Редко у меня время жизни существует воронкой, об которую разбиваются любые мелкие события в щепки, не затягиваясь. Но сейчас такой период происходит. Удержаться можно только в муторном действии, в пробуксовывающей открытости, в изнурительных признаниях, в рутинных делах, в стоической тупости.

Разваливается многое, домашнее, личное, рабочее, но можно занять место, где во время обвала меньше камней ударит по голове, где лучше слышно момент начала новых конфигураций. Успеть выглянуть. Узнать, когда можно выйти из убежища и начать дальше укреплять будущее, расширяясь.

Михаил Гронас

***
Лишь в свете слепящем человеческих тел вспомнишь о настоящем положении дел во всех возможных вселенных: подкожных и внутривенных

И что осень сия — осиянная родина всякого знания, но зияет сквозная дыра посреди мироздания, и никто ничего не узнает

Так почему же тебе так не хочется рухнуть в эту дыру, о душа моя, ржавая рухлядь?

Утром пресветлым хочешь быть под присмотром ветра

И под опекой

Первого встречного смертного человека

Продолжаю ковыряться в музыкальном своего детства. Пытаюсь понять, что со мной происходит, когда я в подпитии слышу песни из конца 80-х — начала 90-х. Это ощущение идеального танцпола времени, где взрослые меня принимают. Мы сидим в прошлом как в безопасном.

В прошлом месяце вернулась песня удивительного Джона Ларкина (John Scatman). Он джазовый пианист и мастер скэтов, джазовых вокализов, которые помогали ему снимать зажимы заикания с помощью интенсивных ритмических запинок в потоке музыки. Но он довольно долго возился где-то внутри джаза (классного, местами прям фри), пока не переложил свой метод под евродэнс. Тогда оно заработало всем.

В одноименном хите (Scatman (ski-ba-bop-ba-dop-bop) он делает метавысказывание: между эмансипаторными скэт-вставками он рассказывает, как ему помогает эта техника восстанавливать связность речи, музыки. Но в конце он неожиданно делает прыжок от чистой терапии куда-то глубже, говоря: While you're still sleepin', the saints are still weepin' 'cause / Things you call dead haven't yet had the chance to be born (Пока ты еще спишь, святые все еще плачут, потому что у вещей, которые вы называете мертвыми, еще не было шанса родиться).

Всем бы нам побольше таких оживающих вещей.

Перед Новым годом прохожие одеваются в подарки. Их малосилие бесценно. Каждая трата не возвращается. И ванна будет наполнена светом. Пыльно в кладбищенский Дед Мороз щелкнет по носу, и останется место для знака. Вот он висит на ветви повтором. Запах его запятой гноится. Я выхожу из дважды и делаю выбор, потому что назад.

Алексей Парщиков

Две гримёрши

мёртвый лежал я под Сыктывкаром тяжёлые вороны меня протыкали

лежал я на рельсах станции орша из двух перспектив приближались гримёрши

с расчёсками заткнутыми за пояс две гримёрши нашли на луне мой корпус

одна загримировала меня в скалу другая меня подала к столу

клетка грудная разрезанная на куски напоминала висячие замки

а когда над пиром труба протрубила первая взяла проторубило

светило галечной культуры мою скульптуру тесала любя натуру

ощутив раздвоение я ослаб от меня отделился нагретый столб

чёрного света и пошёл наклонно словно отшельница-колонна

Когда тг-канал существует годами, у него появляются свои длительности, свой тон оф войс, строгий круг очерченных тем и прочее.Периодами перестаешь чувствовать связь с ним, она гаснет, становится слепой. Ты в него пишешь и видишь: письмо не туда, для другого места. А изобрести тг-канал как бесконечно пластичное — невозможно, изнурительно. Вот и я последние недели две потерял связь. Пишешь и пишешь, а в ответ — не то место.

Тогда я и представить не мог, что однажды у меня в голове все смешается, что в наказание за невежество достопочтенный учитель словесности не раз огреет меня табакеркой. Говорят,
это обычное дело. Но неужели бабочка может опять стать личинкой, неужели то, что казалось необратимым, вдруг поворачивает вспять? Для этого достаточно отворить врата, впустить забывчивость, леность, неверие в себя, а с ними — завораживающую суету.

Пусть тысячи малюсеньких челюстей тысяч ошибок вопьются в тебя и выгрызут все, что тебя наполняет, иначе ты, лакомая мякоть мыслей и знаний, постепенно превратишься в ненужное ископаемое. А после забудь обо всем, забудь, что тебя тревожит, окончательно исчезни.

Андреа Дзандзотто, перевод Анны Ямпольской

/
«я не знал что так получится»

на моих написано небесах

только это ветер-разлучница
еже писах

читали все языки себя:
лакомые, жданные,
потомственные

потом потомство произвели
безостановочное

из стали