ххх

Я живой надеждой живу,
я рассчитываю на траву.

А всего-то умеет трава,
низкорослый зеленый народ,
поглощать СО-2,
а взамен выделять кислород.

Остальное – житье-бытье.
Снег придавит, а град прибьет,
сапоги истопчут ее,
но весною она взойдет.

По расстрелянным городам,
по откосам мертвой реки,
и по танковым тяжким следам
пробиваются стебельки...

С нами ненависть, с нами страх,
с нами мщение – под расчет.
Но в чернобыльских ржавых лесах
все равно трава подрастет.

Исступленья полны слова,
гнева – тысячи мегатонн.
Но вовеки права трава,
пробивающая бетон.

И по краю смертного рва
непреклонно она растет,
поглощающая СО-2,
выделяющая кислород.

Я последней надеждой живу.
Я рассчитываю на траву.

ххх

Ты спрашиваешь – как дела. Дела пошли на лад.
Когда они туда придут, я буду очень рад,

поскольку помню времена,когда мои дела
худы, бледны, нехороши стояли у стола.

Они толкались и дрались чумазою толпой,
и я как будущих орлов кормил их сам собой.

Теперь я с гордостью гляжу, как важно – там и тут –
уже отдельно от меня дела мои идут.

Когда они придут на лад и станут жить в ладу,
волнуясь, радуясь, спеша, я в гости к ним приду.

Они посмотрят на меня и спросят – кто такой,
вот этот странный человек, и лысый, и седой?

И я вернусь к себе домой, усядусь у стола,
и напишу тебе письмо, отвечу – как дела.

ххх

Я прислушаюсь, дрогну, пойму и с ума сойду,
ибо это играет оркестр в городском саду.
Над зеленой, холеной, над стриженою травой
это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.

Элегантный оркестр в огнях с четырех сторон,
в черных фраках и бабочках – праздничный след ворон.
И послушная палочке кружится на траве
сумасшедшая нищенка с перьями в голове.

Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.
Это надо же, господи, - все-таки догнала.
Через три континента над прозеленью морской
долетела, нашла и качается вниз башкой.

Да какое мне дело, подумаешь – наплевать.
Это девочка пела, учившая танцевать.
И старуха, приплясывая, видит наискосок
сумасшедшего лысого, плачущего под вальсок.

ххх

Улыбнись, моя радость, поговорим о любви,
пока над нами курлычат косяки перелетных ракет.
А у нас с тобой всей авиации - ласточки и воробьи,
а у нас с тобой никаких флотов да и армий нет.

Улыбнись, мое счастье, и смотри на меня, смотри,
не отрывая любимого взгляда, пока они жгут и лгут,
мы у этого века, к сожаленью, живьем внутри,
он безжалостен и спокоен – никуда они не убегут.

Улыбнись, моя радость, их ненависть – черный дым,
да, его не уносит ветром, здесь тысячу лет – война.
Я люблю тебя, дорогая, мы их не победим,
но и они не опустят нас в подвально- подлетные времена.

Улыбнись, мое счастье, поговорим о любви,
покуда подводные лодки прицеливаются из глубин.
Нас с тобой только двое. Но ласточки и воробьи,
и киты, и дельфины, и кони, и все, как один...

ххх

Итак, создается тройная уха.
Сначала берется шпана, чепуха,
нахальная злая рыбешка.
Ее посоли, поперчи, отвари,
и вылови ложкой, и в кучку свали,
и насухо вылижи ложку.

Потом добавляй понемногу огня,
чтоб крупная рыба , весь дух сохраня,
сварилась, но не развалилась,
а чтобы светилась уха изнутри,
моркови добавь и чеснок разотри,
смотри, что неярко светилась.

Готово. Сварилась. Но все-таки ты
обязан быть выше голодной тщеты,
жратвы, суеты, нетерпенья,
ведь дело не в том, чтобы скоро поесть,
тройная уха – это высшая честь,
искусство на уровне пенья.

И нужен особый жестокий талант,
когда уже миски стоят на столах,
и солнце стекает по склону,
вторую уху из котла отцедить,
убавить огня и уголья разбить,
и третью варить непреклонно.

Пора! Запевай, мой веселый с олист,
Последняя рыба в охотку солись,
варись, шевелись и усердствуй,
а красного перца каленый стручок
до самого сердца тебя пропечет,
прогреет до самого сердца.

Вот так создается тройная уха.
Вот ложка берется, чиста и суха.
Вот хлеба краюха такая.
Вот лодка у берега молча стоит.
Вот небо далекую тучу таит.
Вот море к ногам подступает.

ххх

Жестокость с сентиментальностью обитают в одном наборе.
Голливуд с Болливудом. И детки у них подстать.
Основные идеи века легко прочесть на заборе,
но для этого вряд ли стоит учиться писать и читать.
История горизонтальна. И хотя в тектонической сфере
движение плит вынуждает Гималаи вздыматься вверх,
Но зато и товарищ царь, ботающий по фене,
в золоченых кремлевских залах рушится в семнадцатый век.
Чудо-время, чудо-планета мужчин обращают в женщин,
таракан, ползущий по Марсу, транслирует чудо-весть.
Людей, несомненно, больше, идей, несомненно, меньше,
все боги мифологичны, но дьявол, конечно, есть.
По поводу демографии не стоит впадать в отчаяние,
беременных очень много, но зато известен пластид,
как средство от несправедливости, бедности, одичания,
а также богатства, сытости, и всего, что аллах не простит.
И уж если ракеты с востока вонзятся в их небоскребы,
а оттуда ответно шарахнут в разгулявшийся кремлестан,
после встречи двух гуманизмов не останется даже злобы,
даже просто камней и палок для людоедов всех стран.
Беспокоят права человека, счет в футболе, свобода народа,
ваша склонность к пению хором, словарный запас вождей...
Но все-таки нет на свете ничего важнее погоды,
господствующей над миром и до, и после людей.

ххх

На Платоновском молу варят черную смолу.
Ветер сбрасывает в море золоченую золу.

Солнце, адская жара, жар небес и жар костра,
обожженными бортами ждут шпаклевки катера.

Ты кипи, смола, кипи, ты терпи, котел, терпи,
ты, матросик полуголый, пошевеливай – не спи.

На молу лежит вельбот, переломан левый борт.
ни на что уже не годен, на дрова теперь пойдет.

Жил ты, плавал- путь один- алый пламень, черный дым...
От золы веселый дьявол стал седым, совсем седым.

Черный дым столбом стоит, чайка черная парит,
там другой котел на небе адским пламенем горит.

Два огня и два котла, и кипит, кипит смола,
облака летят по небу золотые как зола.

«Из них ослабнет кто-то – и небо упадет.»
Александр Городницкий


Небеса не упали. Земля не ушла из-под ног,
ибо в каждой метафоре кроется тайный подвох.

Осыпается миф. Известковая крошка летит
из вагантов, галантов, атлантов и кариатид.

Глинобитным мирам исчезать, ничего не успев,
но шумерский мотив затвердив наизусть нараспев.

Он уже и не слышен под гоготом новых племен.
Перемена времен. Перемена имен и знамен.

Как потоп, как набег. – развеселый вселенский побег
в электронный, нейтронный, компьютерный каменный век.

Их глаза и экраны затянуты льдистой слюдой...
Мы и сами пришли не с одной, так с другою ордой,

где последний из беглых настигнут, пленен и клеймен,
погибоша как обры под натиском новых времен.

Перемена времен – так гласят письмена в небесах,
так пустыни шуршат в беспощадных песочных часах,

так горчайшее знанье за горло берет в оборот,
уходя вместе с нами в разряд метаморфных пород.

ххх

В провинциальной галактике под названием Млечный Путь,
в ее захолустном, пустом , оторванном рукаве,
есть планета, имя которой вспомни и сразу забудь,
но зато там можно бегать босиком по траве.

К моменту Большого Взрыва она опоздала зря,
все же успев возникнуть - пускай в последнюю треть.
Кроме нас тут живут озера и большие моря -
достаточно, чтобы плавать и радоваться. Или радоваться и смотреть.

Конечно, нас увлекают морские и игральные карты,
хотя любая дорога к успеху опасна и далека.
А лучше всего на этой планете ее закаты –
не закаты цивилизаций, а просто вечерние облака.

В общем, как-то освоились – от получки и до получки,
тишина вокруг , бездорожье, даже на Луне ни души.
Быть может, в других галактиках было бы нам получше,
вот они и восходят в небе по ночам в нашей глуши.

1.
Над Петроградом в белых небесах
стоит луна, от ужаса дрожа.
Адмиралтейский ангел на часах
опять проспал начало мятежа.
Ночной патруль. Матросская проверка.
Дверь хлопнет за спиной.
На саночках серебряного века
да с горки ледяной.
Попомнишь эту горку удалую –
с раската в снег да в грязь,
от стужи,
смерти
и от поцелуя
лишь муфтой заслонясь.

2.
Никто не прав. Ни здесь, ни на орбитах
холодных звезд.
Наш путь из трилобитов в троглодиты -
уныл и прост.
Черным- черна от злобы и пожара
за нами степь.
Мы все, что помещается в гитару,
успели спеть.
И только запах, горький и отвратный,
сгоревших трав,
он говорит, что нам пора обратно.
Никто не прав.

3.
Не нужно пророчеств. Но там, вдалеке,
под дождиком редким
ты будешь слова выводить на песке
случайною веткой.
Нездешним богам и чужим берегам
досталось под старость,
но тех, кто умел прочитать по слогам,
уже не осталось.
И только встревоженный хищник лесной,
почует – и страшен, и жалок –
не век ледяной, не прицел за спиной, -
- слабеющий запах фиалок.

ххх

Матрос разбитого корабля,
захлебываясь в кислой воде,
еще прошепчет – земля, земля –
зная, что земли никакой нигде.
Он слышит, что снизу, из темноты,
его настигает подводный гул.
На все ваши конкурсы красоты
следует приглашать акул.
Онемевшими пальцами шевеля,
он к волне, к последней любви, приник,
может, где-то во мраке и есть земля,
но гораздо ближе острый плавник.
Мягким властным изгибом волну рубя,
не спеша, но помня – еще быстрей! –
Большая Белая догонит тебя -
королева южных морей.
Нет земли нигде – но звезда вдали,
но предсмертное небо стоит стоймя,
где циклон опрокидывает корабли,
острозубых красавиц во тьме кормя.

ххх

Море горит зеленым, красным,
белым и голубым огнем.
Обычно это происходит ночью,
но иногда случается днем.
Не салют, не фейерверк, не праздник,
не зороастровы степные костры,
не то, что балуется море и дразнит
лунных морей сухие миры...

Евглена зеленая пятому классу
объяснила – это цветет планктон,
бульон, плавучая биомасса.
( Синий кит достигает шестидесяти тонн.)
Напитавшись этим морским пожаром ,
киты уплывают куда-то на юг,
стадами, поодиночке, парами, -
плывут под водой и поют,

чтоб оборвать - мгновенно, вместе, -
плавный, долгий плывущий стон,
а спустя полгода вернуться в песню –
на ту же ноту и в тот же тон.
Над обрывом огромные звезды дышат,
купол держит слабый мерцающий ритм.
Даже если море понимает и слышит,
море занято – море горит.

Черное - зеленое и голубое,
в белом разгуле, в красно-синей шальной гульбе ,-
откликается звездам, приемный покой над тобою
адресует каждый укол и упрек тебе.
Звезды помнят свой ритм. Влажный пламень коснется руки.
Море горит. Киты уплывают, трубя.
И не ты выбираешь длину строки.
Она настигает тебя.

ххх

Гвельфы и гибеллины – политическая возня,
в муниципальных архивах и не такое хранится.
«Божественная комедия» писалась на злобу дня,
потом для нее отлили серебряные страницы.
Обилие хищных животных. Флоренция – это рысь.
И пятна на рысьей шкуре от средневековых споров -
светская власть иль папская... Мгновение – повторись!
Восемь веков не сходят чумные следы узоров.

Поэма вполне актуальна, особенно в наших местах.
где папа и император не спорят, а совпадают,
где в народе царит ликованье, переходящее в страх,
громко рыдают от счастья,тихонько от страха рыдают.
Дело, конечно, не в этом, восемь веков - не срок.
И не в том – о чем и зачем – сочинял стихи Алигьери.
Теперь о его поэме написано больше строк,
чем те, что в ней уместились. Раз в десять, по крайней мере.

Комментаторы обозначат - где гвельф, а где гибеллин,
кто в аду, и в каком ряду, и в какой из частей поэмы.
При этом никто не помнит – в одной из русских былин
давно живет персонаж – воплощение сей проблемы.
Происхожденье сомнительно. Хазар, а может еврей.
Повстречав его на дороге, считай, ты уже покойник.
В сегодняшнем нашем тексте интересно, что он Соловей,
и, судя по качеству свиста, не важно, что он Разбойник.

Злоба довлеет дневи. Считаете – кто, и с кем,
и тот - холуй у тирана, а тот - на смерть за свободу.
Но дело, поверьте Данту, только в качестве наших поэм,
а вовсе не в нашей злобе, истаивающей сквозь годы.
Злоба дня увлекает.Но этот костер прогорит.
Уже через полстолетия никого не сразить сюжетом.
Образуют жизнь интонация, энергетика, страсть и ритм,
И все соловьи и данты прекрасно знали об этом.

ххх

Четвертый раз полоумный жасмин
расцвел в этом году.
Вероятно то, что случилось с ним,
вам не стоит иметь ввиду.
Дерзкий запах безумья – зима, не зима –
наплывает, дразнит, растет...
И саму возможность – сойти с ума –
вам не следует брать в расчет.

Ибо сущее создано вам подстать,
и грядущее – прозапас,
океан, чтобы плыть, небеса, чтоб летать,
и земля, чтоб насытить вас.
И когда вы поймете, что мир прост,
и доступен, и объясним,
над зеленым берегом в полный рост
в пятый раз полыхнет жасмин.

ххх

Жизнь талантлива, поскольку она коротка.
Жизнь назойлива, поскольку прет изо всех дыр.
Жизнь слепа и глуха, ибо самая золотая строка
ничего не изменит в мире и не сможет спасти мир.

Остается галдеть и гадать – кто ты и где ты...
А ты просто кот господина Шредингера – мертв и одновременно жив.
Достоверных ответов нет. Достоверны любые ответы.
Правдив любой приговор, который также и лжив.

Так что сиди-гляди на иссиня мятущийся бред,
который – поближе к берегу - похож на равнодушно зеленую быль,
и даже то обстоятельство, что тебя уже как бы и нет,
не может служить доказательством, что ты был

то ли смыт волной,
то ли занесен песчаной пургой
на другой стороне планеты,
на другой стороне, на совсем другой...

Евгению Голубовскому

1.
Нас принесла волна в смутные времена,
где совместить невозможно лица и имена.
Как из-под толщи льда в антарктические года –
легко угадать звучанье, но значение – никогда.
Будто бы на родном, но совершенно ином,
не то на старославянском, не то на новоблатном.
Что ж, помолчи со мной, старый товарищ мой,
на языке молчанья нас позовут домой.

2.
Города, расположенные по краям земли,
погружаются в море, тонут как корабли. –
финикийские, греческие, сарматские города –
и ни праздновать там, ни пьянствовать никому никогда.
Ибо масло давно прогоркло, прокисло вино,
да и самим амфорам, в сущности, все равно,
в каком году и с какой задачей
их извлекут из моря, похваляясь удачей,
и лишь наверху, под телекамерой извне
обнаружат, что истина, к сожалению, не в вине.
И похоже все, извлеченное из глубины,
не сохраняет ни вина, ни масла, ни даже страны,
и что все наши – когда-то любимые - города
погрузились на дно, их покрыла вода
наших – когда-то любимых – морей,
и северный ветер – когда-то Борей –
охлаждает лица, прилетев издаля,
матросов погибшего корабля.

3.
Сквозь мелкую рябь воды кто бы увидеть смог
жизнь в плюсквамперфекте, легкий ее дымок...
Словно в детской присказке растворяется под водой
то, что было победой, обидой, бедой, -
Улицы, лестницы,белый огонь в ночах,
позабытые руки, все еще лежащие на плечах,
и на все, чем жил, что успел, что уже сотворил,
опускается плотное темное облако – это ил,
чтоб потом батискаф прожектором с океанского дна
считывал то ли мелкие горочки, то ли бывшие письмена,
на каком языке? – Олхой или санскрит? –
специалист опознает, но никто так не говорит.
Города уходят на дно, их кварталы кутает ил,
В темной улице шастают рыбы, а эту улицу я любил.
Там, светясь,колышется память - теченье ее шевелит.
Извините нас, доктор Вегенер, угадавший тектонику плит.
И когда океанский цунами извергает глубинный свет,
это вовсе не к нам, не с нами, нас давно уже нет.

ххх

На привольных, на фривольных, сердобольных островах
не бывает недовольных, даже если дело швах.
Ибо каждые полгода (регулярно, что ни год)
наилучшая погода вместо лучшей настает.
Там проклятые вопросы порешала вся страна,
там бананы и кокосы созревают у окна,
там любая нефертити и доступна, и жива,
и какие захотите - воля, доля и права.
Там играют в чет и нечет над морскою синевой,
проигравших обеспечат словом, кровом и жратвой.
И усвоил каждый школьник много лет тому назад,
что бермудский треугольник – это, в сущности, квадрат,
в нем порядок и наука, тихий мир и сытый рай.
День пройдет - такая скука, хоть ложись да помирай.
Ну, а если ищешь бури, ты свободен – удирай,
то ли в небо, то ли в море, кого хочешь выбирай.
И никто тебя не смеет, извини, гонять взашей.
Океан вдали синеет, водка льется из ушей...

А у нас – зима, невзгода, жуткий ветер сквозь пальто,
друг народа, враг народа – для народа ты никто,
неизвестный и не местный, белый, красный, голубой,
и ужасно интересно, что тут сделают с тобой.

ххх

Звезда морей – из серого песчаника
часовенка над горечью морской –
изгнанника укрыть, утешить странника,
скитальцу и страдальцу дать покой.

Но там, вдали,над черными проливами,
над лежбищем погибших кораблей,
над ржавыми, пустыми, молчаливыми
она еще горит – звезда морей.

Она летит над стылыми фиордами,
над островами ледяных полей,
над временем, когда мы были гордыми,
над беспощадной юностью моей.

И в поздний час прощального безмолвия
она одна проводит нас домой –
над темными сомкнувшимися волнами
уже не за кормой, а над кормой.

Холодные подводные течения,
забвения последняя печать...
Нам никогда не вымолить прощения -
нас в этом море некому прощать.

xxx
Над берегом морским осенний день сломался,
но несколько часов он был еще хорош
в той дымке голубой из чудного романса,
где лжи ни капли нет и правды ни на грош.

Известны все дела, да спутаны причины,
отчетливы следы, да смутны голоса.
И в дымке голубой почти неразличима
меж небом и водой прямая полоса.

Пока еще тепло – сиди, гляди и грейся,
порадуйся сейчас – не жалуйся потом,
на берегу морском под одиноким рельсом
черт знает для чего вколоченном в бетон.

Вот ветер облака старательно листает,
откинет, прочитав, погонит за моря.
Что в дымке голубой колеблется и тает?
Вгляжусь когда-нибудь – а это жизнь моя

ххх

Никому не важны, не должны, не нужны
кроме той – позабытой и мягкой – волны,
вдруг прихлынувшей с юга,
и на узеньком пляже меж рыжих камней,
средь шипенья и пенья – на тысячи дней
нас качнувшей друг к другу.

Это утро – лишь память, обманка, дурман,
где редеет туман, уходя за лиман,
и блестят над обрывом оливы,
зажигается солнце в оконной слюде,
и дельфины вскипают на сонной воде,
разгоняя ставрид по заливу.

Как горька эта связь меж тобою и мной,
и отхлывшей в море случайной волной,
и тревожными дикими снами,
И мучительным бредом, в котором волна
через сотню морей, через все времена
шла по следу за нами.

Этот бред, этот свет дочитав по слогам,
нам уже не вернуться в своим берегам,
к счастью, утру, туману...
В неожиданном море , возникнув со дна,
нас узнает забытая нами волна
и вернет океану.

ххх

Небо – черное с золотым.
Золотое – огонь, и черное – дым.
А пчелы не могут летать в огне.
Мне придется помнить об этом дне.

По всему побережью горит жилье,
люди, леса, лесное зверье.
Но пчелы не могут летать в огне.
Мне придется помнить об этом дне.

Искра летит как метеорит
над красной дорогой – гудрон горит.
Но пчелы не могут летать в огне.
Мне придется помнить об этом дне.

Пчелы за взятком летят поутру,
не желая знать про огонь и жару,
они и про гибель знать не хотят,
они к любимому лесу летят,

и с лету врываются в ту черту,
где они взрываются на лету.
Нет, пчелы не могут летать в огне.
Мне придется помнить об этом дне.

Об этом дне. Обо всех, что во мне,
где ненависть плавит людей в огне,
где черная злоба гуляет в дому –
живое не выживет в этом дыму –

и ты умираешь с каждой пчелой,
летящей на гибель над черной землей.
Ибо пчелы не могут летать в огне.
Мне придется помнить об этом дне.