Премия Распутина назвала финалистов пятого сезона. Имена трех победителей будут объявлены 15 марта https://godliteratury.ru/articles/2026/02/03/premiia-rasputina-nazvala-finalistov-piatogo-sezona/

«Подписные издания» откроются в Москве — в Музее русского импрессионизма https://moskvichmag.ru/gorod/podpisnye-izdaniya-otkroyutsya-v-moskve-v-muzee-russkogo-impressionizma/

И снова про Стругацких, извините. Наверное, я далеко не первый, кто обратил внимание, что Антон-Румата из «Трудно быть богом» и Мак Сим (Максим Каммерер) из «Обитаемого острова» - абсолютные антиподы в том, что касается их отношений с представителями инопланетной цивилизации. Но все-таки запишу здесь, вдруг пригодится.

Смотрите: Румата мирно стоит в сторонке, отстраненно наблюдает за «повседневным средневековым зверством», ничего радикального не предпринимает и красиво обосновывает свое невмешательство в известном диалоге с Будахом. Ну, иногда спасает от озверевшей толпы каких-то рандомных «представителей интеллектуальной элиты», но в меру, без фанатизма. И в итоге допускает приход к власти в Арканаре совсем уж отмороженных упырей, срывается, устраивает безобразную резню – но тогда, когда этим уже ничего не изменишь.

Мак Сим, напротив, с самого начала максимально, извините за невольную игру слов, вовлечен в текущие события. Бегает, прыгает, стреляет, взрывает, планирует залить устье Голубой Змеи кровью во имя торжества всего хорошего над всем плохим и тыды. А в финале из лучших побуждений вообще инициирует катастрофу, после которой половина населения Страны Отцов вымрет от голода и эпидемий без прямого крупномасштабного вмешательства коммунистической Земли.

Ну и, конечно, и там и там в итоге появляется опытный, многое повидавший дядя, и устраивает герою разнос: что же ты, дубина, натворил! В «Обитаемом острове» это Сикорски со своим знаменитым «дурак, сопляк». В «Трудно быть богом» - дон Кондор, которому по крайней мере хватает ума не валить всю вину на одного Антона: все мы тут молодцы с нашей презумпцией невмешательства, давно пора было валить дона Рэбию, орла нашего, а мы что-то прозевали.

Вот вроде бы всего пять лет прошло в реальном мире (ТББ – 1964-й, ОО – 1969-й), а насколько изменились граждане Мира Полудня. Одно осталось неизменным: как ни крутись, какую стратегию спасения несчастных аборигенов ни выбирай, все равно накосячишь, такого, чтоб и волки целы, и овцы сыты – не будет, хоть дерись. Правда, есть у Стругацких еще одна повесть, «Беспокойство» 1965 года, где герой-коммунар, затерянный в дебрях инопланетного Леса, не играет в бога, не рвется всех спасать, а выбирает сторону на чистых эмоциях, в чем сам признается во внутреннем монологе. Впрочем, АБС эту повесть сразу забраковали: мол, что-то здесь не так – и переработали в мозголомную (и абсолютно блестящую, как по мне) «Улитку на склоне». Может, и зря забраковали: тоже интересный поворот ключевого для Стругацких сюжета. Хотя «Улитка» как художественное высказывание, конечно, в разы мощнее.

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна (1869, Киев – 1954, Москва)
ПАМЯТИ ФЕДОРА СОЛОГУБА

Светило бледно-золотое
Мерцает мертвенно во мгле
Над леса угольной чертою,
И снится мне земля Ойле.

Твоя земля, изгнанник мира,
Печальных Навьих чар поэт,
Чья заколдованная лира
Меня будила с ранних лет,

Сквозь увядание и тленье,
И злых страстей бесовский пир,
Чаруя сладостным виденьем
Земли Ойле, звезды Маир.

29 декабря 1927
Хотьково–Софрино

Цит. по: Малахиева-Мирович В. Г. Хризалида. Стихотворения. Составление, подготовка текста, статьи и комментарии: Т. Нешумова. М., «Водолей», 2013. 608 стр. (Серебряный век. Паралипоменон)

"25 октября [1952]. (...) «Вавича» Борис [Житков] писал безостановочно, нетерпеливо, читал друзьям куски повести по телефону. Однажды вызвал Олейникова к себе послушать очередную главу. Как всегда, не дождавшись, встретил Борис Олейникова на улице, дал ему листы рукописи, сложенные пополам, и приказал: «Читай, я тебя поведу под руку». И Олейников подчинился, а потом с яростью рассказывал друзьям об этом. Житкову необходимы были слушатели, он был избалован неутомимостью Маршака, но новые друзья были злее"

Евгений Львович Шварц (1896 — 1958)
Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

Пятнадцать лет назад:

Федор Гиренок. Мы и русская философия. — «Завтра», 2011, № 4, 26 января.

«Государственная машина способна превратить в прах любого человека. И только на Христе она сломала свои зубы. Нельзя, чтобы люди делали глупость, бросая бессмысленный вызов власти. Объявляя всякую власть от Бога, народное сознание как бы говорит: нечеловеческое это дело — бросать вызов власти, ибо силы их совершенно несоизмеримы. Если же объявить, что власть происходит не от Бога, а от человека, то тогда она покажет свою соизмеримость с человеком, и многие люди могут попытаться вступить с ней в борьбу, попробуют изменить ее природу, а это чревато для них катастрофой».

«На мой взгляд, советский дискурс наиболее полно представлен в работах Бахтина и Выготского».

«Русская философия умерла. На ее месте возникла история русской философии».

Пятнадцать лет назад:

Леонид Костюков. Гвозди из головы: о шансе и модернизации. — «ПОЛИТ.РУ», 2011, 24 января.

«Да, есть что-то летучее, что объединяет меня с некоторыми соотечественниками, — понимание с полувзгляда или с полушутки. Но из этого эфира не проступает ни общая идея, ни общая судьба».

«Есть общинная иллюзия — что мы либо всем миром спасемся, либо всем миром погибнем. В нашей стране эта иллюзия как-то увязывалась с христианством, потом — с большевизмом, потом — то ли опять с христианством, то ли с общей собственностью на нефть, то ли ни с чем конкретно. Тема немного нервная и болезненная, но как-то хочется с ней разобраться».

«Если не бояться пафоса и понимать спасение во всей его полноте, то Иисус Христос высказался на этот счет исчерпывающе внятно. Это строго индивидуальное дело, и нет ни общей семейной судьбы, ни национальной, ни государственной, ни даже монастырской. Возвращаясь же на землю и ограничиваясь видимой частью спектра, давайте признаем, что общая судьба страны и народа — это только катастрофа. Понятно, что справедливая война против заклятого врага — катастрофа, но и такое вроде бы позитивное начинание, как построение светлого завтра, довольно быстро оборачивается трагедией. Очевидно, что здесь краеугольный вопрос: а можно мне не участвовать в вашем общем деле, если не хочется? Если да, как-то рассыпается общее дело. Если нет, пахнет кровью».

Пятнадцать лет назад:

Сергей Куняев. На встречном движении. — «День литературы», 2011, № 1, январь.

«Я не хотел бы сейчас говорить на эту тему по одной простой причине: все здесь на самом деле сложнее и драматичнее, потому что Клюев был человеком очень закрытым, очень, скажем так, бережливым в отношении многих вещей. Бывали случаи, когда он какое-либо шокирующее свойство своей натуры демонстративно выставлял на поверхность, чтобы скрыть гораздо более потаенное и глубокое. Я касаюсь в своей книге этого момента, но не так, как его касались до сих пор. Я считаю, это была глубокая личная трагедия и, грубо говоря, прикосновение к некоему порогу ада. В отличие от окружающей его публики так называемого серебряного века он прекрасно осознавал, предугадывал последствия подобного образа жизни для себя».

«Главкнигу» взяла «Линия соприкосновения» Евгения Журавли.

Это сборник очерков о войне от, по выражению автора, «мотылька», то есть околовоенного человека, которого притянула зона боевых действий. Журавли вместе с фондом «Добрый ангел» занимается помощью мирным жителям на линии фронта.

Книга неплохая. Особенно хороша в ней смещённость авторского восприятия, как будто рассказчика контузило и откинуло с позиций, он лежит где-нибудь в отдалении, откуда переспрашивает, глупит, видит всё нелинейно, ныряя то в детство, то в чужое повествование — рассинхрон отлично рассказывает о войне, гораздо лучше, чем напрямую.

Сами очерки очень плотные. Но если их событийность оправдана, то письмо, пожалуй, нет. Журавли пишет патетично, в суровом мужицком синтаксисе, когда рубленные предложения о сухарях и салфетках кратко свидетельствуют о вечном. Довольно скоро это начинает давить. У Журавли не получилось передать последствия войны без помещения читателя под её пресс, поэтому его очерки (вероятно) уступают ещё не вышедшим воспоминаниям «У края бездны» Максима Фадеева, который так настроил увеличительное стекло, что никого им не сжёг. Жаль, ведь повествовательно Журавли как раз хотел отдалиться. Всё-таки задача была в том, чтобы через маленькие трогательные детальки выразить неистребимую большую любовь, но получилось искусственно, через спуд. Те, кто считает, что от литературы нужно испытывать сильные эмоции, будут даже довольны, хотя по сути Журавли использует один и тот же приём сентиментальной жестокости. Стой! Мина!? Да нет же, щенок! Что усугубляется вот какой вещью. За четыре года события так наслоились, что материал о войне можно просто придумывать — случалось уже что угодно, любые, самые душераздирающие комбинации, причём в рамках простой житейской обыденности. И потому возникает вопрос: чем «Линия соприкосновения» отличается от того же канала «БЧ 3», где публикуются совершенно дикие свидетельства об оставшихся на передке мирных?

Вероятно, скрепляющей идеей. Она дана в очерке «Человек номер тысяча какой-то»:

Пусть действия собственной страны вызывает отчаяние, решения сторонних правительств — разочарование или гнев, пусть толкаются и рушат мир разноязыкие армии, мне захотелось принять неизбежность с теми, кто поступал достойно. Просто быть с этими людьми рядом.

Принять неизбежность с теми, кто поступал достойно — да, наградить можно только за одну эту фразу. Но если раньше неизбежность принимали те русские люди, у которых кроме неё ничего и не было, в эту войну впервые включились обеспеченные и даже богатые лица, решившие пожертвовать деньгами и жизнью. Речь идёт об общем деле. Пространство в сборнике безгосударственное, армия приходит, помогает и идёт дальше, межпомощье остаются тянуть добровольцы. У героев сборника, от нижних до средних общественных этажей, один на всех народный типаж. Те, кого не мобилизовали, мобилизовался сам. Настоящая, невыдуманная солидарность. Так рождается нация.

Что будет с ней, когда она вернётся домой? Сумеет ли она распространить свои лучшие качества на общество и политику? Дадут ли ей развернуться или просто скажут спасибо, дальше мы сами? Уж наверняка скажут! Всегда говорили... Есть такое предчувствие и в текстах Журавли. Не зря аннотация утверждает, что «СВО не стала “делом чести” для современной российской элиты».

В то же время из очерков ясно, что такое подвижничество не может пройти бесследно, что на ране появился крепкий стежок и вот так внаглую его уже не снять. «Линию соприкосновения» можно оценить хотя бы эту за надежду.

"НОВЫЙ МИР", 2025, № 12 - открыты для чтения:

КОНКУРС ЭССЕ К 120-ЛЕТИЮ ДАНИИЛА ХАРМСА
https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/konkurs-esse-k-120-letiyu-daniila-kharmsa-1/

ОЛЕГ ЕРМАКОВ — Ноябрь, Хармс, кофе
https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/noyabr-kharms-kofe/

"Новый мир", подписка: https://podpiska.pochta.ru/press/ПД122
Содержание № 11, 2025: https://nm1925.ru/journal-archive/2025/novyy-mir-11-2025/

Сергей Надеев: "Если не случится чуда, последним бумажным номером "Дружбы народов" действительно станет июльский..."

Печальные рифмы времени. Интервью "Ревизора.ru" с главным редактором литературно-художественного журнала "Дружба народов" http://www.rewizor.ru/literature/interviews/pechalnye-rifmy-vremeni/

Составил турнир за звание лучшего современного российского литкритика.

Участвуют 128 человек. Каждый раунд игроку предлагают выбрать между двумя случайными критиками. Победитель проходит в следующий этап, проигравший вылетает.

Выбирайте, находите себя, делитесь забавными парами и вашими предпочтениями. Если пропустил кого-то важного — пишите, добавлю вместо малозначимых лиц.

Погружаюсь в странное — читаю через гуглоперевод финскую поэзию периода Первой мировой. Много стихов написано шведами, перешедшими на финский язык. И там просто поперёк сердца у них кровавый шрам — Пётр Великий. Двести лет спустя возносятся проклятия за взятие Выборга, накликаются беды, стучат в грудь кулаки. Естественно, стучали добрые образованные шведы не в свою грудь, а в финскую. О русских, воевавших три года с немцами, поэты отзываются с отменным презрением, какое нацистской пропаганде и не снилось. Что ж, задвинув окошко гидрокостюма, придётся и не в такое погрузиться, пока не найдёшь что-нибудь стоящее перевода.

"26 октября [1952]. Об Олейникове и Хармсе, о постоянных гостях Житкова в конце двадцатых и в тридцатых годах, говорить мимоходом трудно, а рассказать о них полностью не берусь. Расскажу вкратце об общем положении дел вокруг Бориса. Появление Хармса (и Введенского) многое изменило в детской литературе тех дней. Повлияло и на Маршака. Очистился от литературной, традиционной техники поэтический язык. Некоторые перемены наметились и в прозе. Во всяком случае, нарочитая непринужденность как бы устной, как бы личной интонации, сказ перестал считаться единственным видом прозы Разошелся с Маршаком и Олейников Разошелся — не то слово. Прямой ссоры и с ним не было у Маршака, но он разорвал отношения с ним. Хармс оставался другом Маршака, а вместе — и другом Житкова и Олейникова. Не хочется объяснять — долго, и я не справлюсь с этим, — но Хармс, о котором Маршак говорил, что он похож на молодого Тургенева или на щенка большой породы, умышленно, вызывающе странный, и в самом деле стоял вне этой свалки, происходящей за глаза, вне этой драки с неприсутствующим противником. Но у Житкова с мрачной серьезностью своим глубоким басом поддерживал он неслыханное, черт знает какое глумление Олейникова над Маршаком. Олейников брызгал во врага, в самые незащищенные места его, серной кислотой. И ходил его очередной враг, сам того не подозревая, изуродованным. Я отошел и от Маршака, и от Житкова. И я был облит серной кислотой. Но с Житковым дружеские отношения все же сохранились. Не такие, как были. Олейников обоих нас изуродовал в представлении друг друга. Только я знал, что изуродован, а Житков никак этого не предполагал. Он прожил несладкую жизнь, привык к врагам, но друзей, столь демонических, до последних дней своей жизни, к счастью, не разглядел и не разгадал. А они глумились над ним, как глумились!"

Евгений Львович Шварц (1896 — 1958)
Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

НЕДЕЛЯ МОНСТРОВ В ЗЕЛО!

Птица райская, называемая Финикс. Миниатюра 1880 года.

Птица феникс летает над ливанскими кедрами 500 лет, а затем отправляется в Гелиополь, где сгорает и восстает из пепла Удивительные свойства существа и ее необычная внешность (голова ее украшена венцом, а на ногах — царские сапоги) превратили ее в райскую птицу, которая стала изображаться, подобно сиренам, с верхней девичьей половиной.