В некоторые архетипические ситуации не веришь, пока сам не пройдешь в них. Некоторые дни назад я возвращался ночью из винного кафетерия. В пиковском квартале сходные дома и дворы, и замки. Днем там даже люди выглядят однотипно: вялые мужчины с уставшими женщинами и начинающимися детьми примерно одинаковых цветов.
Я пытался попасть домой, но замок не поддавался. Пришлось вырвать один магнитный, потом у другой двери следующий. Тут я уже подумал, что меня выселили и просто заранее заблокировали ключи. И только когда я поднялся и увидел, что перед квартирой нет десятков досок, которые я заготовил для книжных полок, то понял, что это не дом. Но, в принципе, стадии могли бы продолжаться. Я мог бы забраться в квартиру, мог бы стать чьим-то жильцом в своем-не своем доме, даже полки поставить для отсутствующих книг. Дело в силе упорства и воображении.

Думаю, поэтому я так боялся с юности «Иронии судьбы». Это же мрачная и безысходная кафкианская история. Нет разницы, какая у тебя была судьба, город, если все позиции примерно одинаковы. Просто приходи и занимай любую, нужно немножко отстоять, конечно, место, но это дело одной ночи. Весь СССР (по фильму) — набор ячеек и линий поведения, которые можно дублировать, комбинировать. Выбиться из линий невозможно. Да и сейчас как будто так же.

Во франшизе «Джон Уик» наемный убийца в отставке возвращается в дело, потому что его машину украли, а собаку, подаренную покойной женой, убили. Четыре части Уик в исполнении Киану Ривза движется по изысканным спиралям насилия. Сюжеты фильмов тупые, мотивации вялые и брутальные, разговоры нелепые. Уик — сирота, воспитанный белорусскими цыганами (себя он называет «дитя Беларуси»).

Интересно в фильмах только всё, связанное с драками и местами мордобоев. Основной автор фильма, Чад Стахелски, бывший каскадер, знаток гонконгского стиля драк: эффектные пролеты пуль, изнурительная и мощная хореография ударов, наследованное от жанра «уся» акцентирование прыжков (неправдоподобно, но еще не сказочно) и т. д.

Учитывая вышесказанное про нарратив, героев и т. п., понятно, что насилие и его распускание в разных цветочные стороны становится основным двигателем фильмов. Оно в них переходит на новый уровень значения. Во-первых, большая часть происходит в музейных или культурных локациях. Это могут быть музеи типа Лувра, ступени храмов, дизайнерски оформленные помещения в клубах, развалины римских построек, сцена с рок-концертом, антикварная лавка, библиотека.

Внутри таких помещений насилие преломляется, оно становится тем, что оживляет мертвую культуру, демузеифицирует. Скажем, дерется Уик в антикварной лавке, одной рукой разбивая витрины с древними ножами, другой метая их в головы врагов. Или на выставке современного искусства среди зеркал, где томный голос предлагает переосмыслить жизнь, переключиться в другой режим бытия. Там он убивает немую наемницу. Самый яркий пример: убийство в библиотеке. Там не просто книги метаются в крупного врага, там Уик вбивает книгу сказок Афанасьева (перед этим полистав ее прекрасные васнецовские иллюстрации) в рот своему врагу. Джон Уик возвращает культуре наконец-то действенность. Эти помещения снова обретают смысл.

Само насилие тоже изменяется. Оно одновременно избыточно, изобретательно и натуралистично. Оно на границах различных модальностей. Там много крови, пыхтения, удары визуально сильны, повреждения кровавы, оружие требует перезарядки и концентрации, врагов нужно добивать контрольным, но при этом тела движутся в секундомерном ритме, прикрывают друг друга, оттанцовывают части пространства, одни дерутся, другие игнорируют насилие. Когда убийства происходят в клубах, люди продолжают плавно танцевать, когда убийство на сцене концерта, все тоже спокойно. Насилие — это прекрасная скользящая сквозь и мимо людей энергия, могучая норма для избранных. Для тех, кто владеет ее хореографией, пластикой, понимает ее пульсацию.

Таким образом, в «Джоне Уике» насилие — это новый витальный дар, расцвечивающий инертное социальное бытие. И благодаря тому, что оно происходит при крайне неправдоподобных обстоятельствах, оно удерживается в подлинности.

*Сцена убийства книжкой Афанасьева.

/
иногда боль это боль

и фраза «как же они заебали»

летит домой

мы снова выглядываем в окно
а там ямы

и мир светится

Подоспел новый выпуск* подкаста «Облако речи».
Руслан Комадей говорит с переводчицей Анной Ямпольской — о бессоннице, ландшафте и переводе как пространстве.

В прошлом году в «Носороге» вышла впервые изданная на русском ранняя проза Андреа Дзандзотто — в переводе Ямпольской. В подкасте переводчица рассуждает о местоположении Дзандзотто в итальянской литературе, о сельской Италии и диалектах, о внешних и внутренних пейзажах, о послевоенной трагичности и астматической прозе.

Все повернулись к окнам, за которыми виднелись горные цепи с темными, скупыми, стертыми очертаниями. А в небе светили звезды — чудесная толпа, ожидавшая чего-то с трепетом и волнением.

*послушать выпуск можно также и в тг — по этой ссылке.

/
Вчера на вечере мы выступали вдвоем.

СОВМЕСТНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

Сначала читали общую поэму «На той границе горя».
В ней немного слов. Стояние. Заворот кишок. Рассказ об Анакреонте, перенесенный на спроецированные тела растительности. Всего-то финал про настольные игры. Данжен энд Дрэгонс — ужас наших надежд.

Потом отдельно ты читал стихотворения из книги «Романт: презренные лица». Там был текст про Витю и сморщенные дерева Северодвинска; текст со словами «Вот и в роще взрывались последние одежды на нас» и длинный текст «Верните наши медали, они не веревки».

Я читала взрывные стихи-рассказы по схемам: одно лицо, одно действие, одна потеря. Они повторялись. Занудное в меру.

Когда люди стали выходить из зала, мы пошли за ними.