождение". 1938 г.

@paragnomen

Воспоминания психиатра Николая Краинского (фрагмент книги "Без будущего. Очерки психологии революции и эмиграции", изданной за рубежом в 1930-е годы).

1.
ГЛАВА IV.
Личная жизнь во время революции и мое отношение к ней.

В первые периоды революции я оставался сторонним её наблюдателем и переносил её невзгоды, как и все другие. Поскольку учреждения, в которых я работал, под­падали под переходные периоды, я испытывал все их прелести, но не был активным их деятелем. С прихо­дом в Киев добровольцев я вступил в белое движе­ние, которое мы тогда идеализировали, и с тех пор во­ображал себя активным борцом против революции, и по­тому все дальнейшие события я описываю как участник и активный деятель. Тогда я не знал истинного лица вож­дей белого движения и не имел понятия о быховской про­грамме. Я считал добровольческую армию борющейся за спасение единственной России, которую знала история - Рос­сии исторической, Царской. И потому, как и все другие монархисты, часто чувствовал на протяжении этой борьбы тот диссонанс и отсутствие ясных лозунгов, которые по моему разумению и погубили белое движение.

По складу моего духа, если бы я мог предвидеть бу­дущее непредрешенческое течение в эмиграции, отречение от лозунга исторического девиза «За Веру, Царя и Отече­ство», отречение от державного гимна и все прочее, я бы решительно остался в гибнущей России и, если бы уцелел, может быть там лучше послужил бы русскому народу, чем в эмиграции.

Революцию я предвидел во всем её ужасе и ненави­дел ее до глубины души. К либеральным общественным деятелям, неуклонно разрушавшим Россию, я относился с глубоким презрением. С первых дней февральской катастрофы гибель России была для меня совершенно ясна. Ко всем событиям революции я чувствовал одно лишь омерзение. Вот почему странно было бы требовать от ме­ня объективности: я шлю революции, всем её титанам, фанатикам, мошенникам, а особенно изменникам Царю одно только проклятие.

Я пишу то, что видели мои глаза, не для розового чи­тателя и не для непредрешенца, а потому хорошо знаю, как этот труд будет встречен. Но надо же иметь му­жество хоть раз сказать правду о том, что принято за­малчивать и маскировать. Я не вижу жемчужного зерна в навозной куче революции.

В самые первые дни революции я встретил одного своего ученика студента, который с восторгом стал мне говорить о светлом празднике новой жизни. Я выслушал его спокойно и, посмотрев ему в глаза, сказал: «Разве вы не видите, что все погибло?» Он посмотрел на меня с изумлением и написал мне в своей душе приговор неисправимого черносотенца. Мы молча разошлись. Через месяц я его встретил в другой обстановке и он сам обратился ко мне со словами: «А как вы были правы!»

@paragnomen

2

К началу революции я жил в своем имении под Киевом, между станциями Дарницей и Борисполем, где мною был выстроен великолепный санаторий, в котором те­перь разместился госпиталь для душевнобольных солдат с Юго-западного фронта в 350 человек! Я предоставил государству весь санаторий, инвентарь и мой труд на все время войны безвозмездно и вел госпиталь под флагом Красного Креста в качестве главного врача. Оплачивалось только содержание больных.

Проведя первый период войны на фронте, я был потом привлечен к обслуживанию психиатрической помощью сол­дат Юго-Западного фронта и устроил свой госпиталь, вло­жив в него все достижения современной психиатрии, мой опыт и знания и все мои личные средства, которые были значительны.

Госпиталь находился в ведении Главноуполномоченного Московского района А. Д. Самарина, а ближайшим моим сотрудником в качестве уполномоченного, руководившего отправкою ко мне душевнобольных с фронта, был из­вестный психиатр проф. В. Ф. Чиж. У меня была чудес­ная собственная лаборатория, библиотека и я продолжал свои научные работы, одновременно поддерживая связь с физио­логической лабораторией профессора В. Ю. Чаговца. Позднее я в качестве приват-доцента Киевского университета чи­тал там лекции по общей психиатрии и психологии, работая в физиологической лаборатории.

Будучи тем, что тогда называлось презрительным термином черносотенца, я был среди окружающих тече­ний совершенно одинок и только в лице проф. В. Ф Чижа я имел твердого единомышленника и горячего русского патриота. Все остальное кругом было левое.

У меня был превосходный штат служащих, в боль­шинстве испытанных моих друзей и сотрудников по прежней моей службе в качестве директора больших и хороших окружных правительственных психиатрических больниц. Были люди, которые служили со мною от деся­ти до восемнадцати лет. Санитары, выученные мною, были из деревни Александровки, при которой было имение моего отца, часть которого теперь находилась в моем владении. Дело было поставлено самым гуманным образом, и слу­жащие были обставлены хорошо.

Но были, среди служащих и неудачно выбранные наспех во время войны. Я не мог отказать моим друзьям, отвергнув их протекции. И между прочим мне всучили ординатора-еврея Сегалина, который оказался убогим суще­ством и ненавистником России. Он показал свои когти с первых дней революции, а впоследствии играл роль у большевиков. Вторая моя ошибка была плодом гуманности моего брата, который был тюремным инспектором в г. Чернигове.

В черниговской тюрьме содержался каторжник фельд­шер Иван Иванович Хоменко, убивший в 1905 г. исправни­ка. Он был присужден к смертной казни, но помилован и отбывал наказание в тюрьме. Это был революционер-фанатик со святыми глазами, мягким голосом, достаточно интеллигентный и хороший знаток своего дела. В тюрьме он вел себя безупречно и производил впечатление раска­явшегося. Через шесть лет мой брат выхлопотал ему Высочайшее помилование, и Хоменко был освобожден под надзор полиции.

Когда осенью 1915 года я открыл свой госпиталь, то по просьбе брата взял его на поруки и назначил фельд­шером в свой госпиталь. Человек это был необыкно­венно выдержанный, умный, симпатичный. Дело вел образ­цово. Он был женат и жил с женою в одном из моих домиков.

Как только разразилась революция, Хоменко снял мас­ку: он оказался левым эсэром и быстро вошел в связь с партией.

Как и во всех учреждениях катастрофа не миновала и моего госпиталя: по революционному трафарету появился комитет во главе с кухаркой Галькою, выросшей на кухне моего отца. Кончилось дело так, как оно кончалось везде: полным разграблением имущества, митингованием, революционными бреднями и, наконец, экспроприацией комитетом под руководством фельдшера Xоменко, моего собственн­ого госпиталя. Я отнесся к этому философски: все равно все гибло и вести дело было невозможно. Поэтому, сдав госпиталь, забрав часть своих вещей, я переехал в Ки­ев где у меня была комната, и ушел в научную работу.

@paragnomen

3

Не описываю разгрома моего госпиталя, потому что он ничем не отличался от всех подобных, тогда чинимых по всей России.

В версте от моего госпиталя, в своем имении жил мой отец, тогда уже глубокий старик, но его пока не тро­гали. Как у всякого помещика в Малороссии, у моего от­ца было два своих жида, Гершко и Берко, оба даже мало­грамотные, но чрезвычайно предприимчивые и для хозяина полезные. От отца они перешли ко мне, и были мне при ведении сложного хозяйства очень полезны и честны Комис­сионную работу они выполняли в совершенстве. С бориспольскими евреями я был в хороших отношениях, и они поставляли мне все для госпиталя. Однако, когда во время керенщины н 1917 году я, по установившемуся обычаю, отпустил несколько пациентов - евреев на пасху к тамошним евреям, то они вернулись в госпиталь совер­шенно распропагандированными. Большинство из них были симулянты.

С первых часов революции еврейская молодежь в том числе сыновья и дочери моих жидов, сразу стали наглыми и экспансивными революционерами. В то время как молодежь бредила социализмом, их отцы бросились покупать землю, мечтая стать помещиками. Берко сейчас же купил себе хутор, ибо евреи получили право на вла­дение землею, которого раньше вне черты оседлости не имели.

Уехав в Киев, я перестал интересоваться госпита­лем, ибо не было приятно видеть, как разрушается все созданное трудом и знанием.

В Киеве во всех госпиталях происходило то же са­мое: расхищалось казенное имущество и воцарялось полней­шее безделие.


Казалось бы, что кое-что хорошего должна была дать революция. Возникли безчисленные союзы врачей, в том числе союз психиатров. Конечно, на все руководящие пос­ты выдвинулись евреи. Почти все они превратились в профессоров, в нововозникшем «клиническом институте». Я принял участие в этой новой жизни, читал лекции, де­лал доклады в научных обществах, но мало кто в это время этим интересовался.

@paragnomen

4

В моей длинной жизни, полной приключений и перемен, мне приходилось бывать в разных положениях и вести различный образ жизни. Но этот период революция в Киеве я жил совершенно мещанской жизнью. К счастью я был совершенно одинок и это одиночество, пожалуй, было тем, чем я больше всего дорожил. Мне было тог­да 46 лет. Никем и ничем я не был связан, никому не отдавал отчета в своих действиях. Я жил на квар­тире у своего школьного товарища, чиновника Контрольной палаты, Заламатьева. Жил он с дочерью и со свояченницей бедно. Мы были дружны и одинаково ненавидели рево­люцию. Комната у меня была студенческая, почти без вся­кой обстановки; и я, привыкший к очень богатой жизни, нисколько не тяготился этим опрощением. Перезнакомился я с жильцами и часто заходил к ним на чай. Ко мне относились очень хорошо. Дома я целыми днями занимался научно, уходил только в госпиталь, в котором работал, и в физиологическую лабораторию. Долгие вечера проводил со своими хозяевами, иногда играл на виолончели. Позже я стал постоянным фаготистом в опере и это доставляло мне большое удовольствие.

В госпитале Красного Креста, в котором я был консультантом, положение было сложное - сначала при ке­ренщине, потом при петлюровщине и при большевиках. Я заведывал лабораторией госпиталя, и она всегда была полна студентов и курсисток, особенно евреев, которые меня любили. Оригинально было то, что в ней царила чисто научная атмосфера и даже в дни большевиков о них не говорили, хотя между посетителями были и большевики.

В Киеве у меня было много знакомых и ко мне за­ходило много разных людей. Жизнь моя того времени бы­ла не плоха. Об ограбленном имуществе я нисколько не жалел.


Время было опасное, при керенщине больше подлое, при большевиках страшное. Среда, в которой я вращался, была демократическая. В домашней жизни царил полуго­лод, грязь.

Деньги у меня еще были. Домик, в котором мы жили, был во дворе. Отсюда я наблюдал всю революцию до прихода большевиков, в феврале 1919 года, когда яви­лись меня расстреливать и мне пришлось скрыться, как скрывались многие. После того я перебрался в госпиталь, где помещался в комнате лаборатории. По вечерам бывало, когда с улицы доносилась редкая стрельба, когда электри­чество тускло горело со сниженным вольтажем, а в водопроводе не было воды, я сидел в своей комнате за столом и штудировал формулы механики. А за стеной мой школьный товарищ фантазировал на пианино, чрезвычайно музыкально и грустно. Когда я приходил в столовую пить чай почти без сахару, мы вспоминали детские годы и какой прекрасной казалась нам старая жизнь на фоне революции! Иногда в эту хмурую жизнь врезался флирт: женщины необыкновенно легко отдавались в это время <...> Связи были проходящие, прочных при­вязанностей не было, жили сегодняшним днем. Для меня будушего не было: я привык к мысли, что все гибнет, и я не видел никакого выхода из создавшегося положения. Нормальный человек в нормальное время имеет свое будущее в своей фантазии. Теперь этого не было. Люди становились равнодушны к своей судьбе: все равно ничего не изменишь. В дни бомбардировок и террора жизнь лю­дей висела на волоске. Знали, что своего жребия не избе­жишь. Не было даже того страха, в котором проявляется инстинкт самосохранения. Когда я был осужден на расстрел и скрывался, на душе у меня было спокойное равновесие и тупое сознание неизбежности: скрываться вечно ведь нельзя. И если я пробовал заглянуть в ленту буду­щего, она просто обрывалась.

Утром проснешься голодным и мечтаешь о том, как пойдешь в лавку купить французскую трехкопеечную булку, которая при керенщине стоила уже полтора рубля, а при большевиках - четыре. И какою вкусною она казалась в мечтах! Грезы о съестном занимали в психике огром­ное место. В фантазии рисовались блюда старого режима и о них было столько разговора. Вся Россия переживала «Си­рену» Чехова. Обед в кухмистерских стоил три рубля, был невкусен и скуден, а сервировка примитивна.

@paragnomen

5

Мне как врачу приходилось исследовать интеллигент­ных больных и раньше бывших нарядными женщин. Их белье было до крайности грязно, а тело издавало не­стерпимый запах.

В комнате было холодно и, ложась в постель, я на­валивал на себя сверху все теплое из тканей, что у меня было в комнате. Грело свое собственное тело.

Однажды я сидел за своим столом, заваленным книгами, и занимался. На краю стола, между книгами, стояла тарелка с халвой, которую я купил себе, как лакомство. Внезапно я услышал шорох и, обернувшись в сторону тарелки увидел, что в растаявшей халве застрял мышонок. Он так и захлебнулся в липкой массе. В старое время, при царском режиме, я брезгливо выкинул бы всю халву. Теперь брезгливость была буржуазным предрассуд­ком. Я вытащил мышонка и выкинул его на улицу, а халву с удовольствием съел.

Бывали у нас в врачебной компании скромные, убогие пирушки, где царская водка все больше заменялась само­гоном.

Керенщину я выдержал без особых для себя инци­дентов.

В Киеве постоянно делались регистрации врачей. На одну из таких регистраций во время украинцев явился и я. Какой-то хам обратился ко мне на хохлацком жаргоне. Меня взорвало и я стал отвечать ему по-английски. Вышел скандал и я потребовал переводчика.

Заедали мелочи жизни, а на заседаниях домовых ко­митетов квартиранты грызлись между собою.

Настоящим образом революция задела меня при втор­жении первых большевиков. 10 февраля 1919 года я рабо­тал, по обыкновению, в лаборатории госпиталя за микро­скопом и собирался в обеденное время идти к себе на квартиру. В шесть часов у меня была университетская лекция, которую я читал в аудитории госпиталя. Но слу­чилось так, что в этот день, в виду наступления масляницы, наши врачи задумали устроить в складчину блины, и потому я не пошел домой.

Мы сидели за блинами, пили самогон, закусывали се­ледкой, и было довольно оживленно. В разгаре блинов в комнату вбегает моя лабораторная сестра Соломонова и говорит, что с моего двора через чужой телефон передали, что за мной пришли солдаты, чтобы вести меня на расстрел и чтобы я домой не возвращался. В те времена люди еще спасали друг друга, и мой друг профессор, узнав об этом, предупредил меня. Пришлось «смыться». Сейчас же я получил предложение от своих друзей скры­ваться у них. Как травленный зверь, не зная выследили ли меня, я задним ходом скрылся и прошел благопо­лучно по улицам. Три дня я не смел показать и носа на утицу. Потом мне сообщили, что распоряжение об аресте исходило от самостоятельной группы, в которой, видимо, были санитары из бывшего моего госпиталя. Когда через три дня Таращанская дивизия ушла из Киева, я вернулся в госпиталь.

Так погибли многие мои знакомые, предаваемые при­слугой или своими служащими.

@paragnomen