На этой дороге единственный дом,
где ключ на пороге находят с трудом.

Безглазые лица, одежда до пят,
трещат половицы, и двери скрипят.

Кто темен, кто светел, - уж как довелось,
но вход незаметен, а выход – насквозь.

По шатким ступеням, где выход – насквозь,
пришли поколеньем, уходим – поврозь.

Эта незамысловатая песенка была
сочинена пятьдесят пять лет назад.
Почему-то вспомнилась.

ххх

Мы проиграли эту войну.
Мы были обречены.
Эту войну. И еще одну
задолго до этой войны.

Перед тобой лишь последний бой,
праздновать - умирать.
Кто это выдумал – будто любовь
может не проиграть?

Кто это выдумал – будто добро
может не отступить?
Самый веселый твой эскадрон
насмерть полег в степи.

Багровое небо стоит вдали,
твои города пусты.
Последняя доля твоей земли –
та, на которой ты.

И только один отчаянный взвод,
бешеные сердца,
вот он залег посреди болот,
держится до конца.

ххх

А когда из моря вдали растут
серебряные цветы,
им, быть может, вовсе не место тут,
но это идут киты.

Потому что июнь, предчувствие тьмы
ощутимо в любом углу,
а в местах, где июнь – начало зимы,
следует плыть к теплу.

Вот они и движутся пред тобой –
и темна спина, как волна,
вот они качаются как прибой,
высота и вновь глубина.

Вот они поют, уходя от беды,
каждый выдох свой наделя
мимолетным блеском живой воды,
россыпью хрусталя.

ххх

Олененок в карстовой пещере –
– камнем в камне поперек стены,
как приговоренный к высшей мере
темноты, забвенья, тишины.
В позднем ледяном палеолите
сорок тысяч лет тому назад,
гении забвенья, сохраните
осторожный и тревожный взгляд,
там, куда и солнцу не пробиться,
в непролазном гибельном углу
олененка дерзкое копытце
пробует холодную скалу.
Может быть, не в Лувре, и не в Прадо,
не в сиянье славы, не в тщете,
все же есть у гения награда –
под землей, на камне, в темноте.

ххх

Хорошо бы, чтоб нас позабыли –
уж какие ни есть –
кто мы были, и как мы любили,
как мы выжили здесь.

нашу смесь перепуга с отвагой,
нашу робкую нежность до слез,
нашу дрожь перед белой бумагой,
перед морем и горем внахлест.

А сводить с нами счеты не надо,
лгать не надо ни там, ни тогда.
Это высшая мера пощады –
позабудьте про нас, господа.

Памяти Евгения Голубовского

Он плыл, рассекая выси,
блестя нездешним загаром, –
наверное – из Тбилиси,
быть может, от Гиви с Нодаром –
и мир был ничуть не тесен,
и звук был почти неслышен,
и отзвук грузинских песен
летел вслед за ним по крышам .
Мы все – из памяти в небыль,
далеким мотором вторя
и флейтам светлого неба,
и скрипкам темного моря.
Над краешком, над границей,
над белой чертой прибоя,
над желтым песком страницы,
написанной нам с тобою,
где тихим звоном оливы
меж небом и морем плыли.
Где все еще были живы.
Где мы еще живы были.

Болото

1.
Здесь никто ни с кем не враждовал,
здесь тогда ледник существовал.
Ну, какая может быть вражда
под шестиметровой толщей льда?

Тают, отступают ледники,
исподволь стекают ручейки,
а потом и реки - напролом,
становясь где Камой,где Днепром.

Бурый камень помнит - как возник,
Как, растаяв, кончился ледник,
нам оставив свой ночной оплот -
темень партизанскую болот,

да озер мерцающие сны,
съеденные мохом валуны,
что хранят во времени ином
ледниковый ледяной геном.

2.
Эти топи, эти тропы,
заболоченная гать...
Нет, не надо нам Европу
воевать и рифмовать.
Здесь и дедушка в окошке
на прогалинке лесной,
здесь и барышня с лукошком,
с желтой ножкой костяной...
Нет, не сгинул, нет, не вымер
древней силою вещей
всеболотный хор кикимор,
дирижер у них - кащей.
Вся сволота – по болотам,
и не смей глядеть им вслед
все семьсот... семьсот - чего там?
То ли – верст... А может - лет..

З.
Гляциолог, что знаком с европейским ледником ,
говорит, что жив курилка, только действует тайком,

что монгольская орда без особого труда
доскакала до морены, где исчезла без следа,

что в конце другой войны посреди другой страны
вдруг остановились танки, серые как валуны,

их несло издалека сквозь прошедшие века,
где империю кроили по лекалам ледника.

Он сказал, что наперед климат справок не дает –
ни когда ледник отступит, ни когда опять придет,

что под толщей новых льдин тут не пикнет ни один,
а глобальных потеплений не дождешься до седин.

Он сказал, большой изъян есть у приполярных стран,
где заведует погодой Ледовитый океан.

Слишком принципы просты – потому мечты пусты,
но уж там, где есть болота, нету вечной мерзлоты.

4.
Изготовленье царей
из лопнувших пузырей
гарантирует их доставку
от дверей до дверей.

Это случалось и встарь –
хмырь попадает в хмарь,
был холуй и опричник,
смотришь как будто царь.

Там у болот внутри -
смрадные пузыри,
вот из них и всплывают
завтрашние цари.

Что там булькает тьмой –
чумой, тюрьмой, кутерьмой, -
нежитью над болотом
куражится перегной.

ххх

Он приснился мне – в бульварном скверике
опустелый темный пьедестал,
где поэт от злобы, от истерики,
от вранья и глупости устал...

Варварские жадные мечтания -
к счастью конвоировать народ,
прискакав, снести до основания,
и отстроить все наоборот...

Вновь она - эпоха затемнения.
Скуден мир. И ночь над ним скудна.
Поглядеть на город с сожалением
и уйти в иные времена.

Бедный город, выдуманный заново,
не сберегший на своем веку
ни строку под веткою платановой,
ни волну, литую как строку.

ххх
Геология – наука оптимистов.
Мир – на первый взгляд – коварен и неистов,
но взгляни в его придонные слои –
все обычно, все привычно, все свои.

Чьи-то хрипы перед смертью, чьи-то стоны –
только ржавые песчаники девона,
так же сыплются в огонь иных ночей
кайнозойские обломки кирпичей.

Метаморфные, но все еще живые,
ляжем кольцами в цепочки пищевые,
после – в глины, красной глиною перми,
плохо помня, что мы видели людьми.

ххх

Небо темной тревоги, небо тайного непокоя,
иллюзион созвездий, где рука жонглера крепка.
Вероятно, эти ребята знают нечто такое,
что предоставляет им право подмигивать свысока.

В обломках древних галактик, в кометах, метеоритах,
в потоках межзвездной пыли – а что мы делаем здесь?
С летящим пространством и временем мы связаны только ритмом,
маленькое, но чудо. Или странная честь.

Хотя у надменной вселенной свои загадки и игры,
чьи распорядки и правила нам не разрешены,
но все-таки нас , что ни полночь, пронзают звездные иглы,
мы пленники тех же ритмов, мы - дети любви и волны.

ххх

А если и впрямь вернуться волной –
строкой среди равных строк , –
блеснув и плеснув морской сединой
на ржавый крутой песок,
на стыках границ в разводах страниц -
чужая струнная весть,
и красные клювы внезапных птиц
не в силах ее прочесть.
Морская трава, подсохшая прядь,
ракушечный бред стиха,
по струйке, по ниточке разобрать -
там легких пеплов труха,
погибших медуз распад голубой,
забытой любви слова,
где над тобой и перед тобой
смыкается синева.

ххх

Этот город странной славой не польщен и не смущен,
вулканическою лавой был он в юности мощен,
эти синие ступени, неистертая плита
помнят профили и тени – вам, ребята, не чета...
Тайный жар, пора другая, но и после всех веков
эти плиты обжигают шутников и босяков.
И никто не угадает, как легенда коротка,
ибо Черное впадает в Средиземное пока,
где стоит среди безумий для острастки дуракам
небольшой вулкан Везувий, очень маленький вулкан.
И колеблются, синея, под защитою небес,
Геркуланум и Помпея – побратимы всех Одесс.

ххх

Я, конечно, неправ. Да и ты неправ. И никто не прав.
По реке Енисей днем и ночью идет молевой сплав.

И тела деревьев плывут, покачиваясь на мелкой волне,
мимо темной тайги, шелестящей над берегом в тишине.

Это снится мне, это мнится мне наяву,
как плывут их тела, плывут облака, да и я плыву.

И никто – ни я, ни ты - вовсе не виноват,
что убитые сосны несет в океан , в ледовитый ад,

в сизый паковый лед, стерегущий свои моря.
А за дальними льдами лесовозы стоят не зря.

Там стальные крючья, адский конвейер, доходнейшая из статей.
Эти крючья ловят деревья почище любых чертей.

А мореное дерево - веселейшая из облав ...
По реке Енисей идет молевой сплав.

Мне все чудится – сбудется презрительный этот расчет –
лет за тридцать забудется. А будущий подрастет.

ххх
Что остается – грезить о былом
да греть ладони над погасшей славой...
Но старый тектонический разлом
вдруг содрогнется, наполняясь лавой,
и за ночь вырастают острова,
меняя океанские теченья,
и в словари ушедшие слова
приобретают новые значенья.
Все плавится, все платится сполна,
вода темна, непостижимы речи,
и на песке вливается волна
в глубокие следы нечеловечьи.

ххх

«Пусть вьюги заиграют и пепел унесут...»

Давид Самойлов.


Во времени своем как точка в янтаре,
как строчка в отрывном стенном календаре,
но за рекою Стикс, с монеткою во рту, -
спросите у меня – я море предпочту.

Там ветер над волной, теченья в глубине,
там сизый пепел мой качнется на волне,
волна своим крылом пригонит влажный ком
под мшистый волнолом – медузам на прокорм.

Под донышком небес над головой морей
едва заметен срез закатных янтарей
Как поздний блеск любви – его лучи легли
на паруса вдали , на небеса вдали.

Осенний шторм сорвет последнюю печать
и станет кислород над берегом качать,
а под шальной прибой не все ли мне равно –
монеткою на дно, дымком в твое окно...

ххх
Сигнальный знак, оброк, цветок в чужой руке,
Он вспыхнет между строк – в безводье, на песке,
пустынный суккулент, всю эту сушь прости,
чтоб ночью – под рассвет – возникнуть, расцвести.
Окликни , позови, пока рассвет багров,
закон второй любви внезапен и суров.
Плоды его горьки, цветенья коротки,
закон второй строки – багряные пески.

ххх
Ограблена, унижена, разбита –
все это так. Но в сумерках побед
все жертвы победившего бандита
с презрением глядят ему вослед.

ххх

О, дивный край, где на углу Дальницкой
(давным-давно, в одну из прошлых эр)
гулял в Одессе Шая Кропотницкий –
неряшливый глухой миллионер.

Искал он управителя конторы,
чтоб дедушка и папа были воры.
Недоумением натешась всласть,
он пояснял свои смешные взгляды –

мне нужен тот, кому уже не надо,
чьи дед и папа все смогли украсть.
Интеллигенты в первом поколеньи
у Шаи вызывали подозренье.

ххх

Во вскормленном на крови
мире – прежде и впредь –
кроме как о любви
не о чем больше петь.

И неспроста прибой
в радужную дугу
нам очертил с тобой
место на берегу.

Да и не зря волна
плавно утишит прыть
в полночь, когда должна
все поцелуи смыть -

лунного серебра
страсти темный ожог...
Вот и пришла пора
морю вернуть должок.

Вновь – на круги свои –
все, что были должны –
нашу долю любви,
нежности, тишины.

xxx

Как отражение, как повторение
звездная росыпь плывет по реке
Темная лодочка стихотворения
смутно колеблется вдалеке.

Скользкие ребра рыбачьего тузика,
крупные капли стекают с весла.
А содержание музыки – музыка,
Истолкованья – не наши дела.

Берег расписан огромными ветлами,
ветлы везде да и звезды везде,
длинными в речке зелеными метлами
ветлы качают звезду на воде.

Птичье над речкой прицельное зрение,
в травах и глинах увязший баркас,
темная лодочка стихотворения
не обязательно знают о нас.