Это не итоги, это путеводитель по сделанному-2025.

Литературная критика:

Предисловие к книге Петра Ликина «Мультфильмы»;

Очерки:

Уралмаш как нимб (зин Лели Собениной о районах Екатеринбурга);

Статьи:

Бесконечный ковер: о Романе Михайлове (The Blueprint);
Будничный драматизм жизни: о романах Майкла Каннингема (The Blueprint);
Алфавит Райнера Вернера Фасбиндера (The Blueprint);
Ягненок на Бродвее: о визуальном у Питера Гэбриэла (The Blueprint);
Психоделическая принцесса: к юбилею Нины Хаген (The Blueprint);
Рецензия на фильм «Пророк. История Александра Пушкина» (The Blueprint);

Мои интервью:

Подкаст It's My City;
Интервью для Арткоммуналки;

Издательское:

Матвей Соловьев Supermodel;

Лекции:

Уктусская школа: марксизм, кибернетика, дизайн и самиздат (для «Гаража»);

Арт-проекты:

Обустройство прошлого (Башня.1911, Челябинск);
Мокрые буквы, или Коломенская метеорология (Арткоммуналка, Коломна);

Научка:

Редактура блока про «Уктусскую школу» для «Нового литературного обозрения» (в печати);
Статья «От чата к архиву: раздел критики журнала "Номер" (1965-1974)» (в печати);

Подкасты (Облако речи):

Нина Ставрогина о Туре Ульвене, точке исчезания и палеонтологии;
Нина Ставрогина о Туре Ульвене, «Расщеплении» и навязчивых мыслях;
Александр Ливергант о колкости Вулф, сомнительности семьи и утилитарности чтения;
Анатолий Рясов о Владимире Казакове, непрочитываемости и материализации времени;
Иван Соколов о Роне Силлимане, круговороте дат и классовом импульсе письма;
Игорь Гулин о великолепной неудаче советского, пределах конформизма и одержимости чужими голосами;

Редакторское:

Редактура и составление блока к юбилею Евгения Туренко в журнале Poetica;
Антология текстов Уктусской школы (составление, редактура, вступительная статья, примечания (совместно с Ильей Кукуем и Саше Шабатовской));

Написанное, но неизданное вообще:

Роман «Модельер»;
Цикл рассказов «Война и ее вне»;

Написанное, но неизданное в 2025 году:

Книга воспоминаний «Мне навсегда десять лет»;
Книга стихотворений «От слова совсем»;
Книга стихотворений «Акты воды против нас»;

Недописанное вообще с предыдущих лет:

Сборник очерков о детстве и городах;
Рецензия на «Собрание проз» Владимира Эрля;
Рецензия на книгу Эйснер «Демонический экран»;
Рецензия на фильм Letters not about love про Лин Хеджинян и Аркадия Драгомощенко;
Сборник порнорассказов;

Начатое и недописанное в 2025 году:

Пьеса «Бессмертный убыток»;
Автобиографический роман «Приходите на революцию, когда все уснут»;

Почти дописанное:

Книга о свердловском художественном андеграунде 60-80-х, ч.1. Уктусская школа.

Распад.

Наблюдаю за домашним пространством, оставшимся. Оно показывает, как работают узоры моей психики между вещами. Это повторяющиеся паттерны в динамике, неважно, в белье, на столе среди бумаг, около книг или в раковине посуды. Это всегда расчистка, каталогизация, структурирование, выблеск в ряд. Потом развал, растягивание до кривых линий, слоев грязи, неизвестных частиц. Потом снова восстановление. Баланса между распадом и чистотой не предвидится. Все равно надеюсь в работе этого механизма найти зазор, чтобы вложить ладонь и остановить переход. Чтобы вещи тихие стали.

Борис Поплавский

Рождество расцветает. Река наводняет предместья.
Там, где падает снег, паровозы идут по воде.
Крыши ярко лоснятся. Высокий декабрьский месяц
Ровный, синею нотой звучит на замёрзшем пруде.

Чётко слышится шаг, вдалеке без конца повторяясь,
Приближается кто-то и долго стоит у стены,
А за низкой стеной задыхаются псы, надрываясь,
Скаля белые зубы в холодный огонь вышины.

Рождество, Рождество! Отчего же такое молчанье,
Отчего всё темно и очерчено четко везде?
За стеной Новый Год. Запоздалых трамваев звучание
Затихает вдали, поднимаясь к Полярной звезде.

Как всё чисто и пусто. Как всё безучастно на свете.
Всё застыло, как лёд. Всё к луне обратилось давно.
Тихо колокол звякнул. На брошенной кем-то газете
Нарисована ёлка. Как страшно смотреть на неё.

Тихо в чёрном саду, диск луны отражается в лейке.
Есть ли ёлка в аду? Как встречают в тюрьме Рождество?
Далеко за луной и высоко над жёсткой скамейкой
Безмятежно нездешнее звёзд торжество.

Всё как будто ждало, и что спугнута птица шагами
Лишь затем, чтоб напомнить, что призраки жизни страшны,
Осыпая сиянья, как долго мы были врагами
Тишины и природы, и всё ж мы теперь прощены.

1931

В некоторые архетипические ситуации не веришь, пока сам не пройдешь в них. Некоторые дни назад я возвращался ночью из винного кафетерия. В пиковском квартале сходные дома и дворы, и замки. Днем там даже люди выглядят однотипно: вялые мужчины с уставшими женщинами и начинающимися детьми примерно одинаковых цветов.
Я пытался попасть домой, но замок не поддавался. Пришлось вырвать один магнитный, потом у другой двери следующий. Тут я уже подумал, что меня выселили и просто заранее заблокировали ключи. И только когда я поднялся и увидел, что перед квартирой нет десятков досок, которые я заготовил для книжных полок, то понял, что это не дом. Но, в принципе, стадии могли бы продолжаться. Я мог бы забраться в квартиру, мог бы стать чьим-то жильцом в своем-не своем доме, даже полки поставить для отсутствующих книг. Дело в силе упорства и воображении.

Думаю, поэтому я так боялся с юности «Иронии судьбы». Это же мрачная и безысходная кафкианская история. Нет разницы, какая у тебя была судьба, город, если все позиции примерно одинаковы. Просто приходи и занимай любую, нужно немножко отстоять, конечно, место, но это дело одной ночи. Весь СССР (по фильму) — набор ячеек и линий поведения, которые можно дублировать, комбинировать. Выбиться из линий невозможно. Да и сейчас как будто так же.

Во франшизе «Джон Уик» наемный убийца в отставке возвращается в дело, потому что его машину украли, а собаку, подаренную покойной женой, убили. Четыре части Уик в исполнении Киану Ривза движется по изысканным спиралям насилия. Сюжеты фильмов тупые, мотивации вялые и брутальные, разговоры нелепые. Уик — сирота, воспитанный белорусскими цыганами (себя он называет «дитя Беларуси»).

Интересно в фильмах только всё, связанное с драками и местами мордобоев. Основной автор фильма, Чад Стахелски, бывший каскадер, знаток гонконгского стиля драк: эффектные пролеты пуль, изнурительная и мощная хореография ударов, наследованное от жанра «уся» акцентирование прыжков (неправдоподобно, но еще не сказочно) и т. д.

Учитывая вышесказанное про нарратив, героев и т. п., понятно, что насилие и его распускание в разных цветочные стороны становится основным двигателем фильмов. Оно в них переходит на новый уровень значения. Во-первых, большая часть происходит в музейных или культурных локациях. Это могут быть музеи типа Лувра, ступени храмов, дизайнерски оформленные помещения в клубах, развалины римских построек, сцена с рок-концертом, антикварная лавка, библиотека.

Внутри таких помещений насилие преломляется, оно становится тем, что оживляет мертвую культуру, демузеифицирует. Скажем, дерется Уик в антикварной лавке, одной рукой разбивая витрины с древними ножами, другой метая их в головы врагов. Или на выставке современного искусства среди зеркал, где томный голос предлагает переосмыслить жизнь, переключиться в другой режим бытия. Там он убивает немую наемницу. Самый яркий пример: убийство в библиотеке. Там не просто книги метаются в крупного врага, там Уик вбивает книгу сказок Афанасьева (перед этим полистав ее прекрасные васнецовские иллюстрации) в рот своему врагу. Джон Уик возвращает культуре наконец-то действенность. Эти помещения снова обретают смысл.

Само насилие тоже изменяется. Оно одновременно избыточно, изобретательно и натуралистично. Оно на границах различных модальностей. Там много крови, пыхтения, удары визуально сильны, повреждения кровавы, оружие требует перезарядки и концентрации, врагов нужно добивать контрольным, но при этом тела движутся в секундомерном ритме, прикрывают друг друга, оттанцовывают части пространства, одни дерутся, другие игнорируют насилие. Когда убийства происходят в клубах, люди продолжают плавно танцевать, когда убийство на сцене концерта, все тоже спокойно. Насилие — это прекрасная скользящая сквозь и мимо людей энергия, могучая норма для избранных. Для тех, кто владеет ее хореографией, пластикой, понимает ее пульсацию.

Таким образом, в «Джоне Уике» насилие — это новый витальный дар, расцвечивающий инертное социальное бытие. И благодаря тому, что оно происходит при крайне неправдоподобных обстоятельствах, оно удерживается в подлинности.

*Сцена убийства книжкой Афанасьева.

/
иногда боль это боль

и фраза «как же они заебали»

летит домой

мы снова выглядываем в окно
а там ямы

и мир светится

Подоспел новый выпуск* подкаста «Облако речи».
Руслан Комадей говорит с переводчицей Анной Ямпольской — о бессоннице, ландшафте и переводе как пространстве.

В прошлом году в «Носороге» вышла впервые изданная на русском ранняя проза Андреа Дзандзотто — в переводе Ямпольской. В подкасте переводчица рассуждает о местоположении Дзандзотто в итальянской литературе, о сельской Италии и диалектах, о внешних и внутренних пейзажах, о послевоенной трагичности и астматической прозе.

Все повернулись к окнам, за которыми виднелись горные цепи с темными, скупыми, стертыми очертаниями. А в небе светили звезды — чудесная толпа, ожидавшая чего-то с трепетом и волнением.

*послушать выпуск можно также и в тг — по этой ссылке.

/
Вчера на вечере мы выступали вдвоем.

СОВМЕСТНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

Сначала читали общую поэму «На той границе горя».
В ней немного слов. Стояние. Заворот кишок. Рассказ об Анакреонте, перенесенный на спроецированные тела растительности. Всего-то финал про настольные игры. Данжен энд Дрэгонс — ужас наших надежд.

Потом отдельно ты читал стихотворения из книги «Романт: презренные лица». Там был текст про Витю и сморщенные дерева Северодвинска; текст со словами «Вот и в роще взрывались последние одежды на нас» и длинный текст «Верните наши медали, они не веревки».

Я читала взрывные стихи-рассказы по схемам: одно лицо, одно действие, одна потеря. Они повторялись. Занудное в меру.

Когда люди стали выходить из зала, мы пошли за ними.