Новый опрос показывает, что сторонники Трампа поддержали бы бомбардировку Ирана со стороны США. Это может показаться странным — ведь MAGA-движение изначально выступало за изоляционизм.
Я думаю, что консерваторам, на самом деле, очень сложно выступать против агрессивной внешней политики. Изоляционизм может быть в интересах государства. Но он контрастирует с образом жесткого, мужественного чела, который борется с врагами.
MAGA-изоляционизм изначально был обречен на провал по психологическим причинам.
Я думаю, что консерваторам, на самом деле, очень сложно выступать против агрессивной внешней политики. Изоляционизм может быть в интересах государства. Но он контрастирует с образом жесткого, мужественного чела, который борется с врагами.
MAGA-изоляционизм изначально был обречен на провал по психологическим причинам.
👍20🤔9🕊4👎3🌚3
Трамп может спровоцировать очередной кризис беженцев в Европе
Если США вмешаются в конфликт с Ираном, может начаться гражданская война. Она, в свою очередь, может стать причиной самого масштабного кризиса беженцев со времен Второй мировой.
В своей статье Алекс Ноурасте сравнивает последствия с сирийским конфликтом, который вызвал волну беженцев численностью в 7 миллионов человек. В Иране проживает больше людей — около 92 миллионов. Если четверть покинет страну, это будет означать 23 миллиона беженцев.
Иранцы в большей степени, чем сирийцы, будут склонны поехать в Европу. Во-первых, они богаче — это значит, что у них больше ресурсов для переезда. Во-вторых, их язык, культура и установки гораздо ближе к европейским. В-третьих, у них большая по размеру европейская диаспора.
Учитывая политическую нестабильность в Европе и подъем антимигрантских партий — такой кризис ничем хорошим не кончится.
Если США вмешаются в конфликт с Ираном, может начаться гражданская война. Она, в свою очередь, может стать причиной самого масштабного кризиса беженцев со времен Второй мировой.
В своей статье Алекс Ноурасте сравнивает последствия с сирийским конфликтом, который вызвал волну беженцев численностью в 7 миллионов человек. В Иране проживает больше людей — около 92 миллионов. Если четверть покинет страну, это будет означать 23 миллиона беженцев.
Иранцы в большей степени, чем сирийцы, будут склонны поехать в Европу. Во-первых, они богаче — это значит, что у них больше ресурсов для переезда. Во-вторых, их язык, культура и установки гораздо ближе к европейским. В-третьих, у них большая по размеру европейская диаспора.
Учитывая политическую нестабильность в Европе и подъем антимигрантских партий — такой кризис ничем хорошим не кончится.
👍22🌚7🤔6❤1
Почему в мире падает рождаемость?
Скорее всего, мир уже находится ниже уровня рождаемости, необходимого для воспроизводства. Если ничего не изменится, то в районе 2060 года население Земли начнет сокращаться. Падение рождаемости чревато негативными последствиями: в стареющих и пустеющих обществах падает продуктивность, замедляется рост и растет нагрузка на налоговую систему.
Почему рождаемость падает?
Расхожие объяснения перестают работать, когда ты узнаешь, что снижение рождаемости происходит повсеместно. Если дело в урбанизации, то почему снижение происходит в сельской Гватемале? Если дело в либерализме, то как объяснить падение рождаемости в религиозных странах Ближнего Востока? Хорошая теория должна объяснять, почему рождаемость падает везде и почему этот процесс так сильно ускорился, начиная с 2014 года.
Интересную теорию такого рода предлагает социолог Элис Эванс. Она считает, что ключевым фактором снижения рождаемости является рост одиночества. Эта гипотеза соответствует данным: количество людей в отношениях и рождаемость начали падать одновременно.
Люди чаще становятся одинокими по нескольким причинам. Во-первых, это увеличившаяся женская автономия. Выйдя на рынок труда, женщины стали финансово независимыми. Если раньше замужество было финансовой необходимостью, то теперь на первый план вышла любовь. А найти любовь — дело нелегкое. У людей различаются интересы, запросы и черты характера.
Во-вторых, одиночество растет из-за наличия онлайн-развлечений. Раньше наедине с собой можно было умереть от скуки. Теперь у тебя куча опций: общаться в социальных сетях, играть в видеоигры, смотреть тиктоки, фильмы, сериалы, стримы и видеоэссе на ютубе. Сексуальное желание вполне можно удовлетворить, просто посмотрев порно. Общение мужчин и женщин появление интернета также не облегчило: они попадают в разные сегменты интернета, что только усиливает проблемы взаимопонимания.
Теория Эванс справляется с вызовом глобального объяснения. Доходы мужчин и женщин сближаются в большинстве стран (хоть и в разной степени), онлайн-развлечения также распространяются повсеместно. Но ее еще предстоит подтвердить дальнейшими исследованиями.
Что делать государствам?
Если Эванс права, то простых бонусов за детей недостаточно. Правительствам стоит инвестировать в возможности для людей найти пару. Возможно, стоит расширить внеклассную активность в учебных заведениях и открывать всевозможные молодежные центры. Более радикальное предложение озвучил социальный психолог Роб Хендерсон — он предлагает платить людям за вступление в брак.
Скорее всего, мир уже находится ниже уровня рождаемости, необходимого для воспроизводства. Если ничего не изменится, то в районе 2060 года население Земли начнет сокращаться. Падение рождаемости чревато негативными последствиями: в стареющих и пустеющих обществах падает продуктивность, замедляется рост и растет нагрузка на налоговую систему.
Почему рождаемость падает?
Расхожие объяснения перестают работать, когда ты узнаешь, что снижение рождаемости происходит повсеместно. Если дело в урбанизации, то почему снижение происходит в сельской Гватемале? Если дело в либерализме, то как объяснить падение рождаемости в религиозных странах Ближнего Востока? Хорошая теория должна объяснять, почему рождаемость падает везде и почему этот процесс так сильно ускорился, начиная с 2014 года.
Интересную теорию такого рода предлагает социолог Элис Эванс. Она считает, что ключевым фактором снижения рождаемости является рост одиночества. Эта гипотеза соответствует данным: количество людей в отношениях и рождаемость начали падать одновременно.
Люди чаще становятся одинокими по нескольким причинам. Во-первых, это увеличившаяся женская автономия. Выйдя на рынок труда, женщины стали финансово независимыми. Если раньше замужество было финансовой необходимостью, то теперь на первый план вышла любовь. А найти любовь — дело нелегкое. У людей различаются интересы, запросы и черты характера.
Во-вторых, одиночество растет из-за наличия онлайн-развлечений. Раньше наедине с собой можно было умереть от скуки. Теперь у тебя куча опций: общаться в социальных сетях, играть в видеоигры, смотреть тиктоки, фильмы, сериалы, стримы и видеоэссе на ютубе. Сексуальное желание вполне можно удовлетворить, просто посмотрев порно. Общение мужчин и женщин появление интернета также не облегчило: они попадают в разные сегменты интернета, что только усиливает проблемы взаимопонимания.
Теория Эванс справляется с вызовом глобального объяснения. Доходы мужчин и женщин сближаются в большинстве стран (хоть и в разной степени), онлайн-развлечения также распространяются повсеместно. Но ее еще предстоит подтвердить дальнейшими исследованиями.
Что делать государствам?
Если Эванс права, то простых бонусов за детей недостаточно. Правительствам стоит инвестировать в возможности для людей найти пару. Возможно, стоит расширить внеклассную активность в учебных заведениях и открывать всевозможные молодежные центры. Более радикальное предложение озвучил социальный психолог Роб Хендерсон — он предлагает платить людям за вступление в брак.
🤔44❤22🔥4😁4🌚3
Израиль, новая культура безопасности и конфликт на Ближнем Востоке
После 7 октября у Израиля появилась новая культура безопасности. Любое усиление страны мусульманского мира рассматривается как экзистенциальная угроза, на которую нужно отвечать максимально жестко. Новый Израиль считает, что превентивное доминирование — единственный способ бороться за свою безопасность.
В этой борьбе все средства хороши. Можно нападать, обстреливать, взрывать, убивать мирных жителей. Можно утюжить Газу ракетами. Можно сорвать переговоры своего патрона и начать бомбить Иран. При бомбардировках Ирана можно не ограничиваться ядерной программой, а специально ударить по городским районам — ведь они должны понимать, кто тут альфа-государство. Израиль и раньше был жестким, но сейчас это вышло на новый уровень.
Ключевой вопрос здесь — насколько такая культура безопасности действительно является жизнеспособной стратегией для Израиля. Мусульманский мир велик, а Израиль мал и сильно зависит от США. Долго ли мусульманские страны будут терпеть? Скорее всего, уже сейчас они начинают готовиться к войне и в какой-то момент предпримут коллективную попытку осадить зарвавшийся Израиль.
Долго ли США будут готовы защищать Израиль после его военных авантюр? Возможно, в какой-то момент им это надоест, и тогда Израиль ждут нелегкие времена. А возможно, США ввяжутся из-за Израиля в новый конфликт на Ближнем Востоке — о последствиях которого думать не хочется.
Я думаю, что для Израиля жизненно важно предложить образ будущего страны, который не ограничивался бы радикальным милитаристским национализмом. Это был бы гораздо более значимый вклад в безопасность. Возможно, для нас всех.
После 7 октября у Израиля появилась новая культура безопасности. Любое усиление страны мусульманского мира рассматривается как экзистенциальная угроза, на которую нужно отвечать максимально жестко. Новый Израиль считает, что превентивное доминирование — единственный способ бороться за свою безопасность.
В этой борьбе все средства хороши. Можно нападать, обстреливать, взрывать, убивать мирных жителей. Можно утюжить Газу ракетами. Можно сорвать переговоры своего патрона и начать бомбить Иран. При бомбардировках Ирана можно не ограничиваться ядерной программой, а специально ударить по городским районам — ведь они должны понимать, кто тут альфа-государство. Израиль и раньше был жестким, но сейчас это вышло на новый уровень.
Ключевой вопрос здесь — насколько такая культура безопасности действительно является жизнеспособной стратегией для Израиля. Мусульманский мир велик, а Израиль мал и сильно зависит от США. Долго ли мусульманские страны будут терпеть? Скорее всего, уже сейчас они начинают готовиться к войне и в какой-то момент предпримут коллективную попытку осадить зарвавшийся Израиль.
Долго ли США будут готовы защищать Израиль после его военных авантюр? Возможно, в какой-то момент им это надоест, и тогда Израиль ждут нелегкие времена. А возможно, США ввяжутся из-за Израиля в новый конфликт на Ближнем Востоке — о последствиях которого думать не хочется.
Я думаю, что для Израиля жизненно важно предложить образ будущего страны, который не ограничивался бы радикальным милитаристским национализмом. Это был бы гораздо более значимый вклад в безопасность. Возможно, для нас всех.
👍34👎11😐5❤4🤔3🌚2🐳1🙊1
О конфликте Ирана, Израиля и США
1. Бомбежки Ирана не приведут к его отказу от ядерной программы. Они лишь усилят желание режима получить ядерное оружие для самозащиты.
2. Реальной попыткой остановить ядерную программу Ирана было соглашение 2015 года, которое продвигал Обама. Трамп вышел из него, потому что оно предполагало снятие санкций и экономическое усиление Ирана.
3. Соглашение также не было выгодно Израилю. Нетаньяху выступал против него в американском парламенте. За экономическим усилением Ирана последовало бы военное — и основной точкой приложения силы стал бы Израиль. Да, у Ирана не было бы ядерного оружия, но появилась бы возможность давить на Израиль другими средствами. Так и случилось.
4. Давление Трампа на Иран ни к чему не привело, и он собирался заключить сделку, схожую с той, что была в 2015 году. Однако это, очевидно, не устраивало Израиль. Они напали на Иран не из-за ядерной программы — она была бы остановлена трамповской сделкой. Они не хотели допустить военного усиления Ирана по результатам соглашения.
5. Израиль хотел не просто сорвать сделку, но также вовлечь США в войну. Ее цель — снос режима в Иране. Без военной помощи американцев эта цель вряд ли будет достигнута.
6. Трамп — это слабый и непоследовательный лидер. Сначала он вышел из сделки, но так и не смог продавить Иран. Когда ничего не вышло, он начал заключать новую сделку, неотличимую от старой. После атаки Израиля он поддался на манипуляцию и вступил в войну.
7. Такой ход событий — это большой успех Нетаньяху. Но я не уверен, что все это в интересах США и даже Израиля. Альтернативой сделки является либо иранская ядерная бомба, либо война с Ираном до полного сноса режима.
1. Бомбежки Ирана не приведут к его отказу от ядерной программы. Они лишь усилят желание режима получить ядерное оружие для самозащиты.
2. Реальной попыткой остановить ядерную программу Ирана было соглашение 2015 года, которое продвигал Обама. Трамп вышел из него, потому что оно предполагало снятие санкций и экономическое усиление Ирана.
3. Соглашение также не было выгодно Израилю. Нетаньяху выступал против него в американском парламенте. За экономическим усилением Ирана последовало бы военное — и основной точкой приложения силы стал бы Израиль. Да, у Ирана не было бы ядерного оружия, но появилась бы возможность давить на Израиль другими средствами. Так и случилось.
4. Давление Трампа на Иран ни к чему не привело, и он собирался заключить сделку, схожую с той, что была в 2015 году. Однако это, очевидно, не устраивало Израиль. Они напали на Иран не из-за ядерной программы — она была бы остановлена трамповской сделкой. Они не хотели допустить военного усиления Ирана по результатам соглашения.
5. Израиль хотел не просто сорвать сделку, но также вовлечь США в войну. Ее цель — снос режима в Иране. Без военной помощи американцев эта цель вряд ли будет достигнута.
6. Трамп — это слабый и непоследовательный лидер. Сначала он вышел из сделки, но так и не смог продавить Иран. Когда ничего не вышло, он начал заключать новую сделку, неотличимую от старой. После атаки Израиля он поддался на манипуляцию и вступил в войну.
7. Такой ход событий — это большой успех Нетаньяху. Но я не уверен, что все это в интересах США и даже Израиля. Альтернативой сделки является либо иранская ядерная бомба, либо война с Ираном до полного сноса режима.
👍41👎6🤔3😢2👏1🌚1
Невидимая рука с розгами — как сложился союз рыночников и консерваторов
Сторонники свободного рынка часто по совместительству являются консерваторами. Мне это всегда казалось странным. Как отстаивание рыночных свобод может сочетаться с отрицанием свобод гражданских?
Скорее всего, основная причина заключается в том, что рыночники таким образом привлекают избирателей. Из политической науки мы знаем, что рыночные принципы контринтуитивны для большинства избирателей. Чтобы выиграть на выборах, нужно совместить прорыночную политику с чем-то, что близко людям — например, с национализмом или религиозным консерватизмом.
В книге Political Competition Джон Ремер писал:
Я думаю, что интерпретация Ремера в целом правильная. Поначалу сторонники рынка пытались вступить в альянс с консерваторами, чтобы привлечь избирателей. Либертарианский философ Мюррей Ротбард писал об этом в открытую. Постепенно сформировался альянс между рыночниками и консерваторами, который мы наблюдаем сегодня.
Гипотеза Ремера также может объяснить паттерн, который я часто наблюдаю среди либертарианцев: рыночные взгляды очень быстро отбрасываются в пользу консервативной гойды. Вчера ты топил за снижение налогов, а сегодня — за тарифы и бомбежки Ближнего Востока. Это происходит потому, что большинство людей приходит в либертарианство из-за консервативной риторики, а не потому что им близки рыночные идеалы. Массовая политика делает свое дело.
Сторонники свободного рынка часто по совместительству являются консерваторами. Мне это всегда казалось странным. Как отстаивание рыночных свобод может сочетаться с отрицанием свобод гражданских?
Скорее всего, основная причина заключается в том, что рыночники таким образом привлекают избирателей. Из политической науки мы знаем, что рыночные принципы контринтуитивны для большинства избирателей. Чтобы выиграть на выборах, нужно совместить прорыночную политику с чем-то, что близко людям — например, с национализмом или религиозным консерватизмом.
В книге Political Competition Джон Ремер писал:
Мы можем, наконец, обратиться к точке зрения, которая нередко встречается в левых кругах: что правые сознательно «создают» определенную внеэкономическую проблему — или стараются повысить ее значимость для избирателей — с целью отвлечь рабочий класс от голосования за левые партии, тем самым сдвигая экономическую политику вправо. Согласно этой точке зрения, правая партия лишь делает вид, что заботится, скажем, о «религиозной» проблеме, тогда как на самом деле ее интересует только снижение налогов (или отмена национализации и тому подобное). Эту маскировку правые могут осуществлять, привлекая в политику кандидатов, которые действительно испытывают сильные чувства по поводу этой «религиозной» темы.
Я думаю, что интерпретация Ремера в целом правильная. Поначалу сторонники рынка пытались вступить в альянс с консерваторами, чтобы привлечь избирателей. Либертарианский философ Мюррей Ротбард писал об этом в открытую. Постепенно сформировался альянс между рыночниками и консерваторами, который мы наблюдаем сегодня.
Гипотеза Ремера также может объяснить паттерн, который я часто наблюдаю среди либертарианцев: рыночные взгляды очень быстро отбрасываются в пользу консервативной гойды. Вчера ты топил за снижение налогов, а сегодня — за тарифы и бомбежки Ближнего Востока. Это происходит потому, что большинство людей приходит в либертарианство из-за консервативной риторики, а не потому что им близки рыночные идеалы. Массовая политика делает свое дело.
👍25✍5❤4🤨2🤔1🌚1
Почему люди голосуют за "сильных" лидеров?
Избиратели часто предпочитают лидеров, авторитет которых основан на силе и доминировании. Это происходит даже в демократических странах со свободной прессой и честными выборами.
Почему так?
Ответ на этот вопрос предлагает новая статья в журнале Evolution and Human Behavior. Гипотеза исследователей заключалась в том, что склонность поддерживать “сильную руку” усиливается в условиях межгруппового конфликта. Они предположили, что в процессе эволюции у человека сформировались психологические механизмы, которые активируются при восприятии угрозы. Когда люди ощущают опасность, исходящую от других групп, они интуитивно тянутся к лидерам с выраженной доминантностью. Такие лидеры кажутся способным защитить и мобилизовать группу.
Чтобы проверить эту гипотезу, они провели исследование, охватившее 5008 участников из 25 стран. В первом тесте все участники были случайным образом разделены на три группы. Одной предлагалось представить мирную ситуацию в стране, другой — войну, а третьей, контрольной, — не давалось никакой дополнительной информации. После этого испытуемым показывали пары лиц, где одно было обработано так, чтобы выглядеть более доминантным, и просили выбрать лидера страны. В сценарии войны участники значительно чаще выбирали доминантные лица, тогда как в мирном контексте предпочитали лидеров с менее властными чертами. В контрольной группе участники выбирали доминантные лица реже, чем в “военной” группе, но чаще, чем в “мирной”.
Во втором тесте участники оценивали, насколько важны в лидере качества, которые исследователи поделили на три группы. Первая группа имела отношение к доминантности, вторая — к теплоте, а третья — к компетентности. Компетентность была важной вне зависимости от контекста. В условиях конфликта возрастала значимость доминантных качеств (например, силы), тогда как значимость "теплых" снижалась.
Третий тест исследовал, как картина мира влияет на выбор лидера. Оказалось, что участники, склонные воспринимать окружающую среду как опасную и конфликтную, демонстрировали более высокую склонность выбирать лидеров с доминантными чертами. Таких лидеров чаще предпочитали люди, которые набрали высокие баллы по шкале правого авторитаризма, отражающей восприятие мира как полного угроз, и по шкале социальной доминации, связанной с восприятием мира как иерархичной и конкурентной среды.
В четвертом тесте исследователи сопоставили предпочтения участников контрольной группы с макроуровневыми показателями их стран происхождения. Они использовали данные о числе вооруженных конфликтов, уровне военных расходов и общественной тревожности по поводу войны и терроризма. Участники из стран с милитаризованной историей и экономикой, а также с высоким уровнем тревожности чаще предпочитали "сильных" лидеров.
Авторы исследования попытались доказать, что выбор “сильного” лидера является реакцией на предполагаемую угрозу со стороны другой группы. Хотя к дизайну исследования могут возникнуть вопросы, теория авторов заслуживает внимания и нуждается в дальнейшей проверке. Исследование становится особенно актуальным в наше время, когда страх перед другими все чаще становится инструментом политической мобилизации.
Избиратели часто предпочитают лидеров, авторитет которых основан на силе и доминировании. Это происходит даже в демократических странах со свободной прессой и честными выборами.
Почему так?
Ответ на этот вопрос предлагает новая статья в журнале Evolution and Human Behavior. Гипотеза исследователей заключалась в том, что склонность поддерживать “сильную руку” усиливается в условиях межгруппового конфликта. Они предположили, что в процессе эволюции у человека сформировались психологические механизмы, которые активируются при восприятии угрозы. Когда люди ощущают опасность, исходящую от других групп, они интуитивно тянутся к лидерам с выраженной доминантностью. Такие лидеры кажутся способным защитить и мобилизовать группу.
Чтобы проверить эту гипотезу, они провели исследование, охватившее 5008 участников из 25 стран. В первом тесте все участники были случайным образом разделены на три группы. Одной предлагалось представить мирную ситуацию в стране, другой — войну, а третьей, контрольной, — не давалось никакой дополнительной информации. После этого испытуемым показывали пары лиц, где одно было обработано так, чтобы выглядеть более доминантным, и просили выбрать лидера страны. В сценарии войны участники значительно чаще выбирали доминантные лица, тогда как в мирном контексте предпочитали лидеров с менее властными чертами. В контрольной группе участники выбирали доминантные лица реже, чем в “военной” группе, но чаще, чем в “мирной”.
Во втором тесте участники оценивали, насколько важны в лидере качества, которые исследователи поделили на три группы. Первая группа имела отношение к доминантности, вторая — к теплоте, а третья — к компетентности. Компетентность была важной вне зависимости от контекста. В условиях конфликта возрастала значимость доминантных качеств (например, силы), тогда как значимость "теплых" снижалась.
Третий тест исследовал, как картина мира влияет на выбор лидера. Оказалось, что участники, склонные воспринимать окружающую среду как опасную и конфликтную, демонстрировали более высокую склонность выбирать лидеров с доминантными чертами. Таких лидеров чаще предпочитали люди, которые набрали высокие баллы по шкале правого авторитаризма, отражающей восприятие мира как полного угроз, и по шкале социальной доминации, связанной с восприятием мира как иерархичной и конкурентной среды.
В четвертом тесте исследователи сопоставили предпочтения участников контрольной группы с макроуровневыми показателями их стран происхождения. Они использовали данные о числе вооруженных конфликтов, уровне военных расходов и общественной тревожности по поводу войны и терроризма. Участники из стран с милитаризованной историей и экономикой, а также с высоким уровнем тревожности чаще предпочитали "сильных" лидеров.
Авторы исследования попытались доказать, что выбор “сильного” лидера является реакцией на предполагаемую угрозу со стороны другой группы. Хотя к дизайну исследования могут возникнуть вопросы, теория авторов заслуживает внимания и нуждается в дальнейшей проверке. Исследование становится особенно актуальным в наше время, когда страх перед другими все чаще становится инструментом политической мобилизации.
👍21❤11🤔8🔥5🌚1
В США мигранты совершают меньше преступлений, чем местные
Американские консерваторы ассоциируют мигрантов с преступностью. Кампания нынешнего президента США Дональда Трампа была основана на восстановлении закона и порядка, которые якобы нарушают мигранты. Действительно ли все так плохо?
Статья экономиста Рея Абрамицки и коллег опровергает это укоренившееся представление. Опираясь на данные переписей населения с 1870 по 2020 год, исследователи показывают, что иммигранты в течение последних 150 лет демонстрировали более низкий уровень тюремного заключения*, чем местные. Особенно заметным это различие становится после 1960 года. Сегодня иммигранты на 60 % реже оказываются в тюрьмах.
Разрыв не связан с ростом заключений среди черных американцев: даже по сравнению с белыми американцами мигранты сидят в тюрьме на 30 % реже. Изменения в составе мигрантов — их возраста, образования, расы или страны происхождения — тоже не объясняют разницу. Разрыв наблюдается среди мигрантов из всех регионов, включая Европу, Китай, Мексику и Центральную Америку. Он сохраняется также среди натурализованных граждан, которых нельзя депортировать. Это исключает фактор страха перед высылкой.
Малообразованные мигранты и местные отличаются не только уровнем тюремного заключения, но и такими показателями, как занятость и вероятность вступить в брак. Авторы выдвигают две гипотезы. Первая связана с экономикой. Работа мигрантов чаще связана с ручным трудом и сферой услуг — эти области меньше всего пострадали от глобализации и автоматизации труда. В то время как рутинные профессии, в которых работали малообразованные американцы, исчезали, работа мигрантов оставалась востребованной.
Второе объяснение связано с личностными характеристиками самих мигрантов. Это не случайные представители своих стран — сам факт переезда в другую страну говорит о том, что они прошли процедуру отбора. Мигранты, как правило, более мобильны, инициативны и готовы к переменам. Они чаще рискуют, более склонны к предпринимательству и лучше адаптируются к сложным условиям. Эти качества помогают им эффективнее справляться с трудностями и снижают вероятность вовлеченности в преступную деятельность.
* Incarceration rate, этот показатель авторы рассчитывают как число заключенных на 100 тысяч человек.
Американские консерваторы ассоциируют мигрантов с преступностью. Кампания нынешнего президента США Дональда Трампа была основана на восстановлении закона и порядка, которые якобы нарушают мигранты. Действительно ли все так плохо?
Статья экономиста Рея Абрамицки и коллег опровергает это укоренившееся представление. Опираясь на данные переписей населения с 1870 по 2020 год, исследователи показывают, что иммигранты в течение последних 150 лет демонстрировали более низкий уровень тюремного заключения*, чем местные. Особенно заметным это различие становится после 1960 года. Сегодня иммигранты на 60 % реже оказываются в тюрьмах.
Разрыв не связан с ростом заключений среди черных американцев: даже по сравнению с белыми американцами мигранты сидят в тюрьме на 30 % реже. Изменения в составе мигрантов — их возраста, образования, расы или страны происхождения — тоже не объясняют разницу. Разрыв наблюдается среди мигрантов из всех регионов, включая Европу, Китай, Мексику и Центральную Америку. Он сохраняется также среди натурализованных граждан, которых нельзя депортировать. Это исключает фактор страха перед высылкой.
Малообразованные мигранты и местные отличаются не только уровнем тюремного заключения, но и такими показателями, как занятость и вероятность вступить в брак. Авторы выдвигают две гипотезы. Первая связана с экономикой. Работа мигрантов чаще связана с ручным трудом и сферой услуг — эти области меньше всего пострадали от глобализации и автоматизации труда. В то время как рутинные профессии, в которых работали малообразованные американцы, исчезали, работа мигрантов оставалась востребованной.
Второе объяснение связано с личностными характеристиками самих мигрантов. Это не случайные представители своих стран — сам факт переезда в другую страну говорит о том, что они прошли процедуру отбора. Мигранты, как правило, более мобильны, инициативны и готовы к переменам. Они чаще рискуют, более склонны к предпринимательству и лучше адаптируются к сложным условиям. Эти качества помогают им эффективнее справляться с трудностями и снижают вероятность вовлеченности в преступную деятельность.
* Incarceration rate, этот показатель авторы рассчитывают как число заключенных на 100 тысяч человек.
👍24❤12🤔5🌚5🤯1
Как марксизм стал моральной философией и умер
У коллеги вышел интересный пост о том, как марксисты начали задумываться об этике. Здесь я чуть подробнее расскажу об этом процессе и о том, как он закончился.
У марксизма сложные отношения с этикой. С одной стороны, Маркс и Энгельс критиковали капитализм за неравенство и эксплуатацию рабочих. С другой стороны, они подчеркивали научность своего учения и вытекающую отсюда свободу от ценностей. Им было важно отличить себя от социалистов-мечтателей. Также из исторического учения Маркса многие его последователи выводили моральный релятивизм — у каждого класса свои ценности.
В политических спорах марксисты не использовали этические аргументы — они обращались к научной стороне марксизма. Маркс доказал, что коммунизм неизбежен. Справедливо ли коммунистическое общество — не имеет большого значения: ведь оно все равно настанет. Со временем, однако, представления Маркса об истории и его прогнозы стали выглядеть сомнительными.
Рассмотрим равенство. По Марксу, есть два социальных процесса, которые приведут человечество к равенству на стадии коммунизма:
1. Подъем рабочего класса. Рабочие постоянно эксплуатируются буржуазией и находятся в неравном положении. Общество от них зависит, а буржуа забирает результаты их труда. Постепенно они начнут осознавать несправедливость ситуации и устроят революцию.
2. Развитие производительных сил. Маркс верил в бесконечный творческий потенциал человека. В какой-то момент производительность вырастет настолько, что настанет эпоха изобилия. Неравенство при коммунизме будет невозможным, потому что всем будет всего хватать.
Как отмечает философ Джеральд Коэн, оба предсказания так и не сбылись. В развитых капиталистических странах материальное благополучие наименее преуспевающих улучшилось, несмотря на сохранение или рост неравенства. А рабочий класс перестал существовать как единая, организованная структура. Подробнее я писал об этом в своем тексте про трансформацию левого движения. Рога изобилия люди так и не не открыли, а в коммунистических режимах с этим все было еще хуже. Революция откладывается.
Как быть марксисту в такой ситуации? Коэн предложил вновь вернуться к этике! Раз марксист не может утверждать, что равенство обязательно настанет, то он должен доказать всем, что общество, построенное на равенстве, — это идеал, к которому стоит стремиться. Коэн и его соратники начали создавать новую марксистскую этику. Так, Джон Ремер попытался реабилитировать марксову теорию эксплуатации. По Ремеру, ее суть — не в передаче прибавочной стоимости, а в неравном доступе к средствам производства. Именно это делает капитализм несправедливым.
Направление, к которому принадлежали Коэн и Ремер, стали называть аналитическим марксизмом. Помимо пересмотра социальной теории Маркса, они сделали ставку на этическую аргументацию. Но здесь возникает проблема — старый добрый парадокс Тесея. Является ли такой обновленный марксизм все еще марксизмом? Теории Коэна и Ремера очень далеко ушли от изначального учения Маркса. А их последователи стали называть себя просто эгалитаристами. Наследие Ролза для современных эгалитаристов гораздо важнее, чем наследие Маркса.
Когда марксизм умер как социальная наука — он умер как политическая философия.
У коллеги вышел интересный пост о том, как марксисты начали задумываться об этике. Здесь я чуть подробнее расскажу об этом процессе и о том, как он закончился.
У марксизма сложные отношения с этикой. С одной стороны, Маркс и Энгельс критиковали капитализм за неравенство и эксплуатацию рабочих. С другой стороны, они подчеркивали научность своего учения и вытекающую отсюда свободу от ценностей. Им было важно отличить себя от социалистов-мечтателей. Также из исторического учения Маркса многие его последователи выводили моральный релятивизм — у каждого класса свои ценности.
В политических спорах марксисты не использовали этические аргументы — они обращались к научной стороне марксизма. Маркс доказал, что коммунизм неизбежен. Справедливо ли коммунистическое общество — не имеет большого значения: ведь оно все равно настанет. Со временем, однако, представления Маркса об истории и его прогнозы стали выглядеть сомнительными.
Рассмотрим равенство. По Марксу, есть два социальных процесса, которые приведут человечество к равенству на стадии коммунизма:
1. Подъем рабочего класса. Рабочие постоянно эксплуатируются буржуазией и находятся в неравном положении. Общество от них зависит, а буржуа забирает результаты их труда. Постепенно они начнут осознавать несправедливость ситуации и устроят революцию.
2. Развитие производительных сил. Маркс верил в бесконечный творческий потенциал человека. В какой-то момент производительность вырастет настолько, что настанет эпоха изобилия. Неравенство при коммунизме будет невозможным, потому что всем будет всего хватать.
Как отмечает философ Джеральд Коэн, оба предсказания так и не сбылись. В развитых капиталистических странах материальное благополучие наименее преуспевающих улучшилось, несмотря на сохранение или рост неравенства. А рабочий класс перестал существовать как единая, организованная структура. Подробнее я писал об этом в своем тексте про трансформацию левого движения. Рога изобилия люди так и не не открыли, а в коммунистических режимах с этим все было еще хуже. Революция откладывается.
Как быть марксисту в такой ситуации? Коэн предложил вновь вернуться к этике! Раз марксист не может утверждать, что равенство обязательно настанет, то он должен доказать всем, что общество, построенное на равенстве, — это идеал, к которому стоит стремиться. Коэн и его соратники начали создавать новую марксистскую этику. Так, Джон Ремер попытался реабилитировать марксову теорию эксплуатации. По Ремеру, ее суть — не в передаче прибавочной стоимости, а в неравном доступе к средствам производства. Именно это делает капитализм несправедливым.
Направление, к которому принадлежали Коэн и Ремер, стали называть аналитическим марксизмом. Помимо пересмотра социальной теории Маркса, они сделали ставку на этическую аргументацию. Но здесь возникает проблема — старый добрый парадокс Тесея. Является ли такой обновленный марксизм все еще марксизмом? Теории Коэна и Ремера очень далеко ушли от изначального учения Маркса. А их последователи стали называть себя просто эгалитаристами. Наследие Ролза для современных эгалитаристов гораздо важнее, чем наследие Маркса.
Когда марксизм умер как социальная наука — он умер как политическая философия.
👍33🤨6❤5👎5🌚1😈1
Эдвард Люттвак написал свою классическую работу о переворотах в жанре практического пособия. Книгу действительно находили у людей, которые собирались совершить переворот.
В предисловии автор оправдывается:
В предисловии автор оправдывается:
Возможно, мне возразят: если этот справочник окажется неточным или приведет к непредвиденным последствиям, не подвергнутся ли его читатели серьезной опасности? А если наоборот — он окажется точным, не приведет ли это к беспорядкам и волнениям? В свою защиту могу сказать лишь одно: перевороты уже стали обыденным явлением. И если после прочтения этой книги больше людей научатся их осуществлять, это станет всего лишь шагом к «демократизации» переворотов — процессу, которому, по логике, должны аплодировать все сторонники либеральных ценностей.
😁28❤5🌚2
Интуитивная социология. Как выглядят молодые московские интеллектуалы:
1. Правак. Националист, либертарианец или нечто посередине. Учился / учится на экономиста или историка. Просвирнин-type юмор, цитаты Галковского. Книги читает, но редко. Ватоадмин, Белькович, моральный не-банкрот. Трампист. Не любит мигрантов, современную архитектуру и музыку. Топит за Израиль. Любит обсуждать историю, повестку и «тупых» леваков.
2. Левак. Социалист и/или woke. Социология, антропология, political science ВШЭ. Читает больше, чем правак. Угарает по континентальной философии, деколониализму, мирсистемному анализу. Чаще ссылается на книги, чем на говорящие головы из интернета. Разбирается в кино и литературе, но не разбирается в экономике. Часто ходит на тусовки. Был в полиаморных отношениях.
Представители обоих типажей довольно токсичные. Редко выходят за пределы своего пузыря и не готовы слушать аргументы другой стороны.
1. Правак. Националист, либертарианец или нечто посередине. Учился / учится на экономиста или историка. Просвирнин-type юмор, цитаты Галковского. Книги читает, но редко. Ватоадмин, Белькович, моральный не-банкрот. Трампист. Не любит мигрантов, современную архитектуру и музыку. Топит за Израиль. Любит обсуждать историю, повестку и «тупых» леваков.
2. Левак. Социалист и/или woke. Социология, антропология, political science ВШЭ. Читает больше, чем правак. Угарает по континентальной философии, деколониализму, мирсистемному анализу. Чаще ссылается на книги, чем на говорящие головы из интернета. Разбирается в кино и литературе, но не разбирается в экономике. Часто ходит на тусовки. Был в полиаморных отношениях.
Представители обоих типажей довольно токсичные. Редко выходят за пределы своего пузыря и не готовы слушать аргументы другой стороны.
❤42🤣31😐9🔥8🦄8🤔3✍1👍1🌚1😈1
Political Animals
Welfare chauvinism Довольно интересное наблюдение встретил в исследовании ученых из Сьянс По. В манифестах правопопулистских (антимейстримных) партий с начала 2000-х годов преобладают левые экономические инициативы. Собственно, в этом ничего удивительного…
Национализм во многом схож с левыми идеями. Если брать за основу классическое определение Геллнера, то национализм — это идеология, согласно которой политические границы должны совпадать с культурными. Достичь такой культурной гомогенности невозможно без государственного вмешательства.
Создание национального государства — это всегда ассимиляция тех, кто не похож на правящую верхушку. Этнические меньшинства должны либо стать частью нации, либо отправиться в изгнание/быть убитыми. Нацбилдинг часто сопровождался подогреваемыми государством этническими чистками.
Когда государство уже создано, оно по сути монополизирует рынок культуры. Как отмечал Бенедикт Андерсон, все члены нации не могут быть знакомы друг с другом. Для поддержания культуры на таком большом масштабе требуется государственное вмешательство. Культура насаждается в государственных школах, распространяется через подконтрольные государству средства массовой информации.
Национальные флаги, символы, гимны — все это нужно государству, чтобы напомнить разным людям, что они все-таки единое целое. Национальные культуры вряд ли бы существовали в условиях спонтанного порядка.
Национализм также тесно связан с идеей равенства. Он пришел на смену традиционным обществам, где наблюдалось четкое деление на сословия. Идея нации уравнивала их между собой — ведь члены разных сословий являются частью единой нации. Националисты не только призывают к равенству статусов, но часто выступают за государственную поддержку наименее преуспевающих членов нации.
Многие национальные проекты изначально вообще были социалистическими. Хорошим примером здесь может послужить Израиль. Современные националисты в большинстве своем поддерживают государство всеобщего благосостояния. Также они призывают к протекционизму на рынке труда: государство должно "защитить" своих работников от мигрантов, которые якобы крадут их работу.
Сегодня мы вряд ли бы назвали националистов левыми. Я здесь не хочу играть в наперстки и менять значение слов. Однако национализм содержит в себе идеи, которые мы исторически ассоциировали с левым движением: государственное вмешательство и стремление к равенству. Хорошо это или плохо — решать читателю.
Создание национального государства — это всегда ассимиляция тех, кто не похож на правящую верхушку. Этнические меньшинства должны либо стать частью нации, либо отправиться в изгнание/быть убитыми. Нацбилдинг часто сопровождался подогреваемыми государством этническими чистками.
Когда государство уже создано, оно по сути монополизирует рынок культуры. Как отмечал Бенедикт Андерсон, все члены нации не могут быть знакомы друг с другом. Для поддержания культуры на таком большом масштабе требуется государственное вмешательство. Культура насаждается в государственных школах, распространяется через подконтрольные государству средства массовой информации.
Национальные флаги, символы, гимны — все это нужно государству, чтобы напомнить разным людям, что они все-таки единое целое. Национальные культуры вряд ли бы существовали в условиях спонтанного порядка.
Национализм также тесно связан с идеей равенства. Он пришел на смену традиционным обществам, где наблюдалось четкое деление на сословия. Идея нации уравнивала их между собой — ведь члены разных сословий являются частью единой нации. Националисты не только призывают к равенству статусов, но часто выступают за государственную поддержку наименее преуспевающих членов нации.
Многие национальные проекты изначально вообще были социалистическими. Хорошим примером здесь может послужить Израиль. Современные националисты в большинстве своем поддерживают государство всеобщего благосостояния. Также они призывают к протекционизму на рынке труда: государство должно "защитить" своих работников от мигрантов, которые якобы крадут их работу.
Сегодня мы вряд ли бы назвали националистов левыми. Я здесь не хочу играть в наперстки и менять значение слов. Однако национализм содержит в себе идеи, которые мы исторически ассоциировали с левым движением: государственное вмешательство и стремление к равенству. Хорошо это или плохо — решать читателю.
👍38🤔5👎4🔥4🤨3❤2👏2✍1🌚1
Приводят ли перевороты к демократизации?
В истории есть несколько таких примеров. Хантингтон начинает свою книгу о третьей волне демократизации с переворота в Португалии, который положил конец одной из старейших диктатур в Европе. «Революция гвоздик» была организована младшими офицерами армии, недовольными затяжными колониальными войнами и авторитарным режимом Салазара и Каэтану. Переворот прошел почти без насилия и быстро привел к демонтажу диктатуры, открыв путь к выборам и созданию устойчивой демократической системы. Примерами демократизации после переворота также могут служить Парагвай (1989 г.), Мали (1991 г.) и Гвинея-Бисау (2003 г.).
Политологи Пауэлл и Тин утверждают, что переворот увеличивают вероятность перехода к демократии. Их исследование показывает положительную связь между успешными и провальными переворотами и демократизацией.
Как авторы это объясняют? В случае успешного переворота демократизация может быть мотивирована желанием новых властей привлечь деньги. Налаживание отношений с демократиями может открыть страну для инвестиций и финансовой помощи. Также новый режим сталкивается с необходимостью придать себе легитимность — проведение выборов может быть хорошим способом это сделать. Провальный переворот может стать сигналом для действующей власти о том, что что-то не так, и также подтолкнуть к реформам.
Исследование Пауэлла и Тина подверглось критике со стороны других политических ученых. Дерпанопулос, Франц, Геддес и Райт указывают, что исследование не учитывает ключевой фактор — тип автократического режима. Военные режимы — в отличие от партийных или персоналистских — чаще завершаются переворотами и более склонны к демократизации. Поэтому наблюдаемая связь между переворотом и переходом к демократии может быть обусловлена не самим фактом переворота, а особенностями военных режимов. Проведя повторный анализ с контролем за типом режима, Дерпанопулос и соавторы показывают, что связь между переворотом и демократизацией становится статистически незначимой. Напротив, в большинстве случаев перевороты приводят к установлению новой диктатуры.
Также перевороты в автократиях часто сопровождаются насилием и нестабильностью. Они могут перерасти в полномасштабные конфликты: в Алжире (1991–1999) переворот спровоцировал гражданскую войну, в Судане (1989) он стал прологом к затяжному этническому конфликту, а в Руанде (1994) свержение прежнего режима предшествовало одному из самых кровавых геноцидов в истории. Как показывает исследование Дерпанопулоса и коллег, перевороты часто ведут к волне репрессий и политических убийств. Особенно явно это проявляется после успешных переворотов, завершившихся установлением новых диктаторских режимов. Там власть стремится подавить любое инакомыслие и укрепить контроль над обществом.
Подробнее обсудим перевороты сегодня на стриме с Political Animals и Стальным шлемом. Приходите!
В истории есть несколько таких примеров. Хантингтон начинает свою книгу о третьей волне демократизации с переворота в Португалии, который положил конец одной из старейших диктатур в Европе. «Революция гвоздик» была организована младшими офицерами армии, недовольными затяжными колониальными войнами и авторитарным режимом Салазара и Каэтану. Переворот прошел почти без насилия и быстро привел к демонтажу диктатуры, открыв путь к выборам и созданию устойчивой демократической системы. Примерами демократизации после переворота также могут служить Парагвай (1989 г.), Мали (1991 г.) и Гвинея-Бисау (2003 г.).
Политологи Пауэлл и Тин утверждают, что переворот увеличивают вероятность перехода к демократии. Их исследование показывает положительную связь между успешными и провальными переворотами и демократизацией.
Как авторы это объясняют? В случае успешного переворота демократизация может быть мотивирована желанием новых властей привлечь деньги. Налаживание отношений с демократиями может открыть страну для инвестиций и финансовой помощи. Также новый режим сталкивается с необходимостью придать себе легитимность — проведение выборов может быть хорошим способом это сделать. Провальный переворот может стать сигналом для действующей власти о том, что что-то не так, и также подтолкнуть к реформам.
Исследование Пауэлла и Тина подверглось критике со стороны других политических ученых. Дерпанопулос, Франц, Геддес и Райт указывают, что исследование не учитывает ключевой фактор — тип автократического режима. Военные режимы — в отличие от партийных или персоналистских — чаще завершаются переворотами и более склонны к демократизации. Поэтому наблюдаемая связь между переворотом и переходом к демократии может быть обусловлена не самим фактом переворота, а особенностями военных режимов. Проведя повторный анализ с контролем за типом режима, Дерпанопулос и соавторы показывают, что связь между переворотом и демократизацией становится статистически незначимой. Напротив, в большинстве случаев перевороты приводят к установлению новой диктатуры.
Также перевороты в автократиях часто сопровождаются насилием и нестабильностью. Они могут перерасти в полномасштабные конфликты: в Алжире (1991–1999) переворот спровоцировал гражданскую войну, в Судане (1989) он стал прологом к затяжному этническому конфликту, а в Руанде (1994) свержение прежнего режима предшествовало одному из самых кровавых геноцидов в истории. Как показывает исследование Дерпанопулоса и коллег, перевороты часто ведут к волне репрессий и политических убийств. Особенно явно это проявляется после успешных переворотов, завершившихся установлением новых диктаторских режимов. Там власть стремится подавить любое инакомыслие и укрепить контроль над обществом.
Подробнее обсудим перевороты сегодня на стриме с Political Animals и Стальным шлемом. Приходите!
👍15🤔2🌚2
Война и религия — как повестка меняет душу
Здравый смысл подсказывает нам, что, оказавшись на войне, люди станут более религиозными. Наткнулся на интересную статью, где исследователи попытались проверить это расхожее представление.
Точкой отсчета стал естественный эксперимент — призывная лотерея, которую организовало американское правительство во время войны во Вьетнаме. Для каждого года случайным образом выбирался порядок дат рождения. Призыву подлежали те, кто оказывался в верхней части списка. Опираясь на дату, можно понять, получил человек повестку или нет.
Выяснив даты, исследователи обратились к надгробиям. С сайта FindAGrave.com они выгрузили фотографии порядка 100 тысяч надгробий, а затем прогнали их через нейросеть, которая считывала изображения и надписи на могиле.
Выяснилось, что среди мужчин, подпадавших под призыв, религиозные символы встречались на 19 % чаще, чем среди тех, кто не попадал под него. Эффект даты рождения на религиозность не наблюдался у женщин (группа плацебо) и у мужчин, рожденных позже, когда призыв уже не проводился. Религиозная символика чаще присутствовала на могилах подпадавших, даже если они умерли спустя 50 лет после войны. Также никакого влияния не оказывали раса и регион.
Однако не все, кто подпадал под призыв, в итоге отправлялись служить. Чтобы оценить эффект именно участия в войне, исследователи выделили подвыборку умерших, на чьих надгробиях встречались воинские звания или упоминания Вьетнама — эти признаки указывали на реальную службу. В этой группе эффект оказался значительно сильнее: вероятность наличия религиозной символики на могиле была в 2–4 раза выше по сравнению с теми, кто не служил.
Оба теста по отдельности несовершенны. Первый учитывает случайность отбора, но не говорит, кто действительно служил. Второй позволяет оценить эффект самой службы, но может быть неточным из-за смешения: более религиозные люди могли пойти на войну добровольно. Однако вместе оба подхода дают убедительное основание говорить о причинно-следственной связи между участием в войне и ростом религиозности.
Авторы объясняют этот эффект через теорию культурной эволюции. Религия на войне не просто помогает справляться со страхом и болью утраты. Также она, возможно, является эволюционным механизмом, который помогает группе сплотиться в ответ на внешнюю угрозу.
Здравый смысл подсказывает нам, что, оказавшись на войне, люди станут более религиозными. Наткнулся на интересную статью, где исследователи попытались проверить это расхожее представление.
Точкой отсчета стал естественный эксперимент — призывная лотерея, которую организовало американское правительство во время войны во Вьетнаме. Для каждого года случайным образом выбирался порядок дат рождения. Призыву подлежали те, кто оказывался в верхней части списка. Опираясь на дату, можно понять, получил человек повестку или нет.
Выяснив даты, исследователи обратились к надгробиям. С сайта FindAGrave.com они выгрузили фотографии порядка 100 тысяч надгробий, а затем прогнали их через нейросеть, которая считывала изображения и надписи на могиле.
Выяснилось, что среди мужчин, подпадавших под призыв, религиозные символы встречались на 19 % чаще, чем среди тех, кто не попадал под него. Эффект даты рождения на религиозность не наблюдался у женщин (группа плацебо) и у мужчин, рожденных позже, когда призыв уже не проводился. Религиозная символика чаще присутствовала на могилах подпадавших, даже если они умерли спустя 50 лет после войны. Также никакого влияния не оказывали раса и регион.
Однако не все, кто подпадал под призыв, в итоге отправлялись служить. Чтобы оценить эффект именно участия в войне, исследователи выделили подвыборку умерших, на чьих надгробиях встречались воинские звания или упоминания Вьетнама — эти признаки указывали на реальную службу. В этой группе эффект оказался значительно сильнее: вероятность наличия религиозной символики на могиле была в 2–4 раза выше по сравнению с теми, кто не служил.
Оба теста по отдельности несовершенны. Первый учитывает случайность отбора, но не говорит, кто действительно служил. Второй позволяет оценить эффект самой службы, но может быть неточным из-за смешения: более религиозные люди могли пойти на войну добровольно. Однако вместе оба подхода дают убедительное основание говорить о причинно-следственной связи между участием в войне и ростом религиозности.
Авторы объясняют этот эффект через теорию культурной эволюции. Религия на войне не просто помогает справляться со страхом и болью утраты. Также она, возможно, является эволюционным механизмом, который помогает группе сплотиться в ответ на внешнюю угрозу.
👍20❤7🤔4🌚1
Часто говорят, что в богатых странах люди меньше рожают. Это связывают с тем, что более богатые и образованные женщины не хотят иметь детей. Консерваторы любят давать катастрофические прогнозы и призывают лишить женщин репродуктивных прав, подчинить их государству и мужчинам.
Однако сейчас в некоторых странах со средними доходами наблюдается более низкий уровень рождаемости, чем в развитых экономиках. В Таиланде и Колумбии люди реже рожают детей, чем в Испании и Японии. В Европе и США обеспеченные люди чаще решаются завести ребенка. Экономист Хесус Фернандес-Виллаверде предсказывает, что к 2060 году общий коэффициент рождаемости богатых стран будет выше, чем бедных.
Все это ставит под сомнение устоявшиеся представления о связи богатства и низкой рождаемости. Причины демографического кризиса гораздо более сложны и неочевидны, чем может показаться. Однако консерваторам наплевать на доказательства: они все равно будут пересказывать устаревшие объяснения про низкую фертильность богатых и образованных женщин, чтобы осуществить «Рассказ служанки» на практике.
UPD. Изначально ошибочно вписал в список Корею – там TFR ниже, чем в Колумбии и Таиланде.
Однако сейчас в некоторых странах со средними доходами наблюдается более низкий уровень рождаемости, чем в развитых экономиках. В Таиланде и Колумбии люди реже рожают детей, чем в Испании и Японии. В Европе и США обеспеченные люди чаще решаются завести ребенка. Экономист Хесус Фернандес-Виллаверде предсказывает, что к 2060 году общий коэффициент рождаемости богатых стран будет выше, чем бедных.
Все это ставит под сомнение устоявшиеся представления о связи богатства и низкой рождаемости. Причины демографического кризиса гораздо более сложны и неочевидны, чем может показаться. Однако консерваторам наплевать на доказательства: они все равно будут пересказывать устаревшие объяснения про низкую фертильность богатых и образованных женщин, чтобы осуществить «Рассказ служанки» на практике.
UPD. Изначально ошибочно вписал в список Корею – там TFR ниже, чем в Колумбии и Таиланде.
👍41🤔18✍8👎8❤🔥5💯2❤1🔥1🌚1
В популярной культуре американский Юг времен Гражданской войны представляется этаким антимодернистским минимальным государством с рабами. Один историк писал, что южане боролись за свою версию республики Отцов-основателей — без больших городов, фабрик и классовых конфликтов.
На деле от минимального государства Юг был гораздо дальше, чем Север. Как показывает в своей книге историк Джон Маевски, южане, хоть и боролись против централизации федерального правительства, не имели ничего против построения собственного сильного национального государства. Конфедеративные Штаты по сути были военным социализмом.
Конфедерация национализировала многие производства, регулировала цены и зарплаты. Был проведен один из самых крупных призывов в американской истории. Чтобы ловить призывников, государство ввело специальную лицензию для поездок на поезде. Настолько же централизованное правительство появилось в Америке только во времена Нового курса и Второй мировой войны.
“Аграрные либертарианцы” построили социализм, чтобы вести войну и защищать рабство.
На деле от минимального государства Юг был гораздо дальше, чем Север. Как показывает в своей книге историк Джон Маевски, южане, хоть и боролись против централизации федерального правительства, не имели ничего против построения собственного сильного национального государства. Конфедеративные Штаты по сути были военным социализмом.
Конфедерация национализировала многие производства, регулировала цены и зарплаты. Был проведен один из самых крупных призывов в американской истории. Чтобы ловить призывников, государство ввело специальную лицензию для поездок на поезде. Настолько же централизованное правительство появилось в Америке только во времена Нового курса и Второй мировой войны.
“Аграрные либертарианцы” построили социализм, чтобы вести войну и защищать рабство.
👍50❤4🤔4🔥3⚡1🥰1👏1🌚1
У большинства людей нет политических взглядов
Главное допущение демократической теории заключается в том, что на выборах люди выражают свои предпочтения. Многочисленные исследования, однако, показывают, что у большинства избирателей таких предпочтений нет. Основу этих исследований заложила работа социолога Филипа Конверса. В ней можно выделить три ключевых аргумента.
Во-первых, Конверс проанализировал, как люди отвечают на открытые вопросы о своих взглядах. Выяснилось, что у большинства избирателей по сути нет идеологии: 85 % респондентов описывали свои взгляды, не используя идеологические аргументы. Они думали о политике скорее в терминах групповых интересов, текущих событий, или же их высказывания вовсе не имели политического содержания.
Во-вторых, Конверс показал, что убеждения людей не обладают внутренней связностью — большинство американцев нельзя классифицировать как последовательных либералов или консерваторов. Он не обнаружил корреляции между различными позициями людей по вопросам внутренней политики, внешней политики, а также между позициями из обеих областей. Более того, он не выявил никакой связи между позициями по конкретным вопросам и партийной принадлежностью. При этом у профессиональных политиков связь между убеждениями была гораздо выше.
В-третьих, Конверс показал, что убеждения большинства избирателей не являются стабильными. Одних и тех же людей спрашивали одни и те же вопросы на протяжении нескольких лет. Связь между их ответами в разные годы была довольно слабой. Неизменной за все эти годы оставалась лишь партийная принадлежность. Стабильность убеждений профессиональных политиков при этом была гораздо выше.
Эти выводы были многократно подтверждены в дальнейших исследованиях. Работы Конверса и его последователей ставят под сомнение догму о том, что голосование на выборах — это выражение идеологических предпочтений избирателей. В демократиях идеологические убеждения встречаются лишь у элит. Взгляды большинства людей — это скорее выражение лояльности определенной политической партии, а не убеждений в прямом смысле этого слова.
Главное допущение демократической теории заключается в том, что на выборах люди выражают свои предпочтения. Многочисленные исследования, однако, показывают, что у большинства избирателей таких предпочтений нет. Основу этих исследований заложила работа социолога Филипа Конверса. В ней можно выделить три ключевых аргумента.
Во-первых, Конверс проанализировал, как люди отвечают на открытые вопросы о своих взглядах. Выяснилось, что у большинства избирателей по сути нет идеологии: 85 % респондентов описывали свои взгляды, не используя идеологические аргументы. Они думали о политике скорее в терминах групповых интересов, текущих событий, или же их высказывания вовсе не имели политического содержания.
Во-вторых, Конверс показал, что убеждения людей не обладают внутренней связностью — большинство американцев нельзя классифицировать как последовательных либералов или консерваторов. Он не обнаружил корреляции между различными позициями людей по вопросам внутренней политики, внешней политики, а также между позициями из обеих областей. Более того, он не выявил никакой связи между позициями по конкретным вопросам и партийной принадлежностью. При этом у профессиональных политиков связь между убеждениями была гораздо выше.
В-третьих, Конверс показал, что убеждения большинства избирателей не являются стабильными. Одних и тех же людей спрашивали одни и те же вопросы на протяжении нескольких лет. Связь между их ответами в разные годы была довольно слабой. Неизменной за все эти годы оставалась лишь партийная принадлежность. Стабильность убеждений профессиональных политиков при этом была гораздо выше.
Эти выводы были многократно подтверждены в дальнейших исследованиях. Работы Конверса и его последователей ставят под сомнение догму о том, что голосование на выборах — это выражение идеологических предпочтений избирателей. В демократиях идеологические убеждения встречаются лишь у элит. Взгляды большинства людей — это скорее выражение лояльности определенной политической партии, а не убеждений в прямом смысле этого слова.
👍65❤20🤔4👎3🤯3💯2🌚1