РФ не принимает ценности Запада, направленные на разрушение нравственности человека, заявил патриарх Кирилл в рождественском интервью гендиректору ТАСС Андрею Кондрашову в эфире "России-1".
Когда звучит фраза «разрушение нравственности», она всегда требует уточнения. Потому что в таком виде это не описание проблемы, а тревожный колокол без указания пожара. Звон громкий, но где дым — неясно.
Нравственность — не набор инструкций и не папка с утверждёнными ценностями. Это внутренняя система координат человека, то, как он различает допустимое и недопустимое, справедливое и подлое, своё и чужое. Она формируется не указами и не проповедями, а жизнью: опытом, ошибками, чтением, страхами, потерями, взрослением.
Именно поэтому нравственность у живого человека не может быть раз и навсегда застывшей — иначе это уже не нравственность, а догма.
Мораль — другое дело. Это внешний контур: нормы, традиции, запреты, общественные ожидания. Мораль всегда жёстче, потому что опирается на санкции — закон, осуждение, исключение. Она нужна, чтобы общество не рассыпалось. Но проблема начинается тогда, когда мораль пытаются выдать за нравственность и навязать её как единственно возможную «внутреннюю правду».
Когда говорят, что «Запад разрушает нравственность», чаще всего имеют в виду не хаос и вседозволенность, а вещи куда более конкретные: размывание привычных ролей, пересмотр семейных моделей, расширение индивидуальных прав, отказ от сакральных табу. Для консервативного взгляда это выглядит как атака на фундамент. Но здесь есть важный нюанс: прочный фундамент не боится сквозняков.
Если система ценностей устойчива, она не рушится от контакта с иным. Она спорит, отбирает, адаптирует, отбрасывает лишнее. Разрушительной внешняя среда становится лишь тогда, когда внутренняя система уже ослаблена — застоем, страхом перемен, запретом на обсуждение. В таком случае любой внешний импульс воспринимается как угроза, даже если это всего лишь вопрос.
Россия — не архаическое сообщество, живущее по доиндустриальным лекалам. Это сложное городское общество с высоким уровнем образования, мобильности и культурного разнообразия. Попытка удержать его в рамках «короткого списка правильных ценностей» — это не защита нравственности, а риск её подмены. Потому что навязанная извне «правильность» редко превращается во внутреннее убеждение. Чаще — в лицемерие или цинизм.
Настоящая угроза нравственности возникает не там, где есть спор, а там, где спор запрещён. Не там, где ценности меняются, а там, где их объявляют неизменными по указу. Не там, где человек сомневается, а там, где ему запрещают сомневаться.
Парадокс, но библейская история, когда сомневающемуся Фоме явился Иисус, после чего Фома поверил - она как раз про право человека на сомнение. Он сомневался - и получил ответ на сомнения. Иисусу по этой притче не нужны фанатики, он нуждается в тех, кто приходит к верному выводу через сомнения. Именно поэтому система тотальных запретов сама по себе противоречит тем самым «традиционным ценностям», которые она якобы защищает.
Баланс — слово скучное, но другого ответа здесь нет. Замыкание в себе ведёт к ригидности и изоляции, безусловное копирование чужого — к потере ориентиров. Между ними лежит куда более трудный путь: общество, которое само формирует свои ценности — через дискуссию, культуру, образование и право на ошибку.
Нравственность нельзя «защитить» запретами.
Её можно либо выращивать — либо имитировать.
|Закрытый канал: https://xn--r1a.website/no_open_expansion_bot
| Канал «Книги» @no_openspace_books
Telegram
ТАСС
РФ не принимает ценности Запада, направленные на разрушение нравственности человека, заявил патриарх Кирилл в рождественском интервью гендиректору ТАСС Андрею Кондрашову в эфире "России-1".
Иранские протесты: вопрос не в улице, а во времени
Иранские протесты по-прежнему выглядят разрозненными и неорганизованными. У них нет явных лидеров, нет программы, нет «центра принятия решений». Но именно здесь и кроется опасность: власть не может их локализовать, как это удавалось раньше. Масштаб растёт, а вместе с ним — риск перехода ситуации в иное, качественно новое состояние. До критической точки ещё есть дистанция, но привычная стратегия ожидания, что всё «само выгорит», в этот раз может не сработать. Всё дело в контексте.
А контекст для Ирана сейчас крайне неблагоприятный. За последний год страна пережила цепочку серьёзных ударов. В конце 2024 — начале 2025 годов Иран фактически утратил позиции в Сирии. Затем последовала короткая и откровенно неудачная конфронтация с Израилем, точку в которой поставили американские противобункерные бомбы — предельно недвусмысленный сигнал о границах допустимого. И, наконец, экономический удар: риал обвалился примерно на 60 процентов, резко обрушив покупательскую способность населения. Протесты в этой логике — не случайность и не вспышка эмоций, а закономерное продолжение каскада поражений.
Перед иранской правящей элитой встаёт простой по формулировке, но мучительный по сути вопрос: что делать дальше. Инерционное продолжение прежнего курса ведёт страну строго вниз. Любой альтернативный путь требует не косметических, а системных изменений — а значит, затрагивает судьбу самой элиты. Переформатирование политики почти неизбежно означает переформатирование правящего слоя: кто-то потеряет влияние, кто-то — позиции, а кто-то и место в системе. Страх личных потерь здесь вступает в прямое противоречие с пониманием того, что без изменений может рухнуть вся конструкция.
Пока этот выбор не сделан, протесты остаются неорганизованными. Это не признак их слабости, а симптом паралича наверху. Но у такой ситуации есть и обратная сторона: если управляемость вдруг даст сбой, протесты могут получить новый импульс — уже неуправляемый, сметающий всё на своём пути. Пока это сценарий достаточно гипотетический, но его вероятность нельзя сбрасывать со счетов.
Варианты развития событий, по сути, стандартны. Либо протесты действительно выгорят. Либо система управления перестанет справляться с ситуацией. Либо одна из элитных групп рискнёт возглавить протест, используя его как инструмент переформатирования всей правящей страты под новый проект. Самый опасный момент — второй сценарий: невозможно заранее сказать, когда именно исчерпается ресурс контроля. Если элита опоздает и не успеет отреагировать до этого момента, она рискует потерять всё. Но и попытка оседлать протест — шаг крайне рискованный: проигрыш в этом случае означает политическую утилизацию. Именно этим и объясняются нынешние колебания — в таких условиях риски почти невозможно просчитать.
История показывает, что элиты почти всегда опаздывают. Случаи, когда они хладнокровно используют кризис для управляемого обновления системы, редки. Из относительно недавних примеров можно вспомнить Египет: в 2011 году местная элита использовала протесты для устранения клана Мубарака, временно уступила власть «братьям-мусульманам», а затем смогла вернуть контроль. Насколько это было заранее спланировано — вопрос открытый, но в целом египетский сюжет показывает: даже в хаотических условиях элита иногда способна действовать рационально.
Способна ли на подобные рокировки иранская элита — неизвестно. Но ясно одно: необходимость таких действий становится не просто желательной, а жизненно важной. Вопрос лишь в том, успеют ли это понять до того, как время окончательно выйдет.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Иранские протесты по-прежнему выглядят разрозненными и неорганизованными. У них нет явных лидеров, нет программы, нет «центра принятия решений». Но именно здесь и кроется опасность: власть не может их локализовать, как это удавалось раньше. Масштаб растёт, а вместе с ним — риск перехода ситуации в иное, качественно новое состояние. До критической точки ещё есть дистанция, но привычная стратегия ожидания, что всё «само выгорит», в этот раз может не сработать. Всё дело в контексте.
А контекст для Ирана сейчас крайне неблагоприятный. За последний год страна пережила цепочку серьёзных ударов. В конце 2024 — начале 2025 годов Иран фактически утратил позиции в Сирии. Затем последовала короткая и откровенно неудачная конфронтация с Израилем, точку в которой поставили американские противобункерные бомбы — предельно недвусмысленный сигнал о границах допустимого. И, наконец, экономический удар: риал обвалился примерно на 60 процентов, резко обрушив покупательскую способность населения. Протесты в этой логике — не случайность и не вспышка эмоций, а закономерное продолжение каскада поражений.
Перед иранской правящей элитой встаёт простой по формулировке, но мучительный по сути вопрос: что делать дальше. Инерционное продолжение прежнего курса ведёт страну строго вниз. Любой альтернативный путь требует не косметических, а системных изменений — а значит, затрагивает судьбу самой элиты. Переформатирование политики почти неизбежно означает переформатирование правящего слоя: кто-то потеряет влияние, кто-то — позиции, а кто-то и место в системе. Страх личных потерь здесь вступает в прямое противоречие с пониманием того, что без изменений может рухнуть вся конструкция.
Пока этот выбор не сделан, протесты остаются неорганизованными. Это не признак их слабости, а симптом паралича наверху. Но у такой ситуации есть и обратная сторона: если управляемость вдруг даст сбой, протесты могут получить новый импульс — уже неуправляемый, сметающий всё на своём пути. Пока это сценарий достаточно гипотетический, но его вероятность нельзя сбрасывать со счетов.
Варианты развития событий, по сути, стандартны. Либо протесты действительно выгорят. Либо система управления перестанет справляться с ситуацией. Либо одна из элитных групп рискнёт возглавить протест, используя его как инструмент переформатирования всей правящей страты под новый проект. Самый опасный момент — второй сценарий: невозможно заранее сказать, когда именно исчерпается ресурс контроля. Если элита опоздает и не успеет отреагировать до этого момента, она рискует потерять всё. Но и попытка оседлать протест — шаг крайне рискованный: проигрыш в этом случае означает политическую утилизацию. Именно этим и объясняются нынешние колебания — в таких условиях риски почти невозможно просчитать.
История показывает, что элиты почти всегда опаздывают. Случаи, когда они хладнокровно используют кризис для управляемого обновления системы, редки. Из относительно недавних примеров можно вспомнить Египет: в 2011 году местная элита использовала протесты для устранения клана Мубарака, временно уступила власть «братьям-мусульманам», а затем смогла вернуть контроль. Насколько это было заранее спланировано — вопрос открытый, но в целом египетский сюжет показывает: даже в хаотических условиях элита иногда способна действовать рационально.
Способна ли на подобные рокировки иранская элита — неизвестно. Но ясно одно: необходимость таких действий становится не просто желательной, а жизненно важной. Вопрос лишь в том, успеют ли это понять до того, как время окончательно выйдет.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Русская традиция: не «или–или», а «и то, и другое»
Святки — странное время. Днём люди идут в храм, вечером поют колядки, а ночью… ночью гадают. Церковь это запрещает — строго и однозначно. Но гадали, гадают и, судя по всему, будут гадать ещё долго. Не из упрямства и не из вредности. Просто так устроена русская традиция.
Её вообще невозможно уложить в чёткую схему «до» и «после», «правильно» и «неправильно». Русская культура — это не прямая линия, а сложный узор, где христианство наложилось на гораздо более древний слой представлений о мире — и не стерло его.
Дохристианская Русь жила в ощущении живого мира. Земля — не просто почва, а кормилица. Время — не стрела, а круг, коло. Судьба — не абстракция, а что-то, с чем можно вступить в диалог, особенно в такие пограничные ночи, как святочные. Это было не «язычество» в смысле учебника, а способ чувствовать жизнь.
Крещение принесло другое измерение. Личную ответственность. Линейное время. Вертикаль — от человека к богу. И это не отменило прежний мир, а наложилось на него. Русская культура не выбрала одно против другого — она каким-то образом удержала оба.
Святки как раз об этом. Днём — радость Рождества, свет, церковная служба. Ночью — тишина, страх, надежда и попытка заглянуть вперёд. Гадания здесь не как вызов богу, а как очень древний человеческий жест: а что со мной будет? а любовь? а жизнь?
Церковь, конечно, против. С точки зрения догмата — абсолютно логично. Но традиция живёт не по инструкциям. Она живёт потому, что люди из года в год делают одно и то же — иногда даже не задумываясь, откуда это пришло.
И вот здесь становится особенно странным отсчитывать историю России с 988 года, будто до этого момента была пустота. К крещению уже существовал народ — с языком, обычаями, мифами, представлениями о чести, семье, власти и смерти. Христианство вошло в этот мир, а не создало его с нуля.
Если вычеркнуть всё, что было «до», Россия превращается в культурного переселенца без памяти и прошлого. Но она такой никогда не была. Именно глубина — языческая, родовая, земная — сделала русское православие особенным: не отвлечённым, а живым, телесным, народным.
Поэтому гадания не исчезают. Не потому, что люди «плохо верят», а потому что русская традиция — это не стерильность, а слоистость. Она умеет держать вместе церковь и ночь, молитву и вопрос, веру и тревогу о будущем.
И, возможно, в этом и есть её подлинная сила:
не в чистоте формы,
а в умении не рвать связь —
ни с прошлым, ни с землёй, ни с человеком.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Святки — странное время. Днём люди идут в храм, вечером поют колядки, а ночью… ночью гадают. Церковь это запрещает — строго и однозначно. Но гадали, гадают и, судя по всему, будут гадать ещё долго. Не из упрямства и не из вредности. Просто так устроена русская традиция.
Её вообще невозможно уложить в чёткую схему «до» и «после», «правильно» и «неправильно». Русская культура — это не прямая линия, а сложный узор, где христианство наложилось на гораздо более древний слой представлений о мире — и не стерло его.
Дохристианская Русь жила в ощущении живого мира. Земля — не просто почва, а кормилица. Время — не стрела, а круг, коло. Судьба — не абстракция, а что-то, с чем можно вступить в диалог, особенно в такие пограничные ночи, как святочные. Это было не «язычество» в смысле учебника, а способ чувствовать жизнь.
Крещение принесло другое измерение. Личную ответственность. Линейное время. Вертикаль — от человека к богу. И это не отменило прежний мир, а наложилось на него. Русская культура не выбрала одно против другого — она каким-то образом удержала оба.
Святки как раз об этом. Днём — радость Рождества, свет, церковная служба. Ночью — тишина, страх, надежда и попытка заглянуть вперёд. Гадания здесь не как вызов богу, а как очень древний человеческий жест: а что со мной будет? а любовь? а жизнь?
Церковь, конечно, против. С точки зрения догмата — абсолютно логично. Но традиция живёт не по инструкциям. Она живёт потому, что люди из года в год делают одно и то же — иногда даже не задумываясь, откуда это пришло.
И вот здесь становится особенно странным отсчитывать историю России с 988 года, будто до этого момента была пустота. К крещению уже существовал народ — с языком, обычаями, мифами, представлениями о чести, семье, власти и смерти. Христианство вошло в этот мир, а не создало его с нуля.
Если вычеркнуть всё, что было «до», Россия превращается в культурного переселенца без памяти и прошлого. Но она такой никогда не была. Именно глубина — языческая, родовая, земная — сделала русское православие особенным: не отвлечённым, а живым, телесным, народным.
Поэтому гадания не исчезают. Не потому, что люди «плохо верят», а потому что русская традиция — это не стерильность, а слоистость. Она умеет держать вместе церковь и ночь, молитву и вопрос, веру и тревогу о будущем.
И, возможно, в этом и есть её подлинная сила:
не в чистоте формы,
а в умении не рвать связь —
ни с прошлым, ни с землёй, ни с человеком.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Пока протесты такого рода - это больше стихийное и локальное проявление тех или иных эмоций. Для Америки - вполне обыденная история, там не бросают в тюрьму за реализацию конституционного права на свободу демонстраций.
Если это попытка реинкарнировать движение BLM, но под другой вывеской - можно заранее сказать, что попытка будет однозначно слабее. В определенном смысле здесь можно провести аналогию с «цветными революциями» - первые из них были достаточно результативными, так как власти разных стран не очень понимали, что им делать в рамках противодействия этой технологии. Но с каждым разом и с каждой новой революцией нарабатывался опыт, который в итоге сделал эти технологии почти неэффективными.
Движение BLM в своей основе - это тоже цветная революция. Вместо радикального сетевого молодежного движения основу BLM составляло движение на расовой основе, вяло существующее еще с 2013 года. Движение «выстрелило» в конце предыдущей каденции Трампа, когда он был сильно ограничен в своих действиях - там был и саботаж внутри его собственной администрации, и предвыборный контекст, который исключал резкие и жесткие меры.
Сейчас подобные технологии могут тоже пытаться применить именно в контексте промежуточных выборов 2026 года. Но ситуация немного иная, чем это было в 2020 году. Повод большого значения не имеет - полиция в США всегда действует жестко, так что найти «жертву» произвола можно почти в любой момент. Вопрос именно в технологиях раскрутки - в конце концов, сделали же из наркомана и мелкого уличного уголовника Флойда икону.
Нынешний протест - это вполне обычная вещь для Америки. Создать из него нечто большее будет крайне непросто и потребует от противников Трампа очень больших усилий. Настолько больших, что пока есть сомнения в результате.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Если это попытка реинкарнировать движение BLM, но под другой вывеской - можно заранее сказать, что попытка будет однозначно слабее. В определенном смысле здесь можно провести аналогию с «цветными революциями» - первые из них были достаточно результативными, так как власти разных стран не очень понимали, что им делать в рамках противодействия этой технологии. Но с каждым разом и с каждой новой революцией нарабатывался опыт, который в итоге сделал эти технологии почти неэффективными.
Движение BLM в своей основе - это тоже цветная революция. Вместо радикального сетевого молодежного движения основу BLM составляло движение на расовой основе, вяло существующее еще с 2013 года. Движение «выстрелило» в конце предыдущей каденции Трампа, когда он был сильно ограничен в своих действиях - там был и саботаж внутри его собственной администрации, и предвыборный контекст, который исключал резкие и жесткие меры.
Сейчас подобные технологии могут тоже пытаться применить именно в контексте промежуточных выборов 2026 года. Но ситуация немного иная, чем это было в 2020 году. Повод большого значения не имеет - полиция в США всегда действует жестко, так что найти «жертву» произвола можно почти в любой момент. Вопрос именно в технологиях раскрутки - в конце концов, сделали же из наркомана и мелкого уличного уголовника Флойда икону.
Нынешний протест - это вполне обычная вещь для Америки. Создать из него нечто большее будет крайне непросто и потребует от противников Трампа очень больших усилий. Настолько больших, что пока есть сомнения в результате.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
Ruptly ∙ Первое Российское Видеоагентство
В Миннеаполисе сотрудники иммиграционной полиции США застрелили женщину
Трамп уже вступился за сотрудников ведомства и назвал погибшую радикалом. Это подлило масла в огонь — протесты разгораются в городах по всей стране.
📹 Подпишись на Ruptly|⭐Прислать…
Трамп уже вступился за сотрудников ведомства и назвал погибшую радикалом. Это подлило масла в огонь — протесты разгораются в городах по всей стране.
📹 Подпишись на Ruptly|⭐Прислать…
Не ИИ против человека, а пустота против смысла
С появлением текстовых и визуальных ИИ-инструментов довольно быстро возникло характерное «фи» в их адрес. «Только руками», «только живое», «всё остальное — подделка» — этот рефлекс знаком по любой технологической смене. Он понятен: когда инструмент резко удешевляет производство контента, первым обесценивается не технология, а статус автора.
Но спор об ИИ почти сразу уехал не туда. Его свели к вопросу «может ли машина заменить человека», хотя реальная проблема — может ли человек сегодня наполнить смыслом то, что производит.
Любой инструмент нейтрален. Он не создаёт ни ценности, ни пошлости сам по себе. Всё решает задача и тот, кто её формулирует. Там, где есть внятный замысел, ИИ становится ускорителем: он помогает проверить текст, увидеть логические дыры, снять техническую рутину, предложить варианты. Там, где замысла нет, ИИ начинает штамповать и генерировать шум — и именно этот шум сейчас заполняет ленты, платформы и поисковую выдачу.
При этом, естественно, и сами инструменты отличаются друг от друга. Скажем, в роли рецензента текстов «Алиса» от Яндекса заметно слабее ChatGPT, Grok, DeepSeek — но это, скорее, связано с недостаточной «обученностью» модели — это процесс долгий, сложный и будем говорить откровенно — дорогой. Со временем и «Алиса» наверняка повысит свой уровень, как любой ученик, переходя из класса в класс.
Поэтому парадокс в том, что массовый ИИ-контент не свидетельствует о силе технологий. Он свидетельствует о слабости оператора. О том, что огромное количество людей хотят производить «что-то», не понимая — зачем, для кого и о чём. Алгоритм лишь делает эту пустоту заметной.
ИИ плохо пишет тексты «с нуля». Не потому, что он глуп, а потому что хороший текст — это не набор предложений, а напряжение между смыслом, интонацией и контекстом. Это то, что нельзя полностью формализовать. Но ИИ отлично работает там, где у автора уже есть мысль: как редактор, оппонент, критик, рецензент, черновик. И в этом качестве он куда полезнее, чем в роли «автора».
То же самое происходит с изображениями и видео. Генераторы не создают художественного высказывания — они визуализируют запрос. А качество запроса напрямую зависит от культурного багажа человека. Без него получается не «новое искусство», а однообразный визуальный мусор, который сегодня действительно заполняет платформы. Не потому, что ИИ плох, а потому что входные данные бедны.
Со временем эмоции спадут. Как когда-то перестали обсуждать, «настоящая ли фотография» и «честен ли Photoshop». Так же как перестали воспринимать использование поисковых систем как «читерство». Появятся навыки, стандарты, профессиональные роли, границы применения. ИИ станет тем, чем он и является по сути — инструментом усиления, а не заменой.
Но один момент останется неизменным. Если у человека нет мысли, позиции, сомнения, содержательного смысла его деятельности — никакая модель ему не поможет. Она лишь аккуратно оформит отсутствие содержания.
ИИ не уничтожает творчество. Он просто делает слишком заметным его отсутствие.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
С появлением текстовых и визуальных ИИ-инструментов довольно быстро возникло характерное «фи» в их адрес. «Только руками», «только живое», «всё остальное — подделка» — этот рефлекс знаком по любой технологической смене. Он понятен: когда инструмент резко удешевляет производство контента, первым обесценивается не технология, а статус автора.
Но спор об ИИ почти сразу уехал не туда. Его свели к вопросу «может ли машина заменить человека», хотя реальная проблема — может ли человек сегодня наполнить смыслом то, что производит.
Любой инструмент нейтрален. Он не создаёт ни ценности, ни пошлости сам по себе. Всё решает задача и тот, кто её формулирует. Там, где есть внятный замысел, ИИ становится ускорителем: он помогает проверить текст, увидеть логические дыры, снять техническую рутину, предложить варианты. Там, где замысла нет, ИИ начинает штамповать и генерировать шум — и именно этот шум сейчас заполняет ленты, платформы и поисковую выдачу.
При этом, естественно, и сами инструменты отличаются друг от друга. Скажем, в роли рецензента текстов «Алиса» от Яндекса заметно слабее ChatGPT, Grok, DeepSeek — но это, скорее, связано с недостаточной «обученностью» модели — это процесс долгий, сложный и будем говорить откровенно — дорогой. Со временем и «Алиса» наверняка повысит свой уровень, как любой ученик, переходя из класса в класс.
Поэтому парадокс в том, что массовый ИИ-контент не свидетельствует о силе технологий. Он свидетельствует о слабости оператора. О том, что огромное количество людей хотят производить «что-то», не понимая — зачем, для кого и о чём. Алгоритм лишь делает эту пустоту заметной.
ИИ плохо пишет тексты «с нуля». Не потому, что он глуп, а потому что хороший текст — это не набор предложений, а напряжение между смыслом, интонацией и контекстом. Это то, что нельзя полностью формализовать. Но ИИ отлично работает там, где у автора уже есть мысль: как редактор, оппонент, критик, рецензент, черновик. И в этом качестве он куда полезнее, чем в роли «автора».
То же самое происходит с изображениями и видео. Генераторы не создают художественного высказывания — они визуализируют запрос. А качество запроса напрямую зависит от культурного багажа человека. Без него получается не «новое искусство», а однообразный визуальный мусор, который сегодня действительно заполняет платформы. Не потому, что ИИ плох, а потому что входные данные бедны.
Со временем эмоции спадут. Как когда-то перестали обсуждать, «настоящая ли фотография» и «честен ли Photoshop». Так же как перестали воспринимать использование поисковых систем как «читерство». Появятся навыки, стандарты, профессиональные роли, границы применения. ИИ станет тем, чем он и является по сути — инструментом усиления, а не заменой.
Но один момент останется неизменным. Если у человека нет мысли, позиции, сомнения, содержательного смысла его деятельности — никакая модель ему не поможет. Она лишь аккуратно оформит отсутствие содержания.
ИИ не уничтожает творчество. Он просто делает слишком заметным его отсутствие.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Дания в своей истории имеет героическую страницу сопротивления германской оккупации в 1940 году. Целых 6 часов датская армия вела ожесточенные боевые действия, потеряла (официально) 16 человек убитыми и была вынуждена капитулировать, нанеся захватчикам тяжелые потери числом в 2 убитых военнослужащих вермахта.
По всей видимости, славные традиции предков и побудили датское руководство отдать не менее жесткий приказ своим военным открывать огонь на поражение в случае попыток враждебных действий на территории Гренландии.
Об этой битве будут слагать легенды.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
По всей видимости, славные традиции предков и побудили датское руководство отдать не менее жесткий приказ своим военным открывать огонь на поражение в случае попыток враждебных действий на территории Гренландии.
Об этой битве будут слагать легенды.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
IZ.RU
Предупредительных выстрелов в воздух не будет: датская армия, в случае вторжения США в Гренландию, вначале будет стрелять, а только потом задавать вопросы.
"Минобороны Дании подтвердило существование правила 1952 года, требующего от солдат "немедленно" контратаковать…
"Минобороны Дании подтвердило существование правила 1952 года, требующего от солдат "немедленно" контратаковать…
Иран. Январь 2026 (1)
Когда говорят о возможном крахе иранского режима, почти всегда говорят слишком громко, уверенно и прямо. Как будто история любит обвалы, как будто государства падают, как дома при сносе, — быстро, зрелищно, с клубами пыли.
Иран к этому точно не расположен. Он не падает. Но он трескается.
Январь 2026 года — это не дата революции и не начало апокалипсиса. Это момент, когда в стране становится слышно, как внутри что-то надломилось. Не взорвалось — именно надломилось. И звук этот тихий, но навязчивый. Его нельзя заглушить ни пропагандой, ни репрессиями, ни внешней угрозой.
Сегодня Иран — не страна баррикад. Это страна усталости. Экономика существует, но не развивается. Санкции не убили ее — они лишили ее горизонта. Люди выходят на улицы не за свободу слова и не за новую революцию. Они выходят из-за воды, из-за электричества, из-за цен, из-за того, что жизнь медленно, но верно сжимается в ничто.
Власть контролирует ситуацию. Но в этом контроле все меньше убежденности и все больше инерции. Режим, когда-то построенный на мессианстве и экспорте веры, все отчетливее напоминает пожилого человека, который еще держится прямо, но уже не делает резких движений.
Али Хаменеи жив — и это важно. Пока он жив, система формально сохраняет целостность. Но чем дальше, тем очевиднее: он уже не мотор, а ось. Вокруг него вращаются аппарат, силовики, элиты — и каждый из них мысленно репетирует жизнь после.
Со стороны Иран часто представляют как страну, готовую рассыпаться при первом толчке. Много этносов, много противоречий, много старых обид. Кажется, стоит ослабить центр — и все разойдется по швам. Это удобный, но очень поверхностный взгляд. Иранская идентичность глубже. Даже самые жесткие протесты редко обращаются против самой страны. Они направлены против власти, против несправедливости, против тупика — но не против Ирана как такового.
И есть еще одна реальность, которую нельзя игнорировать. Корпус стражей исламской революции. Не армия в привычном смысле и не просто силовой аппарат. Это структура, пронизывающая государство: экономика, безопасность, региональное влияние, идеология. Если исчезает верховный лидер, КСИР не растворяется в воздухе. Он становится тем, что удерживает форму, пусть и меняя содержание.
Поэтому главный вопрос 2026 года — не имя следующего рахбара. Не вопрос о фамилиях и династиях. Не о сыне Хаменеи и не о внуке Хомейни. Вопрос о форме. Останется ли в Иране единый центр принятия решений или власть распадется на несколько контуров, вынужденных договариваться между собой. Самый вероятный вариант — именно второй. Не потому что он лучше, а потому что он безопаснее.
Компромисс вместо миссии. Это наиболее рациональный и безопасный путь перехода. Это способ выиграть время и не дать системе рухнуть под собственным весом. Если такая конструкция удержится, страна войдет в фазу тихой разрядки. Без громких заявлений. Без капитуляции. И уж точно без признания ошибок.
Просто станет меньше крика. Меньше демонстративной жесткости. Появятся амнистии, экономические послабления, осторожные сигналы внешнему миру. Не из любви к свободе, а из инстинкта самосохранения. Режим перестанет говорить языком революции и начнет говорить языком управления. Не потому что изменился, а потому что другого языка больше не осталось.
Ближний Восток почувствует это почти сразу. Иранские союзники и прокси не исчезнут. Но без жесткого центра они станут другими — более автономными, менее предсказуемыми. Израиль получит оперативную передышку, но вместе с ней — пространство неопределенности. Угрозы не уйдут, они просто потеряют прежнюю логику.
Когда говорят о возможном крахе иранского режима, почти всегда говорят слишком громко, уверенно и прямо. Как будто история любит обвалы, как будто государства падают, как дома при сносе, — быстро, зрелищно, с клубами пыли.
Иран к этому точно не расположен. Он не падает. Но он трескается.
Январь 2026 года — это не дата революции и не начало апокалипсиса. Это момент, когда в стране становится слышно, как внутри что-то надломилось. Не взорвалось — именно надломилось. И звук этот тихий, но навязчивый. Его нельзя заглушить ни пропагандой, ни репрессиями, ни внешней угрозой.
Сегодня Иран — не страна баррикад. Это страна усталости. Экономика существует, но не развивается. Санкции не убили ее — они лишили ее горизонта. Люди выходят на улицы не за свободу слова и не за новую революцию. Они выходят из-за воды, из-за электричества, из-за цен, из-за того, что жизнь медленно, но верно сжимается в ничто.
Власть контролирует ситуацию. Но в этом контроле все меньше убежденности и все больше инерции. Режим, когда-то построенный на мессианстве и экспорте веры, все отчетливее напоминает пожилого человека, который еще держится прямо, но уже не делает резких движений.
Али Хаменеи жив — и это важно. Пока он жив, система формально сохраняет целостность. Но чем дальше, тем очевиднее: он уже не мотор, а ось. Вокруг него вращаются аппарат, силовики, элиты — и каждый из них мысленно репетирует жизнь после.
Со стороны Иран часто представляют как страну, готовую рассыпаться при первом толчке. Много этносов, много противоречий, много старых обид. Кажется, стоит ослабить центр — и все разойдется по швам. Это удобный, но очень поверхностный взгляд. Иранская идентичность глубже. Даже самые жесткие протесты редко обращаются против самой страны. Они направлены против власти, против несправедливости, против тупика — но не против Ирана как такового.
И есть еще одна реальность, которую нельзя игнорировать. Корпус стражей исламской революции. Не армия в привычном смысле и не просто силовой аппарат. Это структура, пронизывающая государство: экономика, безопасность, региональное влияние, идеология. Если исчезает верховный лидер, КСИР не растворяется в воздухе. Он становится тем, что удерживает форму, пусть и меняя содержание.
Поэтому главный вопрос 2026 года — не имя следующего рахбара. Не вопрос о фамилиях и династиях. Не о сыне Хаменеи и не о внуке Хомейни. Вопрос о форме. Останется ли в Иране единый центр принятия решений или власть распадется на несколько контуров, вынужденных договариваться между собой. Самый вероятный вариант — именно второй. Не потому что он лучше, а потому что он безопаснее.
Компромисс вместо миссии. Это наиболее рациональный и безопасный путь перехода. Это способ выиграть время и не дать системе рухнуть под собственным весом. Если такая конструкция удержится, страна войдет в фазу тихой разрядки. Без громких заявлений. Без капитуляции. И уж точно без признания ошибок.
Просто станет меньше крика. Меньше демонстративной жесткости. Появятся амнистии, экономические послабления, осторожные сигналы внешнему миру. Не из любви к свободе, а из инстинкта самосохранения. Режим перестанет говорить языком революции и начнет говорить языком управления. Не потому что изменился, а потому что другого языка больше не осталось.
Ближний Восток почувствует это почти сразу. Иранские союзники и прокси не исчезнут. Но без жесткого центра они станут другими — более автономными, менее предсказуемыми. Израиль получит оперативную передышку, но вместе с ней — пространство неопределенности. Угрозы не уйдут, они просто потеряют прежнюю логику.
Иран. Январь 2026 (2)
Для России такой Иран — плохая новость. Даже если нефть временно подорожает. Потому что опаснее разрушенного союзника — союзник, который больше не нуждается в союзе. Иран, ищущий разрядки и возвращения в мировую экономику, автоматически отодвигает Москву на обочину своих интересов. Не из враждебности, а из прагматики.
Настоящий хаос возможен. Но он не вырастает сам по себе. Для него нужно совпадение: внезапная смерть Хаменеи, сильный внешний удар и раскол внутри силового ядра. Без этого Иран, скорее всего, будет меняться медленно, болезненно и противоречиво — но даже в этом случае, скорее всего, не взорвется.
История Ирана после января 2026 года — это не история падения и не история освобождения. Это история о том, как страна, слишком большая для революции и слишком уставшая для идеологии, начинает жить в режиме осторожного выживания. А такие истории, как правило, пишутся не громкими датами, а долгими, медленными годами. Иногда мучительно долгими.
В любом случае пока нет никаких предпосылок предполагать возникновения «Иранской весны», что бы под этим ни понималось.
Иран — это страна с древней традицией государственности, это не собранные по лоскутам арабские страны, до сих пор не очень понимающие свою идентичность. Поэтому его сюжеты будут очень сильно отличаться (во всяком случае структурно и содержательно) от недавних событий в арабском мире. Хотя внешне могут быть и совпадения. Почему бы и нет. Протесты продолжают нарастать, и это плохой сигнал для режима. Но будет крайне неверно ассоциировать нынешний режим со страной.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Для России такой Иран — плохая новость. Даже если нефть временно подорожает. Потому что опаснее разрушенного союзника — союзник, который больше не нуждается в союзе. Иран, ищущий разрядки и возвращения в мировую экономику, автоматически отодвигает Москву на обочину своих интересов. Не из враждебности, а из прагматики.
Настоящий хаос возможен. Но он не вырастает сам по себе. Для него нужно совпадение: внезапная смерть Хаменеи, сильный внешний удар и раскол внутри силового ядра. Без этого Иран, скорее всего, будет меняться медленно, болезненно и противоречиво — но даже в этом случае, скорее всего, не взорвется.
История Ирана после января 2026 года — это не история падения и не история освобождения. Это история о том, как страна, слишком большая для революции и слишком уставшая для идеологии, начинает жить в режиме осторожного выживания. А такие истории, как правило, пишутся не громкими датами, а долгими, медленными годами. Иногда мучительно долгими.
В любом случае пока нет никаких предпосылок предполагать возникновения «Иранской весны», что бы под этим ни понималось.
Иран — это страна с древней традицией государственности, это не собранные по лоскутам арабские страны, до сих пор не очень понимающие свою идентичность. Поэтому его сюжеты будут очень сильно отличаться (во всяком случае структурно и содержательно) от недавних событий в арабском мире. Хотя внешне могут быть и совпадения. Почему бы и нет. Протесты продолжают нарастать, и это плохой сигнал для режима. Но будет крайне неверно ассоциировать нынешний режим со страной.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Тень Ирана. Россия и исчезающее пространство союзов
Если смотреть на Иран из Москвы, важно не только то, что там происходит, но и как это происходит. Не взрывом, не обрушением, не эффектным падением режима — а медленным изменением траектории. Именно такие изменения для России опаснее всего. Российская проблема последних лет — не в том, что мир стал враждебным. Мир всегда был недружелюбен к слабым. Проблема в другом: мир стал равнодушным. И союзники — тоже.
Еще несколько лет назад Кремль мог говорить о «блоке сопротивления», о незападном мире, о странах, которые «понимают Россию». Сегодня этот язык звучит все более глухо. Союзы не рвутся с треском — они просто истончаются, как ткань, которую слишком долго носили.
Для авторитарного режима союз — это не только военная или экономическая выгода. Это подтверждение смысла собственного курса. Доказательство того, что ставка оправдана, что путь выбран верно, что история на твоей стороне. Когда союзники начинают исчезать, это бьет не по фронту и не по бюджету. Это бьет по уверенности элит. По их готовности терпеть санкции, изоляцию, риск. Потому что терпят не ради абстрактного величия, а ради участия в сильном проекте.
И этот проект постепенно теряет очертания.
Россия не осталась без партнеров в один момент. Это происходило шаг за шагом. Кто-то стал осторожнее. Кто-то предпочел нейтралитет. Кто-то начал дистанцироваться, сохраняя формальные улыбки. Африка, Латинская Америка, Центральная Азия — везде процесс выглядел по-разному, но итог схожий: Россия перестала быть точкой притяжения.
Даже там, где она сохраняет присутствие, это все чаще присутствие по инерции, а не по убеждению.
На этом фоне Иран долго оставался исключением. Не клиентом, не младшим партнером, а зеркалом. Страной с похожей судьбой, похожими санкциями, похожей риторикой сопротивления. Именно поэтому возможная смена иранского позиционирования — даже без краха режима — становится для Москвы болезненным сигналом. Если Иран перестанет быть идеологическим союзником и начнёт говорить языком разрядки, прагматики, выживания государства, Россия остается одна в своем мессианском нарративе.
Это не разрыв. Это хуже. Это расхождение траекторий.
Остается Китай. Но Китай — это не союз в привычном смысле. Это вертикаль. Китай не разделяет риски России и не связывает с ней свою судьбу. Он не спорит, не критикует, не предает — он просто считает. И в этих расчетах Россия — ресурс, рынок, буфер, но не равный партнер. Такое «партнерство» не компенсирует потерю союзов. Оно лишь подчеркивает асимметрию. И для режима, привыкшего мыслить себя центром силы, это особенно болезненно.
Сунь-Цзы писал, что высшая форма победы — разрушить замыслы противника и разорвать его союзы. Именно это и происходит с Россией — без войны, без ультиматумов, без формальных поражений. Не потому что Запад оказался всесилен. А потому что российская стратегия оказалась слишком жесткой для гибкого мира. Она требовала лояльности там, где мир давно перешел на язык временных интересов. И в этом смысле возможная «тихая разрядка» в Иране становится символом. Если даже он — давний партнер по сопротивлению — начинает искать выход из идеологического тупика, то Россия остается единственной, кто продолжает жить в логике осажденной крепости.
Россия сегодня не проигрывает. Вообще дихотомия «победа/поражение» - она не для подобных ситуаций, в рамках этих определений понять происходящее невозможно. Но она остается без пространства, в котором ее курс имел бы опору. Союзы не рушатся — они просто больше не держат.
И если Иран действительно сделает шаг в сторону управляемого выживания, а не вечной конфронтации, это станет не ударом, а зеркалом. В котором российский режим увидит самое неприятное: мир идет дальше, а он — остается.
Один.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Если смотреть на Иран из Москвы, важно не только то, что там происходит, но и как это происходит. Не взрывом, не обрушением, не эффектным падением режима — а медленным изменением траектории. Именно такие изменения для России опаснее всего. Российская проблема последних лет — не в том, что мир стал враждебным. Мир всегда был недружелюбен к слабым. Проблема в другом: мир стал равнодушным. И союзники — тоже.
Еще несколько лет назад Кремль мог говорить о «блоке сопротивления», о незападном мире, о странах, которые «понимают Россию». Сегодня этот язык звучит все более глухо. Союзы не рвутся с треском — они просто истончаются, как ткань, которую слишком долго носили.
Для авторитарного режима союз — это не только военная или экономическая выгода. Это подтверждение смысла собственного курса. Доказательство того, что ставка оправдана, что путь выбран верно, что история на твоей стороне. Когда союзники начинают исчезать, это бьет не по фронту и не по бюджету. Это бьет по уверенности элит. По их готовности терпеть санкции, изоляцию, риск. Потому что терпят не ради абстрактного величия, а ради участия в сильном проекте.
И этот проект постепенно теряет очертания.
Россия не осталась без партнеров в один момент. Это происходило шаг за шагом. Кто-то стал осторожнее. Кто-то предпочел нейтралитет. Кто-то начал дистанцироваться, сохраняя формальные улыбки. Африка, Латинская Америка, Центральная Азия — везде процесс выглядел по-разному, но итог схожий: Россия перестала быть точкой притяжения.
Даже там, где она сохраняет присутствие, это все чаще присутствие по инерции, а не по убеждению.
На этом фоне Иран долго оставался исключением. Не клиентом, не младшим партнером, а зеркалом. Страной с похожей судьбой, похожими санкциями, похожей риторикой сопротивления. Именно поэтому возможная смена иранского позиционирования — даже без краха режима — становится для Москвы болезненным сигналом. Если Иран перестанет быть идеологическим союзником и начнёт говорить языком разрядки, прагматики, выживания государства, Россия остается одна в своем мессианском нарративе.
Это не разрыв. Это хуже. Это расхождение траекторий.
Остается Китай. Но Китай — это не союз в привычном смысле. Это вертикаль. Китай не разделяет риски России и не связывает с ней свою судьбу. Он не спорит, не критикует, не предает — он просто считает. И в этих расчетах Россия — ресурс, рынок, буфер, но не равный партнер. Такое «партнерство» не компенсирует потерю союзов. Оно лишь подчеркивает асимметрию. И для режима, привыкшего мыслить себя центром силы, это особенно болезненно.
Сунь-Цзы писал, что высшая форма победы — разрушить замыслы противника и разорвать его союзы. Именно это и происходит с Россией — без войны, без ультиматумов, без формальных поражений. Не потому что Запад оказался всесилен. А потому что российская стратегия оказалась слишком жесткой для гибкого мира. Она требовала лояльности там, где мир давно перешел на язык временных интересов. И в этом смысле возможная «тихая разрядка» в Иране становится символом. Если даже он — давний партнер по сопротивлению — начинает искать выход из идеологического тупика, то Россия остается единственной, кто продолжает жить в логике осажденной крепости.
Россия сегодня не проигрывает. Вообще дихотомия «победа/поражение» - она не для подобных ситуаций, в рамках этих определений понять происходящее невозможно. Но она остается без пространства, в котором ее курс имел бы опору. Союзы не рушатся — они просто больше не держат.
И если Иран действительно сделает шаг в сторону управляемого выживания, а не вечной конфронтации, это станет не ударом, а зеркалом. В котором российский режим увидит самое неприятное: мир идет дальше, а он — остается.
Один.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
«Куба полностью зависит от Венесуэлы в плане денег и нефти. Так что я не знаю, что Куба будет делать. Думаю, Куба падет», — заявил Трамп в сегодняшнем интервью.
Очень упрощенный взгляд. Это как минимум. Куба не зависит от Венесуэлы, впрочем, как и от любого иного внешнего источника, хотя переживет утрату каждого из них очень болезненно.
Но однозначно то, что Куба очень сильно зависит от собственной модели развития, здесь и заключается основная проблема главного американского раздражителя в регионе.
Кубинский социализм утратил внутренний драйв, как и иранская революция. И существует по инерции. Ужасы колониального прошлого, которые привели к кубинской революции, уже стали легендами, а сама революция перестала генерировать то, что можно называть успехом. Она застыла. Собственно, сегодня кубинская власть держится только на инерции и решает внутренние противоречия одним образом - «стравливает» нелояльных за пределы Кубы. Миллион мигрантов за пять лет - для Кубы это очень много. А если добавить к ним предыдущую эмиграцию - то можно сказать, что Куба потеряла почти половину своего населения. Потеря человеческого капитала всегда невосполнима, его не купишь, его можно только создать.
В итоге получается картина: имеющихся у Кубы возможностей недостаточно для развития, но и обвалиться она тоже не может, устраняя причины для такого обвала. Поэтому и стагнация.
Это и есть основная причина всех кубинских проблем — ее руководство и ее народ, возможно, и хотели бы перемен, но боятся их, так как любые перемены означают конец стагнации, которая внешне выглядит как стабильность.
Трамп считает, что Куба не выживет без помощи Венесуэлы, но забывает, что Куба пережила и СССР, и Чавеса. Переживет и Мадуро. Вопрос в другом — какой ценой.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В США снова заговорили о «решительной борьбе» с латиноамериканскими картелями — теперь с обозначением их как террористических организаций и угрозами наземных операций.
В логике Трампа всё просто: есть зло, есть сила — значит, нужно ударить. Быстро, громко и желательно за пределами своей территории. Проблема в том, что Латинская Америка — не полигон для шоу и уж точно не пространство, где сложные процессы поддаются простым решениям
Регион Латинской Америки — это мозаика разных историй, травм, обид, компромиссов. Здесь перемешаны остатки индейских цивилизаций и колониальных империй. Миллионов африканцев, привезённых в цепях, и волн поздних мигрантов. Прежняя иерархия и стратификация никуда не делась и сегодня: власть и богатство у потомков европейских элит-креолов, бедность и маргинальность — у индейцев и афро-латиноамериканцев (метисов). Это социальный фундамент региона сегодня. Не изменилось практически ничего.
Государства здесь исторически слабые, строго персоналистские. Каудильо меняли друг друга, военные хунты — гражданские правительства, революции — контрреволюции. Штаты десятилетиями вмешивались, поддерживая «своих» и свергая «чужих». В итоге институты остаются слабыми, а привычка решать проблемы силой укоренилась на всех уровнях — и в политике, и в уличных разборках. Даже «левый поворот» (он же «розовый прилив») 2000-х перераспределил нефтяные деньги, но не сломал логику архаичного патернализма и коррупции. Индеец Моралес и метис Чавес, взяв власть, стали в итоге теми, с кем обещали вести беспощадную борьбу.
На этом фоне картели — не чужеродное тело, а естественный продукт системы. Они заполнили пустоту, где государство провалилось: с бедностью, безопасностью, экономикой. Начав как наркоторговцы, сегодня картели превратились в гибридные сетецентрические структуры — с армиями, финансами, социальными программами и контролем территорий. Где-то они платят за похороны и школы, где-то раздают еду, где-то осуществляют правосудие. Жестоко, но часто эффективнее официальной власти.
И вот в этот запутанный узел предлагается врезать «томагавками» и группой «Дельта». Объявить картели террористами (что Трамп и сделал в начале 2025 года, обозначив Синалоа, Халиско и другие как FTO), расширить операции — от морских ударов к наземным. В январе 2026 Трамп прямо заявил: США начнут «бить по суше», потому что «картели правят Мексикой». Мексиканский президент Шейнбаум ответила: суверенитет нерушим, вмешательство недопустимо, но сотрудничество возможно — каждый на своей территории. Но Трамп сейчас на волне эйфории, что ему какой-то мексиканский президент?
Это кино уже показывали и не раз. Мексика с середины 2000-х живёт в режиме «войны с наркотиками» — 460 тысяч убитых с 2006 года, сотни тысяч пропавших без вести. Картели не исчезли: силовое давление их только дробит. Старые монстры рушатся, на их месте плодятся новые — мельче, хаотичнее, и еще более жестокие. То же в Эквадоре: после жёсткого подавления банд в 2024–2025 насилие взлетело до рекорда — страна стала самой жестокой по уровню насилия в Латинской Америке.
Есть и другой момент, о котором в Вашингтоне говорить не любят. Основной спрос на наркотики — в США. Деньги — там же. Оружие, которым картели вооружены до зубов, — оттуда. Пока этот треугольник остаётся нетронутым, любые удары по югу — это шумно, эффектно и совершенно бесполезно.
Латинская Америка — не «банановая республика» и не зона для чужих экспериментов. Это регион, десятилетиями живущий с последствиями внешнего давления, внутреннего неравенства и очень слабых институтов. Простые решения здесь не работают. Они лишь множат кровь, озлобление и поводы для следующего «решительного» удара. Проблема не в том, что регион слишком сложен. Проблема в том, что его снова пытаются упростить.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
(1) В русских сказках (а возможно, и не только в русских) долгий и сложный сюжет заканчивается каким-то событием — скажем, свадьбой, после чего рассказчик скороговоркой добавляет «...и жили они долго и счастливо...», не особенно вдаваясь в подробности этой долгой и счастливой жизни. И правда, что может быть интересного в таком скучном сюжете без драйва, путешествий и приключений?
Жизнь, между тем — не сказка. Она продолжается после любого, даже очень счастливого события. И не очень счастливого — тоже.
Когда мы констатируем, что Россия — это переохлажденная социальная система, мы вполне справедливо полагаем, что такое состояние неустойчиво, а значит — рано или поздно, но оно закончится, и мы снова станем нормальной (по возможности) страной. Где перестанут бросать в тюрьму за непочтение к начальству, где донос перестанет быть подвигом, в общем — скучная и нормальная жизнь. Однако сам факт того, что мы констатируем переохлажденное состояние России, означает лишь то, что выходить из этого состояния она будет не просто долго, а очень долго. В несколько стадий, причем каждая стадия будет носить катастрофический по отношению к предыдущей сюжет, и это означает: непростые и интересные времена с нами надолго. И не только с нами — если очень не повезет, то и с нашими детьми, а то и внуками.
И дело здесь не в мрачности прогнозов, а в жесткой закономерности, с которой происходит трансформация переохлажденной системы.
Вспомним, как это происходит в мире физики — там, где аналогия с переохлаждённой жидкостью становится не просто метафорой, а ключом к пониманию. Возьмём, к примеру, чистую воду, охлаждённую ниже нуля, но всё ещё текучую, как ни в чём не бывало. Она кажется стабильной, но внутри копится напряжение, энергия, готовая вырваться. И когда трансформация начинается, она не ограничивается одним хлопком — нет, это цепь событий, каждая из которых меняет ландшафт необратимо.
Первая стадия — это метастабильность, или ложная стабильность. Система висит на волоске, но внешне всё спокойно: лёд не образуется, вода плещется в стакане, и можно подумать, что так будет вечно. В России это наше настоящее — годы, а то и десятилетия инерции. Деполитизация, как густой сироп, сковывает общество; ресурсы тратятся на поддержание фасада, а смыслы размываются в цинизме. Сколько это продлится? Если судить по текущим тенденциям — от 10 до 30 лет, а может, и дольше, если внешние факторы (как глобальные цены на нефть или международная изоляция) не подтолкнут раньше. Это время, когда «ничего не происходит», но на самом деле накапливается ΔG — та самая свободная энергия, которая потом взорвёт всё изнутри.
Затем следует нуклеация — зарождение перемен. Здесь нужен катализатор: крошечный кристаллик льда, пылинка или просто встряска. В физике это может быть случайность, но в социальной системе — чаще всего шок: экономический крах, потеря ключевого лидера, региональный мятеж или внешний удар. Для России это могло бы быть, скажем, внезапный обвал рубля из-за санкций или массовый исход квалифицированных кадров, когда «утечка мозгов» превратится в потоп. Эта стадия короткая — месяцы или 2–3 года, — но она локальна и непредсказуема. Не весь стакан замерзает сразу: сначала появляются отдельные очаги, «зародыши» новой реальности. И вот здесь-то начинается настоящая драма — потому что эти очаги не просто существуют, они растут.
(2) Третья фаза — перколяция, или лавинообразный рост. Кристаллы сцепляются, энергия высвобождается волнами, и весь объём системы охватывается цепной реакцией. В сказке это был бы момент, когда герой побеждает дракона, но в жизни — хаос: потеря дешёвого контроля, региональные разрывы, деградация управляемости. Для России это может выглядеть как стихийная разрядка — 1–5 лет беспорядков, где старые институты рушатся, а новые ещё не родились. Не революция в классическом смысле, с баррикадами и манифестами, а скорее распад: федерация трещит по швам, элиты дерутся за куски, общество атомизируется ещё сильнее. Это не «счастливый конец», а кульминация — интересная, но опасная, с риском, что энергия уйдёт не на созидание, а на разрушение.
Наконец, четвёртая стадия — рекристаллизация, или поиск новой формы. После бури система не просто замерзает — она перестраивается: кристаллы укрупняются, дефекты вытесняются, и образуется более устойчивая структура. Но это медленный процесс, полный проб и ошибок. В России это могло бы занять 5–20 лет или больше: формирование новых институтов, борьба за власть, попытки построить «нормальную» страну. Здесь возможны рецидивы — частичные оттаивания, новые кризисы, — потому что система с такой инерцией не любит резких перемен. Вспомним распад СССР: перколяция в 1989–1991 годах, а рекристаллизация растянулась на 1990-е и нулевые, с дефолтами, олигархами и медленным выкарабкиванием. И тогда не всё срослось.
А есть и пятый путь — не самый приятный, но возможный: стеклование. Если переохлаждение слишком глубокое, система не кристаллизуется, а просто застывает в аморфном состоянии — твёрдом, но без структуры. Для России это сценарий хронической стагнации: десятилетия «мёртвой стабильности», где нет ни взрыва, ни прогресса, только пустота и распад смыслов. Без проекта, без будущего — просто выживание.
В итоге, трансформация России — это не один «большой бум», а марафон на поколения. Если нуклеация случится в ближайшие 5–10 лет (а признаки есть: СВО (и возможные будущие вооруженные конфликты) как катализатор, эмиграция как утечка энергии), то полная рекристаллизация может растянуться до середины века. Наши дети увидят перколяцию, внуки — возможно, новую форму. Но в этом и суть: жизнь после «свадьбы» из сказки — это не скука, а настоящая эпопея. Драматичная и непредсказуемая. И чтобы её пережить, нужно не ждать чуда, а понимать закономерности. Ведь переохлаждённая система учит одному: стабильность — иллюзия, а настоящая устойчивость рождается только через перемены, пускай и болезненные.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Наконец, четвёртая стадия — рекристаллизация, или поиск новой формы. После бури система не просто замерзает — она перестраивается: кристаллы укрупняются, дефекты вытесняются, и образуется более устойчивая структура. Но это медленный процесс, полный проб и ошибок. В России это могло бы занять 5–20 лет или больше: формирование новых институтов, борьба за власть, попытки построить «нормальную» страну. Здесь возможны рецидивы — частичные оттаивания, новые кризисы, — потому что система с такой инерцией не любит резких перемен. Вспомним распад СССР: перколяция в 1989–1991 годах, а рекристаллизация растянулась на 1990-е и нулевые, с дефолтами, олигархами и медленным выкарабкиванием. И тогда не всё срослось.
А есть и пятый путь — не самый приятный, но возможный: стеклование. Если переохлаждение слишком глубокое, система не кристаллизуется, а просто застывает в аморфном состоянии — твёрдом, но без структуры. Для России это сценарий хронической стагнации: десятилетия «мёртвой стабильности», где нет ни взрыва, ни прогресса, только пустота и распад смыслов. Без проекта, без будущего — просто выживание.
В итоге, трансформация России — это не один «большой бум», а марафон на поколения. Если нуклеация случится в ближайшие 5–10 лет (а признаки есть: СВО (и возможные будущие вооруженные конфликты) как катализатор, эмиграция как утечка энергии), то полная рекристаллизация может растянуться до середины века. Наши дети увидят перколяцию, внуки — возможно, новую форму. Но в этом и суть: жизнь после «свадьбы» из сказки — это не скука, а настоящая эпопея. Драматичная и непредсказуемая. И чтобы её пережить, нужно не ждать чуда, а понимать закономерности. Ведь переохлаждённая система учит одному: стабильность — иллюзия, а настоящая устойчивость рождается только через перемены, пускай и болезненные.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Угрозы Израиля «и примкнувшего к нему Трампа» нанести удары по Ирану имеют под собой вполне очевидную и вполне рациональную подоплеку.
Протесты в Иране не имеют перспектив к переходу в качественно иное состояние: элита остается единой, силовые структуры не выказывают желания к переходу на сторону протестующих, лидеров протеста нет, оппозиционных структур в Иране нет, внешняя оппозиция неактуальна для внутренней повестки и не имеет внутри страны достаточного авторитета. Это примерно если бы деятели запрещенного ФБК возглавили сейчас любой протест в России. Даже не смешно обсуждать.
В итоге количественный рост протестов никак не отражается на устойчивости самого режима. Система находится в устойчивом равновесии с перспективой «выгорания» протестов. Как это было и раньше.
Поэтому желание добавить в эту систему внешний фактор-катализатор выглядит рациональным с точки зрения попытки перевода ее в качественно новое состояние. Но просто удары и ракеты не смогут дать эффект - скорее, окажут консолидирующую роль.
Однако последняя 12-дневная война показала, что «удары по центрам принятия решений» создают определенное окно возможностей. Иран - не жестко авторитарная система, это конгломерат клановых интересов, но в этом конгломерате есть и скрепляющий его элемент - структура КСИР.
Если удары состоятся, они будут однозначно направлены именно на верхушку КСИР. А учитывая, что в прошлую войну на территории Ирана активно действовали какие-то неизвестные группы, применявшие для диверсий точечные удары с помощью беспилотников, стоит ожидать масштабирования этой новой технологии войны.
Целью в таком случае будет разрушение КСИР, как скрепляющего элиту элемента. Создание окна, в котором тем или иным группам и кланам в иранской элите будет предложена «сделка».
При всей абстрактности этого предположения мы можем видеть, что подобная история сработала в Венесуэле. Скорее всего, Мадуро «сдали» свои же в обмен на тот или иной вариант компромисса. Такой компромисс читается - значительная часть верхушки Венесуэлы под санкциями и в звании членов картеля. Они вполне могли договориться с США на предмет прекращения их преследования в обмен на сдачу Мадуро и выполнение ряда требований Трампа.
Руководство КСИР на вертолете не вывезешь, но его можно устранить (Трамп, кстати, прямым текстом сообщил, что Мадуро тоже могли ликвидировать, если не смогли бы вывезти). Устранение верхушки КСИР (а заодно и высшего руководства в лице Хаменеи) может теоретически открыть дверь для «сделки». Причем с сохранением лица для иранской знати, которая продолжала бы грозно говорить разные гадости в адрес извечных врагов - как продолжают говорить в Венесуэле. Слова значат мало, дела - много.
Риск решения ударов по Ирану, без сомнения, тоже есть - если руководство КСИР осознает, что его решено вычеркнуть, оно вполне может принять решение в духе «Они все сдохнут, а мы попадем в рай». Терять-то нечего.
Поэтому и колебания - вариант для Израиля и Трампа заманчивый, но все должно быть разыграно очень точно. Что сделать будет крайне сложно: уничтожение нескольких сот хорошо защищенных людей - это не налет на дом Мадуро. Тут можно так опростоволоситься, что разгребать придется долго.
У решения об ударах по Ирану тоже есть свое окно - протесты скоро начнут идти на спад. Месяц, полтора, два - и окно будет закрываться. Конечно, элита Ирана за это время может все-таки расколоться сама: как вариант, это возможно. Но вероятность этого варианта пока слишком мала. А у Трампа и Нетаньяху в этом случае возникает довольно непростой вопрос - сработает ли венесуэльский сценарий в Иране? Теоретического ответа на него нет - только экспериментальный.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Протесты в Иране не имеют перспектив к переходу в качественно иное состояние: элита остается единой, силовые структуры не выказывают желания к переходу на сторону протестующих, лидеров протеста нет, оппозиционных структур в Иране нет, внешняя оппозиция неактуальна для внутренней повестки и не имеет внутри страны достаточного авторитета. Это примерно если бы деятели запрещенного ФБК возглавили сейчас любой протест в России. Даже не смешно обсуждать.
В итоге количественный рост протестов никак не отражается на устойчивости самого режима. Система находится в устойчивом равновесии с перспективой «выгорания» протестов. Как это было и раньше.
Поэтому желание добавить в эту систему внешний фактор-катализатор выглядит рациональным с точки зрения попытки перевода ее в качественно новое состояние. Но просто удары и ракеты не смогут дать эффект - скорее, окажут консолидирующую роль.
Однако последняя 12-дневная война показала, что «удары по центрам принятия решений» создают определенное окно возможностей. Иран - не жестко авторитарная система, это конгломерат клановых интересов, но в этом конгломерате есть и скрепляющий его элемент - структура КСИР.
Если удары состоятся, они будут однозначно направлены именно на верхушку КСИР. А учитывая, что в прошлую войну на территории Ирана активно действовали какие-то неизвестные группы, применявшие для диверсий точечные удары с помощью беспилотников, стоит ожидать масштабирования этой новой технологии войны.
Целью в таком случае будет разрушение КСИР, как скрепляющего элиту элемента. Создание окна, в котором тем или иным группам и кланам в иранской элите будет предложена «сделка».
При всей абстрактности этого предположения мы можем видеть, что подобная история сработала в Венесуэле. Скорее всего, Мадуро «сдали» свои же в обмен на тот или иной вариант компромисса. Такой компромисс читается - значительная часть верхушки Венесуэлы под санкциями и в звании членов картеля. Они вполне могли договориться с США на предмет прекращения их преследования в обмен на сдачу Мадуро и выполнение ряда требований Трампа.
Руководство КСИР на вертолете не вывезешь, но его можно устранить (Трамп, кстати, прямым текстом сообщил, что Мадуро тоже могли ликвидировать, если не смогли бы вывезти). Устранение верхушки КСИР (а заодно и высшего руководства в лице Хаменеи) может теоретически открыть дверь для «сделки». Причем с сохранением лица для иранской знати, которая продолжала бы грозно говорить разные гадости в адрес извечных врагов - как продолжают говорить в Венесуэле. Слова значат мало, дела - много.
Риск решения ударов по Ирану, без сомнения, тоже есть - если руководство КСИР осознает, что его решено вычеркнуть, оно вполне может принять решение в духе «Они все сдохнут, а мы попадем в рай». Терять-то нечего.
Поэтому и колебания - вариант для Израиля и Трампа заманчивый, но все должно быть разыграно очень точно. Что сделать будет крайне сложно: уничтожение нескольких сот хорошо защищенных людей - это не налет на дом Мадуро. Тут можно так опростоволоситься, что разгребать придется долго.
У решения об ударах по Ирану тоже есть свое окно - протесты скоро начнут идти на спад. Месяц, полтора, два - и окно будет закрываться. Конечно, элита Ирана за это время может все-таки расколоться сама: как вариант, это возможно. Но вероятность этого варианта пока слишком мала. А у Трампа и Нетаньяху в этом случае возникает довольно непростой вопрос - сработает ли венесуэльский сценарий в Иране? Теоретического ответа на него нет - только экспериментальный.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В целом нарратив «СВО как новая нормальность» выглядит вполне логично. Правда, стоит вспомнить, что в 2021 году примерно такой же консенсус существовал и в отношении «пандемии», когда возникла устойчивая уверенность в том, что медицинский террор, бесконечные бустеры и куар-коды на выход из дома — это теперь вот такая «новая нормальность». Тот факт, что с научной точки зрения и с точки зрения элементарного здравого смысла всё это было чистой воды абсурдом, тогда перестал кого-либо смущать — все прекрасно осознавали, что к медицине всё это имеет предельно отдалённое отношение. Как до какой-нибудь галактики Андромеды.
Тем не менее, тогда та версия «новой нормальности» внезапно сменилась новым нарративом, который сегодня заменил предыдущий. Не изменилось практически ничего, сменился только повод, по которому теперь существует «новая нормальность 2.0»
Логика между тем у происходящего очевидна: система управления перестала воспроизводить сложные методы, техники и практики управления, перейдя к формату эскалации как единственно доступному компенсатору утраты управляемости. Строго говоря, это стратегия управляемого истощения, но у нее есть критический предел. Связан он с тем, что непосредственно повод для эскалации (пандемия в 2020/2021 годах и СВО в 2022/2026? годах) потребляет квази-постоянный ресурс, который заключается в том, что бюджет, выделяемый на эскалацию, можно фиксировать, потери — нормировать, цели — размывать, но поддержание внутреннего управления в режиме эскалации требует всё возрастающего ресурса. Он не фиксирован, он не линейный, и что самое неприятное — он имеет ускоряющуюся динамику. Каждый новый виток деградации системы требует больше денег на компенсации деградационных процессов, больше силовиков, больше пропаганды и увеличивающееся число точек ручного вмешательства и управления.
Возникает то, что называется «инфляцией контроля»: чтобы добиться того же эффекта управляемости, нужно каждый раз тратить больше.
У подобной истории есть свой собственный потолок: силовой аппарат конечен, лояльность его не бесконечна, принуждение разрушает экономику быстрее, чем стабилизирует обстановку. Простыми словами: эскалация «снаружи» — линейна, управление «внутри» — экспоненциально дорожает.
Что это означает в практическом смысле? То, что наступит предел, за которым текущая модель «новой нормальности 2.0» потребует либо возвращения к «нормальному управлению», либо созданию условий для «новой нормальности 3.0». Первый вариант за его очевидной бессмысленностью рассматривать бесполезно, вариант второй — гораздо более «теплее».
Сказанное означает следующее: выбрав до дна ресурс, позволяющий удерживать «нормальность 2.0», система будет вынуждена переходить к созданию повода для перехода к третьей версии эскалации. Причем уровень этой эскалации должен будет превышать нынешний — и существенно, как СВО по своему характеру резкого ужесточения стала больше, чем «пандемия». Конечно, «до дна» никто ничего вырабатывать не будет, так как достижение этого «дна» означает (просто по факту) полную утрату управления либо по всему контуру, либо на локальных уровнях, что грозит каскадными обрушениями управления в целом. Так что это на самом деле одно и то же. Логика требует успеть создать этот повод и переключиться на него до достижения «дна».
Хотя вопрос цены в данном случае является вторичным, но допустить ситуацию, когда цена удержания власти станет выше самой власти — это катастрофа уже непосредственно для самого режима управления, поэтому «красная черта» в данном случае понятна, и переходить ее не будут (или постараются не перейти).
В состоянии социальной катастрофы (а экстремальное управление в любом виде — это она и есть) говорить о любых временнЫх форматах — чистой воды спекуляция, но «по ощущениям», 2026 год становится годом, когда переход к новой версии эскалации и переформатированию «нормальности 2.0» в новую «нормальность 3.0» становится предельно актуальным. Стоит уточнить — ни о каком возврате к настоящей «норме» речь не идет, «новая нормальность» может носить только эскалационный формат
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Тем не менее, тогда та версия «новой нормальности» внезапно сменилась новым нарративом, который сегодня заменил предыдущий. Не изменилось практически ничего, сменился только повод, по которому теперь существует «новая нормальность 2.0»
Логика между тем у происходящего очевидна: система управления перестала воспроизводить сложные методы, техники и практики управления, перейдя к формату эскалации как единственно доступному компенсатору утраты управляемости. Строго говоря, это стратегия управляемого истощения, но у нее есть критический предел. Связан он с тем, что непосредственно повод для эскалации (пандемия в 2020/2021 годах и СВО в 2022/2026? годах) потребляет квази-постоянный ресурс, который заключается в том, что бюджет, выделяемый на эскалацию, можно фиксировать, потери — нормировать, цели — размывать, но поддержание внутреннего управления в режиме эскалации требует всё возрастающего ресурса. Он не фиксирован, он не линейный, и что самое неприятное — он имеет ускоряющуюся динамику. Каждый новый виток деградации системы требует больше денег на компенсации деградационных процессов, больше силовиков, больше пропаганды и увеличивающееся число точек ручного вмешательства и управления.
Возникает то, что называется «инфляцией контроля»: чтобы добиться того же эффекта управляемости, нужно каждый раз тратить больше.
У подобной истории есть свой собственный потолок: силовой аппарат конечен, лояльность его не бесконечна, принуждение разрушает экономику быстрее, чем стабилизирует обстановку. Простыми словами: эскалация «снаружи» — линейна, управление «внутри» — экспоненциально дорожает.
Что это означает в практическом смысле? То, что наступит предел, за которым текущая модель «новой нормальности 2.0» потребует либо возвращения к «нормальному управлению», либо созданию условий для «новой нормальности 3.0». Первый вариант за его очевидной бессмысленностью рассматривать бесполезно, вариант второй — гораздо более «теплее».
Сказанное означает следующее: выбрав до дна ресурс, позволяющий удерживать «нормальность 2.0», система будет вынуждена переходить к созданию повода для перехода к третьей версии эскалации. Причем уровень этой эскалации должен будет превышать нынешний — и существенно, как СВО по своему характеру резкого ужесточения стала больше, чем «пандемия». Конечно, «до дна» никто ничего вырабатывать не будет, так как достижение этого «дна» означает (просто по факту) полную утрату управления либо по всему контуру, либо на локальных уровнях, что грозит каскадными обрушениями управления в целом. Так что это на самом деле одно и то же. Логика требует успеть создать этот повод и переключиться на него до достижения «дна».
Хотя вопрос цены в данном случае является вторичным, но допустить ситуацию, когда цена удержания власти станет выше самой власти — это катастрофа уже непосредственно для самого режима управления, поэтому «красная черта» в данном случае понятна, и переходить ее не будут (или постараются не перейти).
В состоянии социальной катастрофы (а экстремальное управление в любом виде — это она и есть) говорить о любых временнЫх форматах — чистой воды спекуляция, но «по ощущениям», 2026 год становится годом, когда переход к новой версии эскалации и переформатированию «нормальности 2.0» в новую «нормальность 3.0» становится предельно актуальным. Стоит уточнить — ни о каком возврате к настоящей «норме» речь не идет, «новая нормальность» может носить только эскалационный формат
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
ЕЖ
"Незыгарь" о войне как о новой нормальности:
Если в начале СВО доминировала вера в ее скорое завершение, то к началу 2026 года в общественном сознании закрепилось ощущение затяжного конфликта. Более половины граждан ожидают его продолжения в течение неопределенно…
Если в начале СВО доминировала вера в ее скорое завершение, то к началу 2026 года в общественном сознании закрепилось ощущение затяжного конфликта. Более половины граждан ожидают его продолжения в течение неопределенно…
При всей пока явной нарочитости бульдозерного навала Трампа на Гренландию у него тем не менее есть и вполне очевидное следствие — формируется пространство конфликта «США-Европа». Причем конфликта почти неразрешимого, так как требования Трампа в принципе не вписываются в какое-либо понятие компромисса. «Отдайте мне Гренландию» - это почти ультиматум, который ставят потерпевшему поражение противнику.
В случае, если Трамп и вправду нацелился на приобретение в том или ином виде Гренландии (сказать определенно с учетом его когнитивной специфики всё-таки непросто), то у него есть два варианта действий.
Первый — это явная аннексия острова, причем она точно не будет сопровождаться какими-то проблемами. Ну просто некому оказывать сопротивление, да и населенные области Гренландии микроскопичны по сравнению с ее размерами на карте. Европа, конечно, воспримет эту историю крайне неблагожелательно, но не будет же она воевать с США?
Второй вариант более сложен — это сделать Данию действительно проигравшей стороной. Которая и подпишет любой акт капитуляции, лежащий на столе. Вопрос лишь в том, кто будет воевать с Данией, чтобы она проиграла эту войну.
И мы снова возвращаемся к Балтике, как зоне, вокруг которой и без Дании уже достаточно много черных туч. Конфликт Россия-НАТО в последнее время рассматривается уже в практическом смысле, а зона конфликта почти не вызывает сомнений — это именно Балтика.
У Трампа появляется новый дополнительный резон запустить этот процесс, чтобы получить нужный ему результат. Гренландия в таком случае становится приятным бонусом ко многому другому.
Европа — ключевой рынок для Китая. И вытеснение Китая (точнее, создание Китаю существенных проблем на этом рынке) вполне вписывается в парадигму Трампа MAGA. Западное полушарие он застолбил, но это совершенно не означает, что остальная часть планеты ему неинтересна. Напротив. Она как раз становится ареной противоречий (на данном этапе — именно с Китаем) по принципу «Западное полушарие — моё, остальное — наше».
Однако конфликт Россия-Европа без разрешения украинского кризиса буквально невозможен. Поэтому стоит ожидать, что после нынешних эскапад Трампа вокруг Венесуэлы или Ирана (ну решил человек немного отдохнуть и развеяться) он снова вернется к ключевой задаче — прекращению российско-украинского конфликта и немедленному после этого проектированию конфликта Россия-НАТО. В котором Трамп либо присоединится к победителю (кто бы им не оказался), либо в качестве миротворца. И в том и другом случае на столе появится список требований, которые и станут ценой оказания помощи Америки. И вот в этом списке Гренландия как раз будет смотреться вполне логично и органично.
Сегодня — это, скорее, просто обозначение своих притязаний на будущее.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
В случае, если Трамп и вправду нацелился на приобретение в том или ином виде Гренландии (сказать определенно с учетом его когнитивной специфики всё-таки непросто), то у него есть два варианта действий.
Первый — это явная аннексия острова, причем она точно не будет сопровождаться какими-то проблемами. Ну просто некому оказывать сопротивление, да и населенные области Гренландии микроскопичны по сравнению с ее размерами на карте. Европа, конечно, воспримет эту историю крайне неблагожелательно, но не будет же она воевать с США?
Второй вариант более сложен — это сделать Данию действительно проигравшей стороной. Которая и подпишет любой акт капитуляции, лежащий на столе. Вопрос лишь в том, кто будет воевать с Данией, чтобы она проиграла эту войну.
И мы снова возвращаемся к Балтике, как зоне, вокруг которой и без Дании уже достаточно много черных туч. Конфликт Россия-НАТО в последнее время рассматривается уже в практическом смысле, а зона конфликта почти не вызывает сомнений — это именно Балтика.
У Трампа появляется новый дополнительный резон запустить этот процесс, чтобы получить нужный ему результат. Гренландия в таком случае становится приятным бонусом ко многому другому.
Европа — ключевой рынок для Китая. И вытеснение Китая (точнее, создание Китаю существенных проблем на этом рынке) вполне вписывается в парадигму Трампа MAGA. Западное полушарие он застолбил, но это совершенно не означает, что остальная часть планеты ему неинтересна. Напротив. Она как раз становится ареной противоречий (на данном этапе — именно с Китаем) по принципу «Западное полушарие — моё, остальное — наше».
Однако конфликт Россия-Европа без разрешения украинского кризиса буквально невозможен. Поэтому стоит ожидать, что после нынешних эскапад Трампа вокруг Венесуэлы или Ирана (ну решил человек немного отдохнуть и развеяться) он снова вернется к ключевой задаче — прекращению российско-украинского конфликта и немедленному после этого проектированию конфликта Россия-НАТО. В котором Трамп либо присоединится к победителю (кто бы им не оказался), либо в качестве миротворца. И в том и другом случае на столе появится список требований, которые и станут ценой оказания помощи Америки. И вот в этом списке Гренландия как раз будет смотреться вполне логично и органично.
Сегодня — это, скорее, просто обозначение своих притязаний на будущее.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
Тассовка
Трамп заявил, что Дании нужно «немедленно убираться» с Гренландии, так как «две собачьи упряжки не справятся» с обороной острова.
(1) Когда мы говорим об интернете, вспоминается его идеал: свободная, глобальная сеть, доступная каждому, где информация течёт мгновенно, а границы государств и компаний почти не ощущаются.
Интернет мечты нынешних «олдов» начала нулевых был пространством свободы, связности и равного доступа. Каждый сайт, каждый сервис, каждая крупица знаний должны были быть доступны в любом уголке планеты, без посредников и цензуры. Праздник свободы, говоря по-простому. Чем-то это напоминает мечты «шестидесятников», вкусивших легкой свободы после экстремальных трех десятилетий подряд.
Но реальность оказалась сложнее. Сегодня интернет живёт в постоянном напряжении, балансируя между тремя ключевыми требованиями, которые почти невозможно совместить: глобальность, контроль и приватность.
Мы имеем дело с классической трилеммой, которая утверждает, что удержать стабильность системы из трех базовых параметров можно только за счет одного из них. Чем-то придется жертвовать. Альтернатива - разрушение самой системы. До основания.
Полная глобальность усложняет контроль за данными. Жёсткий контроль снижает связность — сайты блокируются, сервисы становятся локальными. Абсолютная приватность делает почти невозможным поддержание инфраструктуры на глобальном уровне. Выбор, мягко говоря, невелик и главное - не вызывает ни малейшего энтузиазма.
На этом фоне стремительно нарастает фрагментация интернета. Она уже видна в повседневной жизни: локальные сегменты, национальные облака, корпоративные сети. Примеры последних лет показывают это ярче некуда: Рунет в России с фильтрами доступа к зарубежным сервисам (так называемый «Чебурнет»); EU Digital Markets Act, ограничивающий глобальные платформы в Европе; кибератаки на критическую инфраструктуру, вынуждающие страны усиливать контроль внутреннего трафика.
В 2025 году инциденты достигли пика: утечка 16 миллиардов учётных данных в «мега-утечке» паролей, затронувшей Google, Apple и Facebook; атака на Salesforce — крупнейшее нарушение в цепочке поставок SaaS; взлом Marks and Spencer, парализовавший работу розничного гиганта. Не обошлось и без образовательного сектора: атака PowerSchool скомпрометировала данные 62 миллионов студентов, а в здравоохранении Hospital Sisters Health System потерял информацию о 882 тысячах пациентов. Эти случаи предельно жестко демонстрируют, насколько уязвима глобальная сеть.
Может показаться, что это плохие новости: «интернет рушится», «глобальная связность исчезает». Но на самом деле фрагментация — симптом трилеммы, а не её причина. Это неизбежная закономерность развития любой сложной системы. Нюанс в том, что если игнорировать эти закономерности — можно очень быстро подойти к порогу ее коллапса и катастрофы.
Она показывает, что сеть не может одновременно быть полностью глобальной, полностью управляемой и полностью приватной. Когда одна из сторон доминирует, остальные страдают, и система вынуждена адаптироваться. Фрагментация — своего рода пожарная предосторожность: создавая локальные «острова управляемости», интернет сохраняет сам себя, предотвращая коллапс под давлением кибератак, политического давления и технологических перегрузок.
Парадокс: зверские действия властей, которые ограничивают свободу интернета, структурно его спасают. Жертвуя приватностью и свободой интернета, власть (естественно, действуя в своих собственных интересах) спасает его от полного разрушения. Сложно в это поверить, но если отрешиться от вполне закономерного недовольства и взглянуть на проблему холодно и без предвзятости, то этот парадокс вполне объясним. Жизнь в концлагере - это, скажем мягко, не лучший сюжет, но это жизнь. Катастрофа — разрушение интернета как системы — необратимое следствие, которое вообще исправить невозможно.
И возникает ключевой вопрос: как сохранить глобальную связность и возможность масштабных решений, не жертвуя безопасностью и контролем? Ответ — в концепции двухуровневой модели интернета.
Интернет мечты нынешних «олдов» начала нулевых был пространством свободы, связности и равного доступа. Каждый сайт, каждый сервис, каждая крупица знаний должны были быть доступны в любом уголке планеты, без посредников и цензуры. Праздник свободы, говоря по-простому. Чем-то это напоминает мечты «шестидесятников», вкусивших легкой свободы после экстремальных трех десятилетий подряд.
Но реальность оказалась сложнее. Сегодня интернет живёт в постоянном напряжении, балансируя между тремя ключевыми требованиями, которые почти невозможно совместить: глобальность, контроль и приватность.
Мы имеем дело с классической трилеммой, которая утверждает, что удержать стабильность системы из трех базовых параметров можно только за счет одного из них. Чем-то придется жертвовать. Альтернатива - разрушение самой системы. До основания.
Полная глобальность усложняет контроль за данными. Жёсткий контроль снижает связность — сайты блокируются, сервисы становятся локальными. Абсолютная приватность делает почти невозможным поддержание инфраструктуры на глобальном уровне. Выбор, мягко говоря, невелик и главное - не вызывает ни малейшего энтузиазма.
На этом фоне стремительно нарастает фрагментация интернета. Она уже видна в повседневной жизни: локальные сегменты, национальные облака, корпоративные сети. Примеры последних лет показывают это ярче некуда: Рунет в России с фильтрами доступа к зарубежным сервисам (так называемый «Чебурнет»); EU Digital Markets Act, ограничивающий глобальные платформы в Европе; кибератаки на критическую инфраструктуру, вынуждающие страны усиливать контроль внутреннего трафика.
В 2025 году инциденты достигли пика: утечка 16 миллиардов учётных данных в «мега-утечке» паролей, затронувшей Google, Apple и Facebook; атака на Salesforce — крупнейшее нарушение в цепочке поставок SaaS; взлом Marks and Spencer, парализовавший работу розничного гиганта. Не обошлось и без образовательного сектора: атака PowerSchool скомпрометировала данные 62 миллионов студентов, а в здравоохранении Hospital Sisters Health System потерял информацию о 882 тысячах пациентов. Эти случаи предельно жестко демонстрируют, насколько уязвима глобальная сеть.
Может показаться, что это плохие новости: «интернет рушится», «глобальная связность исчезает». Но на самом деле фрагментация — симптом трилеммы, а не её причина. Это неизбежная закономерность развития любой сложной системы. Нюанс в том, что если игнорировать эти закономерности — можно очень быстро подойти к порогу ее коллапса и катастрофы.
Она показывает, что сеть не может одновременно быть полностью глобальной, полностью управляемой и полностью приватной. Когда одна из сторон доминирует, остальные страдают, и система вынуждена адаптироваться. Фрагментация — своего рода пожарная предосторожность: создавая локальные «острова управляемости», интернет сохраняет сам себя, предотвращая коллапс под давлением кибератак, политического давления и технологических перегрузок.
Парадокс: зверские действия властей, которые ограничивают свободу интернета, структурно его спасают. Жертвуя приватностью и свободой интернета, власть (естественно, действуя в своих собственных интересах) спасает его от полного разрушения. Сложно в это поверить, но если отрешиться от вполне закономерного недовольства и взглянуть на проблему холодно и без предвзятости, то этот парадокс вполне объясним. Жизнь в концлагере - это, скажем мягко, не лучший сюжет, но это жизнь. Катастрофа — разрушение интернета как системы — необратимое следствие, которое вообще исправить невозможно.
И возникает ключевой вопрос: как сохранить глобальную связность и возможность масштабных решений, не жертвуя безопасностью и контролем? Ответ — в концепции двухуровневой модели интернета.
(2) Эта модель может решить возникшее структурное противоречие на уровне трансформации самой структуры, принимая её сложность за свершившийся факт. Логичный ответ, так как его смысл достаточно прост — если мы не можем решить проблему на текущем ее уровне, нужно выйти за пределы этого уровня.
Нижний уровень информационного пространства в таком случае — массовый интернет: доступный всем, с базовыми правилами и фильтрами, минимальной ответственностью за последствия. И находящийся под жестким контролем. Его можно сравнить с общественным транспортом: дешево, просто, маршруты фиксированы, сеть стабильна.
Верхний уровень, или мета-уровень, — пространство для тех, кто готов брать на себя ответственность. Свобода здесь достигается через ответственность: решения влияют на всю сеть, доступ получают только участники, доказавшие готовность действовать этично. Мета-уровень можно представить как авиацию: пилоты с лицензиями, сложные маршруты, глобальные перелёты. Свобода широка, но ошибка на этом уровне сказывается на всех.
Вместе оба уровня создают баланс: массовый уровень обеспечивает масштаб и легитимность, мета-уровень — стабильность глобальных процессов и высокую связность.
Но структура сама по себе не решает всех проблем — нужен человеческий фактор.
На массовом уровне люди пользуются сетью, создают контент, пересылают ссылки, но не несут глобальной ответственности. Кто-то, конечно, попадает в поле зрения спецслужб, но по большому счету, на общий уровень ответственности это влияет весьма опосредовано.
На мета-уровне наоборот: решения влияют на всю сеть, но участников мало, и их легитимность не ощущается массой. Разрыв очевиден: массовый уровень — легитимность без ответственности, мета-уровень — ответственность без легитимности.
Решения уже существуют. Wikipedia объединяет массовый вклад и модерацию: миллионы пользователей вносят правки, а модераторы проверяют качество и источники. GitHub позволяет форкать проекты всем, но мейнтейнеры контролируют основную ветку. DAO (децентрализованные автономные организации) показывают цифровой прототип распределённой ответственности. Ключевой принцип такой модели: ответственность встроена в структуру, а не сосредоточена сверху. Обратная связь между уровнями помогает корректировать ошибки, распределять полномочия и вовлекать людей, не превращая их в пассивных потребителей.
На помощь приходит блокчейн. Он не заменяет людей и их ответственность, но создаёт прозрачный каркас, фиксирует действия участников и делает скрытые манипуляции невозможными.
Если сеть — это тело, блокчейн — скелет, который держит форму, но не диктует движения. Смарт-контракты и токены репутации помогают объединять массовый уровень и мета-уровень, сохраняя прозрачность действий. В 2026 году блокчейн эволюционирует дальше: DeFi TVL уже превысил $200 миллиардов, благодаря интеграции с традиционными финансами и трендам вроде унифицированным уровням стейблкойнов, где децентрализованные биржи начинают соперничать с централизованными, а модульные блокчейны решают проблемы масштабируемости.
Но и блокчейн — не панацея: нужна культура участников, масштабируемость, внимание к энергозатратам и уязвимостям.
Возникает логичный и в то же время критический вопрос: а кто попадёт на мета-уровень? Вопрос непраздный.
Узкое горлышко доступа к нему необходимо для сохранения ответственности. Но слишком закрытый допуск создаёт техно-элиту, которая неизбежно выродится, как это всегда происходит с закрытыми системами.
Монетизация превращает мета-уровень в пространство богатых и влиятельных. Алгоритмическая фильтрация не всегда точна.
Решение — прозрачные критерии, динамическая проверка, распределённый контроль, временные статусы, гибрид ИИ/человек.
Метафора «балкон над толпой» помогает понять идею: участники видят всю систему, последствия своих действий и остаются на виду, что удерживает ответственность. Свобода без ответственности невозможна, контроль без свободы превращается в бюрократию или диктат.
Нижний уровень информационного пространства в таком случае — массовый интернет: доступный всем, с базовыми правилами и фильтрами, минимальной ответственностью за последствия. И находящийся под жестким контролем. Его можно сравнить с общественным транспортом: дешево, просто, маршруты фиксированы, сеть стабильна.
Верхний уровень, или мета-уровень, — пространство для тех, кто готов брать на себя ответственность. Свобода здесь достигается через ответственность: решения влияют на всю сеть, доступ получают только участники, доказавшие готовность действовать этично. Мета-уровень можно представить как авиацию: пилоты с лицензиями, сложные маршруты, глобальные перелёты. Свобода широка, но ошибка на этом уровне сказывается на всех.
Вместе оба уровня создают баланс: массовый уровень обеспечивает масштаб и легитимность, мета-уровень — стабильность глобальных процессов и высокую связность.
Но структура сама по себе не решает всех проблем — нужен человеческий фактор.
На массовом уровне люди пользуются сетью, создают контент, пересылают ссылки, но не несут глобальной ответственности. Кто-то, конечно, попадает в поле зрения спецслужб, но по большому счету, на общий уровень ответственности это влияет весьма опосредовано.
На мета-уровне наоборот: решения влияют на всю сеть, но участников мало, и их легитимность не ощущается массой. Разрыв очевиден: массовый уровень — легитимность без ответственности, мета-уровень — ответственность без легитимности.
Решения уже существуют. Wikipedia объединяет массовый вклад и модерацию: миллионы пользователей вносят правки, а модераторы проверяют качество и источники. GitHub позволяет форкать проекты всем, но мейнтейнеры контролируют основную ветку. DAO (децентрализованные автономные организации) показывают цифровой прототип распределённой ответственности. Ключевой принцип такой модели: ответственность встроена в структуру, а не сосредоточена сверху. Обратная связь между уровнями помогает корректировать ошибки, распределять полномочия и вовлекать людей, не превращая их в пассивных потребителей.
На помощь приходит блокчейн. Он не заменяет людей и их ответственность, но создаёт прозрачный каркас, фиксирует действия участников и делает скрытые манипуляции невозможными.
Если сеть — это тело, блокчейн — скелет, который держит форму, но не диктует движения. Смарт-контракты и токены репутации помогают объединять массовый уровень и мета-уровень, сохраняя прозрачность действий. В 2026 году блокчейн эволюционирует дальше: DeFi TVL уже превысил $200 миллиардов, благодаря интеграции с традиционными финансами и трендам вроде унифицированным уровням стейблкойнов, где децентрализованные биржи начинают соперничать с централизованными, а модульные блокчейны решают проблемы масштабируемости.
Но и блокчейн — не панацея: нужна культура участников, масштабируемость, внимание к энергозатратам и уязвимостям.
Возникает логичный и в то же время критический вопрос: а кто попадёт на мета-уровень? Вопрос непраздный.
Узкое горлышко доступа к нему необходимо для сохранения ответственности. Но слишком закрытый допуск создаёт техно-элиту, которая неизбежно выродится, как это всегда происходит с закрытыми системами.
Монетизация превращает мета-уровень в пространство богатых и влиятельных. Алгоритмическая фильтрация не всегда точна.
Решение — прозрачные критерии, динамическая проверка, распределённый контроль, временные статусы, гибрид ИИ/человек.
Метафора «балкон над толпой» помогает понять идею: участники видят всю систему, последствия своих действий и остаются на виду, что удерживает ответственность. Свобода без ответственности невозможна, контроль без свободы превращается в бюрократию или диктат.
Мета-уровень интернета.pdf
1011.5 KB
(3) Но не менее важна защита мета-уровня от недружественного контроля. Со стороны спецслужб, криминала, политиков. При этом стоит понимать — абсолютной защиты не существует, и их присутствие неизбежно. Главный вопрос — как сделать его некритичным.
Главный принцип защиты: мета-уровень — режим, а не объект власти. Здесь нет единого центра, «участие» не равно «власть», любые попытки захвата видны, статусы временные и обратимые, а множественность мета-уровней делает систему устойчивой.
Примеры из реальности — Tor и Freenet — показывают, как распределённые сети сопротивляются централизованному контролю. В 2026 году это требует ещё и квантово-безопасной криптографии, чтобы противостоять новым угрозам: квантовые компьютеры приближаются к точке, где смогут ломать текущую шифровку, и хакеры уже применяют стратегию «собирать сейчас, расшифровывать позже». Правительства, включая США, ускоряют исследования и внедрение постквантовой криптографии (PQC), чтобы подготовиться к этим рискам.
Итог: мета-уровень может устранить разрыв между свободой и ответственностью, перераспределить ответственность, интегрировать человеческий фактор и сохранить глобальную связность. Он не диктует правила, не концентрирует власть, но создаёт условия для прозрачности, децентрализации и координации.
Остаётся открытый вопрос: как внедрить эти принципы в существующие сети и цифровые сообщества? Малые эксперименты с репутационными системами, децентрализованными структурами и масштабные проекты по распределению ответственности — все это шаги к интернету, где свобода и ответственность сосуществуют без разрушения сети. Однако пока в ходу грубые методы, и чем более дикая страна, тем эти методы выглядят более пещерными. И до интернета 2.0 пока еще очень неблизко.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Главный принцип защиты: мета-уровень — режим, а не объект власти. Здесь нет единого центра, «участие» не равно «власть», любые попытки захвата видны, статусы временные и обратимые, а множественность мета-уровней делает систему устойчивой.
Примеры из реальности — Tor и Freenet — показывают, как распределённые сети сопротивляются централизованному контролю. В 2026 году это требует ещё и квантово-безопасной криптографии, чтобы противостоять новым угрозам: квантовые компьютеры приближаются к точке, где смогут ломать текущую шифровку, и хакеры уже применяют стратегию «собирать сейчас, расшифровывать позже». Правительства, включая США, ускоряют исследования и внедрение постквантовой криптографии (PQC), чтобы подготовиться к этим рискам.
Итог: мета-уровень может устранить разрыв между свободой и ответственностью, перераспределить ответственность, интегрировать человеческий фактор и сохранить глобальную связность. Он не диктует правила, не концентрирует власть, но создаёт условия для прозрачности, децентрализации и координации.
Остаётся открытый вопрос: как внедрить эти принципы в существующие сети и цифровые сообщества? Малые эксперименты с репутационными системами, децентрализованными структурами и масштабные проекты по распределению ответственности — все это шаги к интернету, где свобода и ответственность сосуществуют без разрушения сети. Однако пока в ходу грубые методы, и чем более дикая страна, тем эти методы выглядят более пещерными. И до интернета 2.0 пока еще очень неблизко.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В реальности «православный ИИ» - это просто проект хищения денег при заведомо нулевом результате. Объяснение лежит на поверхности.
Ценность любого ИИ заключается в том объеме информации, который он с помощью вложенных в него алгоритмов сумел переработать в структурированное знание. Даже самые совершенные алгоритмы без «скормленной» им информации не дадут желаемого эффекта и результата. Пример — российская Алиса, которая на половину вопросов дает стандартный ответ типа «Я недостаточно разбираюсь в этой теме». После третьего-пятого подобного ответа желание «связываться» с ней исчезает: какой смысл, если ты получишь с высокой вероятностью тот же самый ответ.
Причина известна — разработчики запуганы сегодня настолько, что просто закрывают Алисе огромные объемы информации, чтобы не быть обвиненными в каких-то враждебных намерениях. Соответственно, их изделие — просто недоучившийся пятиклассник, которому преподавали нетрезвые учителя, но которого просят взять неопределённый интеграл. Ну, или вкратце рассказать основы астрофизики черных дыр.
С православным ИИ будет ровно та же история. Ему скормят утвержденную информацию и категорически ограничат в доступе к неканонической. Чтобы не смущать электронные мозги ересью. Но «на выходе» получится та же самая «Алиса», которая будет вставать в тупик по минимально каверзному вопросу. А они, понятно, будут — и не от вредности, а от желания человека разобраться в каком-либо сложном вопросе. А как православная «Алиса» ответит на любой вопрос, если ее знания будут ограничены жесткими цензурными запретами?
В итоге получится классический распильный проект, который будет существовать исключительно за счет внешних вливаний. Монетизировать сие поделие и тем более вывести его на самоокупаемость (про доходность говорить здесь просто незачем) невозможно. Стоит, кстати, учесть, что реально истинно верующих в России где-то в районе 4-6 процентов, еще десяток процентов — интересующихся, остальным достаточно ношения православной атрибутики. Сколько из них активных пользователей Сети и потенциальных пользователей православного ИИ — считайте сами.
Ну, и кроме того, сейчас возникает весьма неприятный для официальной церкви тренд - «поднимает голову» язычество. А как вы хотели? Это же вы нажимаете на «традиционные ценности», а Россия — она началась не в 988 году, она гораздо старше. И языческие традиции ничуть не менее традиционны, чем христианские. А то и потрадиционнее будут. А потому немалая часть людей, которые нуждаются в гипотезе высших сил, обращается именно к этим традициям (как пример — та же Наталья Поклонская). И они точно пользователями православного ИИ не станут.
В итоге проект этого искусственного интеллекта — это просто освоение бюджета и отчет об оном. На выходе будет всем известная «туфта» и очковтирательство. И пущенные по ветру очередные миллиарды. При результате, примерно равном нулю.
✅ |Закрытый канал
✅ | Канал «Книги»
Ценность любого ИИ заключается в том объеме информации, который он с помощью вложенных в него алгоритмов сумел переработать в структурированное знание. Даже самые совершенные алгоритмы без «скормленной» им информации не дадут желаемого эффекта и результата. Пример — российская Алиса, которая на половину вопросов дает стандартный ответ типа «Я недостаточно разбираюсь в этой теме». После третьего-пятого подобного ответа желание «связываться» с ней исчезает: какой смысл, если ты получишь с высокой вероятностью тот же самый ответ.
Причина известна — разработчики запуганы сегодня настолько, что просто закрывают Алисе огромные объемы информации, чтобы не быть обвиненными в каких-то враждебных намерениях. Соответственно, их изделие — просто недоучившийся пятиклассник, которому преподавали нетрезвые учителя, но которого просят взять неопределённый интеграл. Ну, или вкратце рассказать основы астрофизики черных дыр.
С православным ИИ будет ровно та же история. Ему скормят утвержденную информацию и категорически ограничат в доступе к неканонической. Чтобы не смущать электронные мозги ересью. Но «на выходе» получится та же самая «Алиса», которая будет вставать в тупик по минимально каверзному вопросу. А они, понятно, будут — и не от вредности, а от желания человека разобраться в каком-либо сложном вопросе. А как православная «Алиса» ответит на любой вопрос, если ее знания будут ограничены жесткими цензурными запретами?
В итоге получится классический распильный проект, который будет существовать исключительно за счет внешних вливаний. Монетизировать сие поделие и тем более вывести его на самоокупаемость (про доходность говорить здесь просто незачем) невозможно. Стоит, кстати, учесть, что реально истинно верующих в России где-то в районе 4-6 процентов, еще десяток процентов — интересующихся, остальным достаточно ношения православной атрибутики. Сколько из них активных пользователей Сети и потенциальных пользователей православного ИИ — считайте сами.
Ну, и кроме того, сейчас возникает весьма неприятный для официальной церкви тренд - «поднимает голову» язычество. А как вы хотели? Это же вы нажимаете на «традиционные ценности», а Россия — она началась не в 988 году, она гораздо старше. И языческие традиции ничуть не менее традиционны, чем христианские. А то и потрадиционнее будут. А потому немалая часть людей, которые нуждаются в гипотезе высших сил, обращается именно к этим традициям (как пример — та же Наталья Поклонская). И они точно пользователями православного ИИ не станут.
В итоге проект этого искусственного интеллекта — это просто освоение бюджета и отчет об оном. На выходе будет всем известная «туфта» и очковтирательство. И пущенные по ветру очередные миллиарды. При результате, примерно равном нулю.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
Бегущий по рынку
ПРАВОСЛАВНЫЙ ИИ хотят создать в России. По словам инициаторов, скрепная нейросеть должна быть разработана в соответствии с традиционными ценностями россиян.
Богоугодный чат-бот будет структурировать и обрабатывать данные о религии, искать цитаты из Священного…
Богоугодный чат-бот будет структурировать и обрабатывать данные о религии, искать цитаты из Священного…